fall and fool

      Джисон мог бы с уверенностью назвать себя экспертом по школьным комедиям девяностых и двухтысячных.              Даже тогда, когда Джисон был еще слишком далек от искусства, он уже понимал, что в этих фильмах кроется нечто такое, что не под силу объяснить никакому критику и не под силу разглядеть даже самому режиссеру. Это нечто может понять только подросток, который никогда не выезжал за пределы своей страны и все-таки ждал, что когда-нибудь с ним случится чудо переезда — и в тот же миг его жизнь переменится.              Джисон ждал искренне и преданно, но так и не дождался.              И все же он был благодарен этим фильмам. Подобные киноленты отстроили внутри Джисона фундамент — кривой, косой, иногда неприглядный, но безумно крепкий. Каким-то образом этот фундамент до сих пор выдерживал громоздкую многогранность личности Джисона.              Школьные комедии стали основой его бытовой мудрости. Истины их были просты, формулы их — понятны, а самое главное — весьма применимы в реальности. Даже сейчас, думая о своем школьном, университетском и рабочем окружении, Джисон предпочитал распределять людей по категориям персонажей.              Это оказалось довольно просто и объективно. Требовалось просто понять суть.              Если верить сериалам и подростковым фильмам, в каждой типичной американской школе есть некая Стейси.              Стейси — чирлидерша, общепризнанная королева школы и, скорее всего, сука.              У нее маленький аккуратненький носик, пухлые губы и просто идеальная улыбка.              Еще у Стейси есть парень. Обычно он является членом футбольной команды — или баскетбольной, или гандбольной. А порою вообще играет в регби. Ну и все в таком духе. Скорее всего, «парень Стейси» — капитан. В ином случае капитаном является его лучший друг, с которым Стейси изменит своему парню на выпускном сразу после того, как ее назовут Королевой Школы, надев корону на хрустящую лаком укладку.              Несмотря на то, что все положительные персонажи ненавидят Стейси, Джисон не имел возражений против того, чтобы в следующей жизни переродиться в ее амплуа. В первую очередь как раз-таки потому, что Стейси — сука, а значит, и жить ей проще.              Мда, это Джисон как-то отклонился от мысли.              Короче, самое главное в «парне Стейси» — это то, что он тоже безумно красив и популярен. Если вычленить среднюю статистику, то можно определить три основные составляющие данного типажа парней: широкие плечи, выжженный блонд и абсолютная тупость.              Джисон, конечно, знать наверняка не мог, ведь не учился в американской школе, но по «парням Стейси» и без того было очевидно, что гарвардов они не кончали, поскольку шансов поступить туда не имели. Говорят, там серьезный интеллектуальный отбор, а «парням Стейси» пережить бы естественный. Но это уже во взрослой жизни, если продолжать верить стереотипам.              Сам Джисон свою совершенно обычную корейскую школу закончил четыре года назад и почти забыл, каково это было. Между школьными воспоминаниями и настоящей действительностью успело случиться два года университета и два года академа, взятого ради армии.              Джисон не мог не признать, что сильно изменился и теперь практически полностью отличался от того человека, которым был в старшей школе. По крайней мере, пока Джисон продолжал молчать.              Молчание являлось проявлением благородства с его стороны.              Возможно, Джисон все-таки несколько приблизился к образу Стейси.              В школе же он мечтал стать ее парнем, хотя на самом деле ассоциировал себя с тем самым комедийным персонажем, который на десятой минуте фильма падает в столовой, вываливая себе на голову спагетти, а уже ближе к середине шедевральной подростковой кинокартины Стейси смеется над ним, когда он спотыкается на ровном месте и падает к ее ногам. В принципе, дальше это служит причиной для начала буллинга, и в конце фильма персонаж Джисона стоит на заднем плане, когда настоящие главные герои наказывают Стейси за ее негуманное обращение с окружающими.              