Проданный!

***

Тяжелая тишина в комнате висела несколько секунд, пока Хёнджин ждал.Под одеялом, где скрылся Феликс, слышалось лишь прерывистое, сдавленное дыхание. — Котёнок, — голос Хвана смягчился, но в нём всё ещё звучала непреклонность. — Я не буду злиться. Но я должен знать, что происходит. Ты боишься меня? После всего? Из-под края одеяла медленно выплыло бледное лицо, глаза блестели от навернувшихся слёз стыда. Ушки были прижаты так плотно, будто пытались исчезнуть. — Н-нет... не страха, — прошептал Феликс, глотая воздух. — Это... это просто случилось. От твоего прикосновения. От того, как ты обнял. Я... я не контролирую. Тело... оно реагирует само. Мне стыдно. Он выдохнул это признание и снова попытался спрятаться, но Хёнджин не дал, мягко, но твёрдо оттянув одеяло от его лица. — Стыдно? — Хван повторил слово, как бы пробуя его на вкус. В его взгляде не было ни насмешки, ни гнева, только сосредоточенное понимание. Он снова вспомнил недавнюю течку, хаос, боль. Тело Феликса, пережившее такой стресс, теперь могло реагировать на любое интенсивное внимание сломанным, гипертрофированным образом. Это была не похоть. Это была уязвимость. Последствие. — Тебе не должно быть стыдно, — наконец сказал он, и его большой палец осторожно провёл по мокрой от слёз щеке. — Но это... неудобно. Да? Феликс, не в силах выдержать взгляд, кивнул, уставившись в одеяло. Хёнджин на мгновение задумался. Он мог бы оставить всё как есть, заставить Феликса справляться самостоятельно. Но что-то — та же самая странная ответственность, что заставила его сидеть у кровати неделю, — подтолкнуло его к другому решению. — Ладно, — тихо сказал он. — Давай решим это. Быстро и без лишнего. Чтобы ты мог спокойно спать. Его движения были практичными и удивительно нежными. Он не стал раздевать Феликса, лишь отодвинул одеяло и устроил его так, чтобы не причинять дискомфорта. Его собственная рука была тёплой и уверенной, а действия — быстрыми, эффективными, направленными лишь на одну цель: снять физическое напряжение, которое мучило Феликса. Он делал это молча, сосредоточенно, наблюдая за лицом омеги, которое постепенно теряло гримасу стыда и страха, сменяясь облегчением, а затем и глубокой, почти болезненной усталостью. Когда всё было кончено, Хёнджин легко подхватил Феликса на руки — тот даже не сопротивлялся, его тело обмякло, а глаза были полузакрыты, — и отнёс в соседнюю ванную. Там он посадил его на край раковины, сам встал на колени и тщательно, с помощью тёплой воды и мягкого мыла, отмыл его, смывая все следы случившегося. Он делал это с такой же методичной аккуратностью, с какой неделю назад наносил мазь на шрамы. Феликс сидел покорно, положив голову Хёнджину на плечо, его дыхание стало ровным и глубоким. — Всё, чисто, — констатировал Хван, вытирая его большим пушистым полотенцем. — Как новенький. Он отнёс Феликса обратно в кровать, уложил и накрыл одеялом. — Спи. Я скоро. Сам Хёнджин отправился в главную ванную. Душ он принял один, под почти обжигающе горячими струями, пытаясь смыть с себя не грязь, а остатки странного, смешанного дня — заботу, усталость, досаду и это новое, щемящее чувство ответственности, которое он всё ещё не мог назвать. Вернувшись в комнату Феликса, он застал его уже спящим, но, видимо, неглубоко — ушки дрогнули на звук шагов. Хёнджин, не задумываясь, подошёл к большому шкафу-гардеробной, встроенному в стену, и распахнул его. При свете ночника он спокойно, не спеша, переоделся перед кроватью, сняв халат и надев просторные тёмные боксеры и чистую футболку. Он чувствовал на себе взгляд, но не оборачивался, давая Феликсу это скромное право наблюдать. Затем он подошёл к кровати, откинул одеяло и лёг рядом, сразу притянув к себе тёплый, пахнущий чистотой комочек. Феликс инстинктивно прижался к его груди, устроив голову под подбородком. Никто не сказал ни слова. Только вздох облегчения, вырвавшийся у Феликса, когда сильные руки обняли его, и глухое, довольное «Мг» Хёнджина. Так они и уснули — в глубокой, восстановительной тишине изолированной комнаты, где не было слышно даже далёкого смеха гостей с другого конца дома. Утро принесло с собой ленивый покой. Они проснулись поздно, и Хёнджин, к своему удивлению, не спешил вскакивать. Внизу уже пахло кофе и яичницей — Дженни накрывала стол на четверых. Минхо и Джисон присоединились к ним за завтраком. Хан сразу устремился к Феликсу, тихо выспрашивая, как он себя чувствует, на что Феликс, немного румяный, но уже более живой, отвечал коротко, но с лёгкой улыбкой. Джисон, увидев её, наконец-то расслабился. Минхо, наблюдая за Хёнджином, который молча наливал Феликсу ещё один стакан апельсинового сока, многозначительно приподнял бровь, но ничего не сказал. Завтрак прошёл спокойно. После еды Джисон ещё ненадолго задержался в гостиной рядом с Феликсом, что-то оживлённо, но тихо ему рассказывая, а потом, поняв, что пора, позволил Минхо увезти себя домой. Когда машина скрылась за воротами, в доме снова воцарилась тишина. Но это была уже другая тишина — не тревожная и болезненная, как неделю назад, а спокойная, насыщенная невысказанным пониманием, которое висело в воздухе между Хёнджином, смотревшим в окно, и Феликсом, сидевшим на диване и гладившим свой хвост. Шторм миновал. Оставалось лишь дождаться, когда высохнут все следы от него.