fall and fool

      Чанбин заглушил мотор.              Час назад Минхо позвонил ему и попросил приехать, толком не объясняя причин, а потом, поддерживая под локоть прыгающего на одной ноге Джисона, впихнул его внутрь автомобиля Чанбина. Джисон понимал, что у того были некоторые вопросы, но Чанбин тактичным образом их не задавал.              Всю поездку до больницы они молчали, уткнувшись каждый в свое окно: Чанбин — в лобовое, Минхо и Джисон — в пассажирские.              Джисон ощущал все происходящее странно и медлительно.              Вот Чанбин свернул на полупустую ночную парковку, вот выбрал место, ближайшее ко входу в больницу, но все равно слишком далекое, а вот Минхо уже вышел, так и не взглянув на Джисона.              — Дойду до приемки, — сказал он, просовывая голову в салон через открытую дверь. — Спрошу что да как. Может, они коляску дадут, чтобы тебя дотащить было проще, — его взгляд наконец-то коснулся Джисона, и Джисон на короткий миг ощутил зыбкость его шума.              Минхо захлопнул дверь.              Тишина стала более неловкой. Прежде она будто бы повисла только между ним и Минхо. Теперь же молчание превратилось в растяжку для мины между ним и Чанбином.              Они наблюдали, как Минхо торопливым шагом пересекал ячейки разметки, подходя все ближе ко входу. Почему он не смотрел по сторонам?              — Вы подрались? — спросил Чанбин.              Джисон замер от внезапности вопроса.              — Я и Минхо? — он фыркнул.              — Да, ты прав. Глупо было такое предположить.              — Скажем так, бой у меня был с координацией, и я его проиграл.              — Думаешь, перелом?              — Скорее вывих или растяжение. Был бы перелом, я орал бы как резанный.              — И то верно.              Они снова замолчали. В машине было темно. Чанбин держал руки на руле. Выстукивал пальцами ритм.              Тук.              Тук.              Вдали мигал красным светофор.              Тук-тук-тук.              Шуршали шины.              Тук-тук-тук-тук.              Шелестела листва.              Тук-тук.              Все вокруг было звуком, и оно сливалось воедино в однородный шум. Джисон думал о Минхо. Думал о нем постоянно. В конце концов, сложно было не думать о том, кто состоял из шума, когда шумом был весь мир. Было все, что окружало Джисона.              Нога отвратительно ныла.              Как теперь смотреть Минхо в глаза?              — Вы с ним поссорились? — тихо спросил Чанбин.              — С кем?              — С Минхо. Какие-то вы странные сегодня, ну в самом-то деле. И Минхо, типа, ничего мне не говорит, а обычно он о тебе пиздит много. Мда. Зря я, наверное, это… — он убрал руки с руля.              — Мы не поссорились. У нас просто возникло небольшое недопонимание. По крайней мере, я надеюсь на это.              — Что за недопонимание? — Чанбин нашел взгляд Джисона в отражении зеркала, висящего над панелью, и Джисон обнаружил в Чанбине много вопросов.              — Скажем так, я думал о Минхо одно, а оказалось другое. Наверное, другое. На самом деле, пока не знаю. Знаю только, что дело во мне, а я немного запутался в себе, и… Блять. Не знаю, зачем тебе это говорю.              — Это из-за Минхо? — Чанбин воодушевленно полоснул Джисона взглядом, но Джисон отвернулся от него.              — Из-за кого же еще? — Джисон кисло усмехнулся.              Разговор ощущался непривычно. Он встречался вместе с Чанбином пару раз — за одним столом, в одной компании, иногда даже бок к боку, иногда даже разговаривал с ним, но не то чтобы они стали особо близки.              Джисону просто хотелось выговориться, а Чанбин был рядом, но Джисон старательно прикусывал язык и как мог держал его за зубами.              — Знаешь, со стороны иногда виднее, чем изнутри, — начал Чанбин, больше не пытаясь выловить взгляд Джисона и глядя на мигающий светофор. — Я, например, никогда не задумывался о том, какой у меня любимый цвет. Когда спрашивали, отвечал, что синий или зеленый. А бывшая как-то раз сказала, что мой любимый цвет — розовый. Я спросил ее, с чего она взяла, у меня же мало розовых вещей, да и я никогда ей такого не говорил. Она ответила, что это неважно, так как я всегда дольше засматривался на розовое и часто отвлекался на него. На розовые тарелки в магазинах, на вывески, на персики около рынка, на корешки обложек в ее библиотеке — все такое. Когда выбирал себе футболку, всегда сначала смотрел на розовую, а потом брал черную или белую.              — Типа, потому что цвет не мужской? — Джисон фыркнул.              — Потому что сам не понимал, что мне нравится. Как будто мне было нужно, чтобы кто-то на это указал. Чтобы кто-то другой заметил.              — Почему ты расстался с ней? Ну, с той бывшей.              — Если говорить пафосно и в тему: она меня бросила, потому что я не знал, какой у нее любимый цвет. Ну как, поэтично?              — Достаточно.              — Значит, доработаю эту тему и напишу песню, — Чанбин устало улыбнулся. — В общем, я это все сказал к тому, что иногда мы сами можем себя не понимать. Наши мысли и наши рассуждения нам не помощники. Вид изнутри недостаточен. Надо взглянуть извне, а мы не можем, так как заперты сами в себе и все такое. И, короче, я не знаю, понимаешь ли ты сам, но со стороны многое видно…              — И что же? — перебил его Джисон, резко откидываясь на спинку.              — Подумай о том, почему ты уделяешь Минхо так много внимания. Подумай об этом, чтобы не сделать ему больно, — он ударил себя по коленям, по карманам куртки. Открыл дверь машины и вышел.              Встал рядом с капотом, под знаком с обозначением паркинга и с запретом на курение, достал из кармана сигареты, вытряхнул одну из пачки. Поджег. Закурил, продолжая виснуть взглядом на огнях светофора.              Джисон, вздохнув, смотрел куда-то перед собой и не видел.              Его ужасно раздражал тот факт, что Чанбин с нихуя вдруг принялся вести с ним поучительные речи, хотя сам нихуя не знал, с Джисоном был знаком мало и вообще не имел на это права.              Раздражало то, что Чанбин, вероятно, был прав.              Вероятно.              Джисон всегда понимал, что мысли людей — источник недостоверный. Само собой, в них не могло быть правды о действительности.              Видимо, в них не могло быть и всей правды о них самих.              Джисон знал это.              Но от этого знания оказалось мало толку.              Чанбин сказал, что вид изнутри недостаточен, но как быть, если Джисон всегда смотрел на людей так?              Всегда составлял о них мнение по их же мыслям. Всегда оценивал по ним.              Это было проще и надежней. Джисон заранее знал, кто, улыбаясь ему в лицо, про себя думал нечто гадкое. Знал, кто, притворяясь отзывчивым, втайне ненавидел делать что-либо для других, однако хотел, чтобы о нем думали лучше. Знал, кто, не желая делиться, отдавал последнее, чтобы не показаться жадным, а потом таил за это обиды на тех, с кем делил. Джисон знал, кто пытался скрыть раздражение. Знал, кто делал комплименты для того, чтобы не навлечь на себя чужую злость, а не для того, чтобы сделать человеку приятно, в то время как на деле в этих комплиментах не было искренности.              Джисон знал, кто делал добрые дела не от большого и чистого сердца, радеющего за всех попавших в беду, а потому что хотел, чтобы в минуту слабости ему тоже помогли. Джисон знал, кто не умел хранить секреты и тайны. Знал, кто лгал, не коря себя мыслями за ложь. Знал, кто, будучи немногословным, на деле хотел сказать больше, чем мог, и знал, каковы были эти никогда не произнесенные слова.              Он сам был таким же.              Он не видел в этом ничего дурного.              Видел лишь человека. Видел то, что было принято считать за недостатки, но по сути являлось лишь проявлением человеческого.              Джисон знал тех, кто никогда не помышлял ничего плохого. Знал, кто доверял ему и кому ему самому стоило довериться. Знал, кто ценил его и кто видел в нем друга. Знал, кто говорил обидные слова, не желая обидеть.              Все эти знания он получал из чужих мыслей. Из чужого нутра.              А потому Джисон плохо знал Минхо.              Он не мог его понять, не мог к нему пробраться, пробиться сквозь эту стену першащего шума.              