В фильмах Стейси всегда злая.              Раньше Джисон верил, что изменил бы Стейси и сделал бы ее хорошей.              К сожалению, в школе Джисону слишком открыто нравились гаремники и у него были уродливые толстые стекла в уродливых пластиковых очках, поэтому местный — корейский — аналог Стейси никогда не смотрела на него. Возможно, дело было и в сгорбленности Джисона, и в смешной стрижке, которая ему не шла, и в кривоватых зубах, и в его привычке сначала лепетать, а потом огрызаться.              Если бы судьба соизволила подсобить Джисону, если бы он снова встретил аналог Стейси, если бы ему удалось наконец-то заглянуть ей в глаза, Джисон задал бы ей честный вопрос и получил бы на него откровенный молчаливый ответ, в котором было бы больше искренности, чем в «Прости, что смеялись над тобой. Мы были глупыми, а ты — слабым».              Нет, серьезно.              Джисон мог бы получить этот ответ без лишних слов, потому что школьная версия Джисона пускай и являлась представителем вида Lohus Obiknovenicus, на самом деле представляла из себя единичное исключение. Теперь же его исключительность помогала Джисону притворяться кем-то с другой ветви эволюционного древа, и ветвь эта время от времени отчаянно потрескивала и рисковала обломиться из-за тяжести несанкционированного нагромождения.              Раньше, чем Джисон научился складно говорить, он понял, что умеет читать мысли и что никто, кроме него, на подобное не способен.              Джисону всегда достаточно было пересечься с безвинной жертвой взглядом, и вот он уже слышал, видел или ощущал все то, о чем думал застанный им врасплох человек. Джисон читал людей, и возникающие при чтении образы зависели от типа мышления читаемого.              Иногда Джисону встречались страшные и неприятные мысли, и если сейчас подобное стало ему привычно, то в детстве он этого до чертиков пугался. Были причины. Поэтому Джисон избегал смотреть людям в глаза, постоянно отводил взгляд, ни с кем не общался, замыкался в себе, задавал странные вопросы, когда этого делать не стоило, или вообще ничего не спрашивал, когда следовало бы спросить, а переполошившаяся мама протаскала Джисона по всем врачам, требуя, чтобы те поставили Джисону расстройство аутистического спектра и поскорее начали его лечить.              В конце концов, Джисон так и остался без диагноза.              Для себя он решил, что его дар — его суперсила — довольно приятный бонус, мало чем упрощающий жизнь.              Он жалел, что не был героем аниме. Будь он им, наверняка нашел бы дельное применение своему дару.              Однако дар ни разу не помог Джисону выведать ответы на контрольные или лучше понять людей, чтобы начать ими манипулировать, как это делали злодеи в фильмах. Джисон часто путался, потому что люди сами себя не понимали, и это непонимание только усложняло Джисону жизнь, а еще от него кружилась голова и начиналась мигрень.              Бесполезность дара Джисона заключалась в том, что редко кто думал о чем-то действительно стоящем, когда смотрел Джисону в глаза. Чаще всего эти мысли сводились к текущей маловажной заботе или к самому Джисону, а его не прельщала идея копаться в чужих мнениях о себе.              Мысли родственников, касающиеся Джисона, часто полнились неправдоподобными представлениями о нем и столь же нереалистичными ожиданиями. Сейчас Джисон покорно мирился с ними — возможно, потому, что ожидания порядком снизились. Но раньше они сильно били по его формирующейся самооценке и колко впечатывались в его максималистское своенравие. Со временем Джисон понял, что из принципа не хочет делать то, что от него ждут, и поступать так, как хотят от него остальные, даже если он сам считает те или иные решения весьма разумными.              Почему-то все вокруг всегда держали Джисона за того человека, которым он никогда не являлся. Джисон видел свое отражение чужими глазами и не узнавал себя. Он не был знаком с тем человеком, которого любили мама и папа. Он не знал того Джисона, которым гордились учителя и старший брат.              Смотря на себя через призму их разума, Джисон всегда встречал незнакомца. Кого-то чужого и от того — ненавистного. Ему хотелось, чтобы родители любили его, а не этого чужака. Хотелось, чтобы старший брат гордился им, а не этой тенью.              Однако Джисон понимал, что подобное невозможно. И все же иногда порывался рассказать о себе то, что не следовало, наивно надеясь, что тогда-то он получит искреннюю любовь, наконец-то принадлежащую ему.              Джисон был рад, что так этого и не сделал.              Выбираться из своего кокона Джисон начал только в старшей школе, когда его полу-уютный мирок был взорван Хенджином. Паразит заметил на рюкзаке у Джисона значок со своей вайфу и прилип к нему пережеванной слюнявой жвачкой. Используя бытовые советы мамы, Джисон долго морозил его, чтобы тот отвалился сам и не повредил ткань коконного мироздания. Это не помогло, потому что Хенджин почему-то от Джисона ничего не ждал и отваливаться не захотел, а Джисону пришлось смиренно принять тот факт, что его одиночеству пришел конец.              Впрочем, это было не так уж и плохо.              Хенджин тоже любил аниме и у него тоже были очки с уродской оправой, но Джисон сразу понял, что Хенджин имел все шансы стать «парнем Стейси». Мысли одноклассниц подсказывали ему, что почему-то одна и та же стрижка на Джисоне была уродской, а на Хенджине — забавной и милой. Безукоризненное знание предмета выдавало в Джисоне зубрилу, а в Хенджине — умного прилежного студента. Замкнутость делала Джисона странным и даже немного противным, а Хенджина — таинственным и загадочным.              Однажды Хенджин сменил очки на линзы, осветлился в блонд и проколол ухо. Стал говорить громче и шутить чаще. Джисону начало казаться, что конец их дружбы пришел и Хенджин скоро бросит его, хотя тот об этом даже не помышлял. Смотря на Джисона, Хенджин думал только о том, как бы свалить с ним поскорее с уроков и купить фруктовый лед в магазинчике на углу, даже если за Джисона придется платить ему. Внутренне Хенджин мало чем изменился, однако он начал привлекать слишком много внимания, и частичка этого интереса обдавала Джисона то холодком, то жаром.              Нужно было что-то менять.              Поэтому Джисон, превозмогая себя, начал использовать мысли других людей, чтобы стать в глазах общественности не просто приложением к Хенджину.              Вообще-то, обидно было.              Это, между прочим, у Джисона проявилась суперсила, а значит, он просто обязан был стать главным героем — хотя бы в своей жизни.              Но вот в жизни общественности, даже несмотря на то, что Джисон поступил в крутой университет на продюсера-сценариста (чего так не хотела мама), несмотря на то, что он покончил с армией, прошел в спортивную команду по плаванью и начал лучше одеваться — несмотря на это все, его образ фонового персонажа сменился на амплуа лучшего друга главного героя с очевиднейшими клоунскими замашками.              А Хенджин, пускай и отрастил свой натуральный цвет, пускай не стал частью спортивной команды и вообще ушел на дизайнерское, каким-то образом сумел спутаться с «парнями Стейси». Вероятно, эта невидимая связь была запрограммирована в нем с рождения, и вся его жизнь сводилась к тем моментам, которые Джисон мог бы видеть только в кино или со стороны — но какая разница?              Возможно, постаравшись и вновь прислушавшись к чужим мыслям, Джисон смог бы измениться еще сильнее и как-то повлиять на свое место во вселенной ромкома, пока не объявилась главная героиня и не начался основной сюжет, но как же все это его              — Заебало! — Джисон отшвырнул от себя картонную упаковку с молочным коктейлем. Та проскользила по столу и остановилась в его центре. Джисон попытался дотянуться до нее, но длины рук не хватило, поэтому он раздраженно выдохнул и откинулся на спинку стула.              — Что опять не так? — обеспокоено спросил его Хенджин. Весь скоп, сидящий за столом и включающий в себя Феликса с иностранных языков, Сынмина с вокала и Чонина с исторического, обернулся на Джисона.              