Интересно, если бы Минхо разозлился на Джисона, если бы они действительно подрались, если бы Джисон вдарил, как ударяют по старым телевизорам, заплывшим снежной бурей, пропало бы это першение? Увидел бы Джисон четкую картину? Четкое изображение.              Впрочем, он не позволил бы себе этого сделать.              А поступать по иному было страшно.              Поэтому Джисон всегда смотрел на Минхо изнутри — так, как на всех остальных, так, как на себя.              Чанбин был прав.              Джисону стоило взглянуть извне. На Минхо. На себя.              Стоило посмотреть не разумом, а глазами и сердцем. Мысли — как эпитеты. Действия — метафоры. Слова…              Дверь машины открылась, и Джисон вздрогнул.              — Карета подана, — Минхо, улыбаясь, подтолкнул коляску к Джисону и, подхватив его под мышками, хотя тот в этом совсем не нуждался, пересадил в кресло.              — Спасибо.              Джисону показалось, что нога перестала болеть. По крайней мере, так сильно, как прежде.              Минхо толкнул коляску, и она покатилась по асфальту. Только сейчас Джисон заметил, что Чанбин припарковался на месте для инвалидов, хотя соседние ячейки были свободны.              Асфальт мягко шуршал под колесами, и шорох этот напоминал белый шум, полный дрожащего электричества.              Джисону захотелось заглянуть Минхо в глаза. Он запрокинул голову, и Минхо опустил взгляд. Он был смешной с этого ракурса.              Смешной, нелепый и… Милый? И все еще непростительно красивый.              Обычный Минхо. Который был в сто раз ярче всех остальных обычных.              Который почему-то увидел что-то в Джисоне в тот миг, когда Джисон видел в Минхо лишь глупость. Будет странно спросить у него?              — Почему я тебе понравился? — Джисон снова уставился вперед. Крыльцо больницы неизбежно приближалось, и сокращающееся расстояние уменьшало отведенный их разговору срок.              — Ты показался мне тупым красавчиком, — Минхо пожал плечами. — В целом, мой типаж.              — И все?              — Нет, ну потом уже я разглядел твое доброе сердце и твое упорство, хотя, скорее, упертость. Не знаю. Не спрашивай меня о таком. Тебе не кажется, что это немного неуместно? Впрочем, чего я жалуюсь? Я же знал, на что подписываюсь, — он, мельтеша фразами, втолкнул коляску на пандус, и шум прекратился.              Минхо ждал Джисона, пока ему делали рентгенограмму. Ждал, пока готовили результаты. Ждал, пока его принимал врач и выписывал рецепт, пока медсестра наносила мазь с диклофенаком и показывала, как бинтовать ногу. Смотрел.              Всего лишь растяжение.              Если зафиксировать ногу, то уже завтра Джисон будет как новенький. Только фиксировать сустав в течение трех недель придется. Поэтому Джисону было стыдно перед Чаном, и он ощущал некоторый призрак стыдливости перед Чанбином, которому пришлось везти их обратно и бурчать «лучше бы я дал вам денег на такси». На деле же Джисон, забравшись в его голову, понял, что Чанбину отчего-то нравилось все это мероприятие.              Он высадил их у подъезда, и Минхо помог Джисону подняться на крыльцо, а потом поддерживал его, заходя с ним в лифт и устраивая Джисона в квартире. Минхо все время был рядом, чтобы поймать Джисона, если тот вдруг захочет упасть, пока чистит зубы и ложится в кровать.              Джисон сильно хромал, хотя мог бы этого и не делать.              Мазь уже подействовала, да и фиксирующая шнуровка эластичного бинта помогала. Минхо сказал, что завтра купит бандаж. Он суетился вокруг Джисона и почти клокотал. Словно и не было ни его признания, ни вопросов Джисона. Все это отступило на второй план, а на первом — на фоне бардака вместо декораций — свою лучшую роль отыгрывал один актер, которому принадлежал весь театр. Джисон ойкал и прихрамывал, волочил за собой ногу. Минхо постоянно жалел его и спрашивал, не нужно ли что-то Джисону.              Джисону казалось, Минхо понимал, что он преувеличивает, но подыгрывал ему.              Казалось, потому что гадать приходилось по самому Минхо, а не по его глазам.              Совесть упорно не мучила Джисона. Минхо подложил под его ногу подушку, укутал Джисона одеялом. Джисон повернул голову на бок. Покопошившись у кухни, Минхо лег к себе. Джисон не мог видеть его лица, но ощущал его взгляд. Он и сам смотрел на Минхо и ждал, пока тот заснет.              Когда же всполох чужого взгляда погас, Джисон осторожно встал с кровати и, подтаскивая за собой больную ногу, которую так берег Минхо и которую не собирался беречь сам Джисон, раздвинул ширмы. Доплелся до гардин и распахнул окно, впуская внутрь квартиры ореолы ночного света: блеск витрин и отражения дорожных знаков, красочность светофоров, яркость фонарей, блеклость луны, серость неба — все они перемешались и слились воедино, проникли в окно.              Джисону нужен был свет, чтобы видеть.              Он доплелся до кровати Минхо и сел рядом. Принялся рассматривать его черты, пытаясь понять Минхо иначе.              Пытаясь понять себя.              У Джисона давно были подозрения, но сомнениям не место в таком деле, и сегодня он должен был вынести вердикт самому себе.              Минхо громко вздохнул, почти захрапел, и Джисон дернулся. Вздрогнул.              Припал взглядом к чужому лицу.              Слипшиеся ресницы легли на нижнее веко. У Минхо была тонкая кожа, а потому сквозь нее проступала синева недосыпа. Он много трудился в последнее время и мало спал, и по утрам Джисон сам начал готовить ему завтрак, чтобы у Минхо оставалось еще хоть несколько минут на сон, потому что от не выспавшегося Минхо, задевающего собой ширмы и врезающегося в углы, у Джисона щемило сердце. Он лишь надеялся, что Минхо скоро отчитается по работе, и все это закончится.              Сейчас Джисону было немного неловко за то, что он своей неуклюжестью отобрал у Минхо драгоценные часы сна. Их оставалось совсем немного, завтра утром у Минхо была встреча с научным руководителем, и, если она пройдет плохо, Джисон смело мог бы обвинить в этом себя. А если пройдет хорошо, то через время Минхо завершит написание работы, выступит на университетской конференции и будет свободен до следующего, более масштабного, мероприятия.              Джисон до сих пор понятия не имел, как Минхо умудрялся все успевать. Джисон, наверное, выгорел бы. А Минхо продолжал гореть.              Джисон взглянул на его левую руку, лежащую на одеяле. На среднем пальце, сбоку, на уровне последнего сгиба фаланг, имелось небольшое красное пятнышко. Джисон знал, что на левой руке было такое же — Минхо все-таки амбидекстр. Кстати, типа, вау. Но смена рук не спасала его от мозоли, набитой долгим нажимом карандаша и реже — ручки.              У Минхо было много записных книжек. Он любил физические записки и пометки больше, чем те, которые делал на телефоне. Когда у него не было под рукой одного из своих ежедневников и приходилось рисовать или писать в заметках на телефоне, по вечерам Минхо заваривал себе чай и переносил каждую пометку в записную книжку. Чтобы все было вместе.              Минхо писал резко и отрывисто, сильно давил на бумагу, иногда даже грифель ломался, а наконечник капиллярных ручек трепался и гнулся, но почему-то буквы у него все равно выходили мягкими и плавными. Как будто он писал по-корейски, но с японской интонацией.              Джисону вообще нравилось, как Минхо говорил по-японски. Это будто бы был язык, написанный специально для него. У Минхо голос становился более ватным, менее звонким, плавным и мягким, но звучным. Пухлые губы дулись. А Минхо говорил словно не ртом, а горлом, связками. Бу-бу-бу — Джисон ни черта не понимал. Минхо это забавляло, и он улыбался.              У Минхо была красивая улыбка. В целом, как и положено всем «парням Стейси», но немного другая. Не притягательно наглая, а нагло милая. С немного разными резцами. Со стороны это было совсем непримечательно, даже на фотографиях почти не видно, но, если смотреть вблизи и проявить достаточную пристальность, это легко замечалось.              В Минхо вообще было много маленьких деталей, которые поначалу могли потеряться на фоне его ослепительной яркости, но просто находились, если поймать правильный момент и стрелять взглядом прицельнее. Например, та же самая родинка на крыле носа, или еще две на шее. И обвившие ее кольца Венеры. Острый изгиб кадыка — абсолютно четкий. Едва различимая зыбь мелких шрамиков на щеках, а еще проколы в ушах — Джисон никогда не видел Минхо с сережками, но проколы совершенно точно были.              