Вообще-то они собрались в кафетерии, чтобы использовать его по назначению и занять обедом большой промежуток между парами, однако к еде пока никто не притронулся, и все четверо предпочли сначала размять языки болтовней, пока Джисон до смешного долго боролся пластиковой соломинкой со злосчастным коктейлем. Сначала он не мог попасть трубочкой в нужную точку, а когда у него наконец-то получилось, фольга не проткнулась, так как край трубочки затупился и сломался.              Пока Джисон еще продолжал борьбу, Феликс и Сынмин обсуждали возможность совместного проекта, а Чонин давал Хенджину советы для работы над тематическим дизайном воображаемого особняка в стиле двадцатых годов. Вероятно, их разговор был многим важнее, однако лично Джисон так не считал и, признаться честно, ждал, когда же на него обратят внимание, чтобы пожаловаться всем, кого только знал. Осведомленности одного лишь Хенджина для такого горя было кощунственно мало, и Джисон планировал выжать столько сочувствия, сколько мог. Для этого он сегодня специально надел худи жалости — самое оверсайзное и самое потрепанное, что у него было.              Потому что ситуация действительно складывалась дерьмовая, а невозможность выпить ебаный шоколадный коктейль только все усугубляла.              — Трубочка не вставляется, — пояснил Джисон и впихнул помятую соломинку в ладонь Хенджина. Хенджин взял коктейль, переданный Сынмином, и легким взмахом руки четко проткнул упаковку. Придвинул ее к Джисону. — Еще и с квартирой хуйня полная.              — Опять? — спросил Сынмин абсолютно не удивленным тоном.              — Это все та же хуйня, — Джисон мрачно уставился в пустоту перед собой, потягивая коктейль. — Тот чувак, номер которого, кстати, мне дал ты, Феликс, — Джисон метнул на друга злой взгляд и распознал в его сознании всполыхнувшее «блять». — Он, мать его, слился. Хотя изначально цена его устраивала.              — А я говорил, что сумму нужно было сразу с коммуналкой называть, — тихо пробормотал Сынмин.              — Да я и не успел ее назвать, — Джисон смял в кулаке пустую упаковку от коктейля. — Типа, мы обменялись парой сообщений, я скинул ему фотки, а потом он просто исчез и перестал читать то, что я пишу.              — Прямо как Ынсо-нуна, — тихо усмехнулся Чонин, взглядом убеждаясь, что все его услышали.              — Это было три года назад и неправда, — Джисон злобно швырнул в Чонина смятую упаковку. Тот поймал ее и бросил обратно в Джисона, словившего упаковку лбом. Подняв ее, Джисон прицелился получше и метким броском швырнул упаковку мимо огромного мусорного ведра, стоявшего у входа.              — Ой блять, — протянул Джисон и нацепил на голову капюшон, затягивая его шнуром и сползая ниже по стулу.              Выброшенную им упаковку подобрал и все-таки донес до мусорки Чан.              Теплый блонд, сбившиеся кудри и доброжелательная улыбочка белоснежных зубов.              Тот самый, ебана рот, Чан, из-за которого Джисон хотел превратиться в тень, который капитан команды по плаванью и который не видел Джисона на тренировках с самого начала семестра.              — Чан-хен! — громко крикнул Феликс, и Джисон с ужасом уставился на друга, который поднял обе руки вверх и начал яростно размахивать ими.              — Нет-нет-нет, — залепетал Джисон и бросился в сторону Феликса.              — Чан-хен! — позвал тот вновь, и Джисон увидел, как Чан медленно повернул голову и так же медленно улыбнулся. Само собой, все это произошло гораздо быстрее, чем Джисону почудилось, но его сознание пыталось остановить время, потому что попытки остановить Феликса оказались бесполезными.              — Феликс, умоляю не на… — Джисон сумел дотянуться до него, перевалившись через Хенджина, и схватил Феликса за футболку.              — Чан-хен, иди к нам!              — …до.              Джисон застыл и уставился на Чана, который наконец-то заметил его и воззрился, позволяя своей улыбке превратиться в склабящуюся гримасу.              