Интересно, как бы Минхо выглядел, если бы надел серьги? Наверное, ему пошли бы длинные и серебряные. Однако проколы, должно быть, уже заросли.              Остались лишь очередные шрамики на мягких мочках.              В шрамах, не принесших вреда, все-таки находилось свое очарование. Мало кто знал, но у Минхо был шрам на животе. Джисон мог бы запросто уверить себя, что он являлся немногим из тех, кто его видел. Своеобразная привилегия, что, в целом, довольно приятно. Джисон предполагал, что Минхо этого шрама стеснялся, но это точно зря. Когда Джисон впервые увидел его, то подумал, что это довольно горячо. Джисон до сих пор так считал, даже узнав, что получил Минхо этот шрам после операции из-за аппендицита, а не потому, что совершил что-нибудь безумное и напоролся на штырь.              Когда Джисон спросил, Минхо ответил, что вообще-то у него могло быть несколько маленьких шрамов, если бы операцию провели лапароскопически, но у Минхо развился перитонит, вдобавок еще и расположение аппендикса было не типичное, поэтому, чтобы Минхо не умер, ему вспороли четверть живота — это по его словам. На деле же, шрам не был столь большим.              Да, наверное, Минхо все-таки стеснялся его.              А Джисону в тот раз было неловко из-за того, что он спросил Минхо о чем-то, что явно не было приятным воспоминанием, а потом ему пришлось искать в Naver'е, что такое «лапароскопически» и что такое «перитонит».              В общем, начитавшись статей, Джисон понял, что стоило радоваться, что Минхо вообще остался жив. Особенно это касалось Минхо. И насрать на ебучий шрам.              Джисону в целом казалась безумной и абсурдной концепция того, что Минхо мог париться из-за внешнего вида любой из частей своего тела. Серьезно. Природа буквально слепила ему идеальные пропорции и лица, и тела, и вообще, наверное, всего, а он еще и париться насчет чего-то вздумал.              Да если б у Джисона было такое, он был бы суперменом!              То есть, вероятно, стал бы кем-то вроде Минхо. Если рассматривать Минхо как персонажа комикса, Джисон, видимо, стал частью той арки, что готовит героя к настоящим испытаниям. Стал частью трагической предыстории. Можно сказать, что Джисон был в жизни Минхо злодеем. Каким-нибудь слабым и относительно следующих злодеев недостаточно проработанным, но повлиявшим на становление героя. Тем самым злодеем, который считает главного героя слишком тупым, из-за чего сам совершает глупые поступки и в итоге остается ни с чем.              Джисон застыл.              Мда.              Роль главного злодея не подходила ему до конца. Минхо сказал, что Джисон ему нравится — нравится в том самом романтическом и не платоническом смысле, а главные герои не влюбляются во второстепенных злодеев. Они в злодеев вообще не влюбляются. Да и Джисон на деле не замышлял против Минхо ничего дурного. Наверное, в этой арке Джисон все-таки должен будет умереть (вероятно, со стыда за свои собственные мысли), и эта смерть отразится на дальнейшем развитии Минхо, сделав из него лучшую версию, которая обладала бы более высокими навыками, но несла бы на сердце тяжкий груз ответственности и вины за смерть Джисона, потому что если бы Минхо имел совесть и не смотрел на Джисона так часто, Джисон не пробирался бы ему в голову и не тонул бы в его белом шуме, порождая миллионы недопониманий, осознав которые, Джисон словил экзистенциальный кризис, параллельно умирая от неловкости.              Ладно, возможно, Джисон немного драматизировал.              И абсолютно точно превышал свою значимость в жизни Минхо.              А вот эта мысль была обидной.              Забавно, что Джисон умудрялся обижать сам себя. Ему больше не были нужны никакие вспомогательные средства по типу смешков одноклассников, когда он припер в школу пенал с изображением Юити из «Канона», и искреннего изумления родителей, когда он получил двойку по корейскому языку и мячом по лицу в один день.              