Само собой, на деле лицо его едва ли переменилось, однако пересекшиеся взгляды дали Джисону понять, что жить ему осталось недолго, и завтра на весь кампус прогремит новость о том, что Хан Джисон, студент третьего курса, двадцати трех лет от роду и предположительно двенадцати лет ума, был найден мертвым на дне бассейна; вероятной причиной смерти послужило удушение поплавковыми разделителями; капитан команды Бан Кристофер Чан в интервью прессе заявил, что стоит предполагать самоубийство, так как совесть погибшего была отяжелена отсутствием посещения тренировок, и, собственно, эта тяжесть вынудила его пойти ко дну.              Джисон моргнул, отделяясь от мыслей Чана, и глубоко вдохнул, стараясь насытиться воздухом про запас.              И чего он так разозлился? Джисон же вечно в запасных торчал — какая кому разница, когда он в последний раз пытался удержаться на воде?              Джисон сполз с Хенджина и сел обратно на стул. Чан неумолимо приближался, и только сейчас рядом с ним Джисон заметил вторую личность, с которой знаком он был крайне смутно, потому что мутной она и была. Вернее, он.              Ли Минхо.              Невысокий, красивый, средней комплекции, но, что самое главное, с выведенной в платиновый блонд макушкой.              Ну что ж. Сладкая парочка «парней Стейси» решила подсесть к ним за стол.              Просто прелесть.              Отличительной чертой «парней Стейси» в Корее всегда являлось то, что иметь широкие плечи и выжженный блонд не было обязательным требованием, однако и Чан, и Минхо соблюдали стереотипы американской классики. Чан, конечно, весьма преуспевал в спорте и в продюсировании, но, насколько был наслышан Джисон, оказывался далеко не умнее большинства, когда дело касалось отношений, и большинство девушек предпочитало обтрагивать его взглядами издалека, потому что «тупой и не понимает намеков».              Джисон касательно Чана никаких романтических планов не строил — упаси его черти — однако то, что Чан не понимал намеков, испробовал на своей многострадальной шкуре, которую Чан теперь хотел содрать с него так сильно, будто принадлежала она не Джисону, а Немейскому льву, и Чан был вовсе не Чаном, а Гераклом, исполняющим свой первый подвиг. Впрочем, если присмотреться поближе, было в Чане что-то греческое — то ли профиль, то ли салат на подносе, который он опустил рядом с Джисоном.              Джисон не улыбался и не смотрел на Чана.              Радовался тому, что внезапное спасение настигло его.              Ли Минхо сел прямо напротив Джисона, брякнул какое-то приветствие и начал не особо заинтересовано копаться палочками в кимчи-чиге.              Ли Минхо, пожалуй, был менее стереотипным «парнем Стейси». Его отличало наличие ума — уж заурядного или нет, судить не Джисону, но Ли Минхо умудрялся справляться с четвертым курсом иняза, выдвигать какую-то там научную работу на конференцию, быть частью основного состава бейсбольной команды да еще и учиться на заочке танцевального. Уж для души или для дела — это неважно. Но в Джисоне к Минхо некоторое восхищение присутствовало, поскольку слухов дурных о нем не ходило, а все славные были вроде как подкреплены каким-то делом.              — Джисон, — заискивающе протянул Чан. Джисон заглянул в его добрые глаза и тут же отвел взгляд, не желая больше наблюдать картины своего утопления. — С армии вышел и про то, что твое имя все еще числится в команде, забыл? — он потянулся рукой к голове Джисона и потрепал его по отросшей макушке. — Про меня забыл, а?              — Да я вернусь, честное слово, — Джисон выбрал точку на лице Чана, которая заменяла ему зрительный контакт. Расположилась она прямо между нетронутых хмуростью бровей Чана, отчего глаза Джисона немного скосило внутрь. Он мотнул головой. — Просто сейчас… время неподходящее.              — Джисон, ты в первой линии на замену основных пловцов, — голос Чана стал серьезней. Картины убийства в его голове сменились какой-то рейтинговой таблицей. — Что мы будем без тебя делать? Ты уж реши, в команде ты или нет. Если нет, уходи сейчас, чтобы я сразу понимал, что на тебя рассчитывать нельзя.              — Дай мне еще месяц. Я хочу остаться, просто сейчас на тренировки попасть ну никак…              — Долги закрываешь?              — Да без дома скоро останется, — влез Сынмин.              — То есть? — Чан все-таки нахмурился. О, может, нужно было сразу на жалость давить?              — Да я еще с первого курса снимал студию с соседом, а тут сосед в армию ушел, — Джисон неловко растер шею. Вздрогнул, почувствовав на себе взгляд. Минхо смотрел словно сквозь него и тихо ел свой кимчи-чиге. — Когда меня не было, кто-то заезжал туда жить на птичьих правах, типа, аренду вместо меня платить. Хотя в договоре все еще мое имя. Я ведь половину депозита вносил.              — И что, ты выгнать его не можешь? — неожиданно вступил в разговор Минхо. Кажется, он с Джисоном прежде не заговаривал.              — Хуже, — вставил свое Хенджин.              — Тот чувак съехал, и теперь мне нужно тащить аренду одному. А я финансово не вывезу. Взял вот подработки. Как найду соседа, — Джисон отчаянно метнулся взглядом к Чану, — так сразу вернусь. Обещаю.              — Тоже мне проблема, — фыркнул Чан и широко улыбнулся. — У Минхо, вон, сосед в общежитии шумный и конфликтный, — он толкнул плечом Минхо, который не обратил на его слова никакого внимания и продолжил медленно пережевывать что-то, что стоило бы уже проглотить. — Его всем этажом пытаются выселить, а все без толку. Поэтому Минхо-я как раз ищет, куда бы съехать. Вот и бери его в соседи.              Минхо подавился и закашлялся так надрывно, что на миг Джисону подумалось, будто бы он проглотил палочку и та встала ему поперек горла. Минхо крупно глотнул из бутылки.              Вот оно!              Идеально!              Джисону вполне хватило их знакомства, чтобы понять, что из Минхо получился бы неплохой сосед. Тихий и — как там? — неконфликтный.              Джисон горящими глазами уставился на Минхо, который все еще пытался ожить после приступа кашля.              — Четыреста пятьдесят тысяч в месяц. Не центр, но метро в пятнадцати минутах, — затараторил Джисон. — Район тихий, рядом парк, хозяйка адекватная, и вообще ты ее вряд ли увидишь. А я аккуратный, — начал заверять Джисон, не обращая внимания на Феликса, плотно сжавшего губы в попытке спрятать улыбку, — тихий, — Сынмин прыснул, — доставать разговорами не стану, — Чонин усмехнулся, — и в душе долго не торчу, — на этом Хенджин не сдержал смешок. — Заткнулись все, — шикнул на них Джисон и взглядом отчаявшегося уставился на Минхо. Если бы тот не держал по палочке в каждой руке, Джисон сжал бы его ладони в своих и силой духа и жалости заставил бы его согласиться. — Заедешь, а?              Минхо выпрямился и поднял на Джисона глаза, пересекаясь с его полным упования взглядом. Застыл, будто задумываясь о своем решении. Минхо не разрывал их линию взгляда, и Джисон, откидываясь на спинку стула, водоворотом погрузился в нутро его мыслей, пытаясь отыскать в них ответ и проблеск надежды и…              Пусто.              Джисон моргнул и снова зацепил взгляд Минхо, теперь пытаясь вникнуть внимательней.              Ничего.              Жалкий невнятный шелест.              Белый шум.              Тихий и едва различимый.              Никаких мыслей, никаких образов, никаких обдумываний.              Ни-че-го.              Разум Минхо казался обескураживающе пустым и нихуя в себе не содержащим.              Джисон не мог в это поверить — нет! Он верить в это не хотел. И все же ему пора было смириться, пора было принять очевиднейший факт и перестать мучить себя бесплодными поисками.              Ли Минхо — гордость университета и лицо с доски почета, Ли Минхо — лучший японист на курсе и выдающийся кэтчер, Ли Минхо — талантливый танцор и будущее университетской науки.              Джисон вновь копнул в него взглядом поглубже.              Это пиздец.              Просто, блять, ахуеть.              Расскажи — и никто не поверит.              Ли Минхо — успевающий все, всегда и везде.              Ли, мать его, Минхо…              Ли Минхо был абсолютно беспросветно тупым.