Наверное, Минхо никогда не приносил в школу пеналы с героинями романтических аниме и визуальных новелл. Наверное, Минхо никогда не получал двойки по корейскому языку, забыв стереть надпись «училка дура» в углу тетради. Наверное, Минхо никогда не ударял по мячу со всей имеющейся у него силой, чтобы показать, что в нем имеются силенки и он не так плох, и этот самый мяч никогда не давал осечку, улетая в стену и впечатываясь в его лоб.              Наверное, Минхо никогда не был таким неудачником. Не был тупицей.              Это Джисон всегда им был. Был и оставался, даже несмотря на то, что у него была ебаная суперсила — чертово преимущество, которое помогало ему видеть больше остальных, но которое он использовал по-идиотски слепо.              Но Джисон не знал, как делать это правильно. Никто не показал ему, никто не научил, никто не предупредил о возможных последствиях, не наставил на верный путь и не обезопасил его.              Джисону дали самый навороченный полиграф из всех невозможных и не приложили к нему инструкцию. Не приложили «Осторожно! Вы можете стать заложником своих и чужих предубеждений!»              Джисон ощущал себя австралопитеком, которому дали кирку. Ощущал себя Homo habilis, оставшимся один на один с арбалетом. Он был как Homo erectus, получивший в подарок смартфон. Как Homo sapiens, обретший суперсилу.              Вот только Джисон мутузил киркой игуан, стрелял из арбалета себе в руку, поклонялся смартфону как божеству и вовсе не был человеком разумным.              Кто, блять, вообще придумывал название родам человека? Джисон с трудом мог определить, на какой эволюционной ветке он находился, потому что умелости в нем не было, прямохождением он тоже не баловался, да и разумностью в целом брезговал, а для австралопитека он был слишком сильно не похож на обезьян. Как всегда, Джисон был Lohus obiknovenikus, и ему не нравилась эта мысль.              Не нравилось то, что его самооценка была на дне — и все из-за какой-то ошибки. Из-за пары ошибок. Но эти ошибки не вредили кому-то сильно — разве что, Джисону.              Да, Джисон был дураком. Но Минхо он долгое время тоже держал за полного идиота — и что? Джисон все равно считал, что Минхо ахуенен.              Так какого хуя он прощал Минхо то, чего не прощал себе?              «Прощал» — громкое слово. Неподходящее. Скорее, «допускал существование в качестве приемлемого социального субъекта». Во. Идеально. А главное — доходчиво и емко.              Почему Джисон, совершающий ошибки, не имел права существовать? В любом споре Джисон всегда до последнего доказывал, что он прав. И Джисон не решался спорить с тем, кого, как он считал, было не переспорить, даже если знал, что правда на его стороне.              Джисон никогда не боялся быть глупым. Джисон боялся показаться таким. Боялся, что остальные будут считать его идиотом.              Что в их мыслях снова появится назойливое жужжание, насмешливые нотки, тягучее разочарование.              От него у Джисона начинала болеть голова. От него Джисону становилось тяжело дышать.              Проще было надеть броню, состоящую из фальшивой придурковатости. Да, вот он какой — Джисон. На самом деле умный и рассудительный, но предпочитающий побыть нелепым придурком — но все ведь знают, что на самом деле Джисон не такой, видно же, что он дурачится специально! Он же просто делает вид!              И в этой видимости его настоящую нелепость становилось заметить сложнее.              Как можно было понять, действительно ли Джисон не знает, что такое «эскапизм» или просто опять строит дурачка? Это Джисон специально такую хуйню сказал или правда так всю жизнь считал? Джисон в самом деле умудрился сделать подобную хуету или целенаправленно повел себя нелепо, чтобы всех посмешить? Конечно же, это все преднамеренно. Комичного эффекта ради.              Джисон всегда ощущал себя лучше, когда люди так считали.              Хотя Джисон знал, что такое эскапизм, правда, на своем опыте, а не по термину, который он позже искал в интернете.              Вот, например, последние месяцы он им и занимался. Прятался от реальности в белом шуме Минхо. Застревал в нем, таял и путался.              Разве это было плохо?              Джисон вновь взглянул на Минхо.              Рядом с ним всегда становилось спокойнее. Даже сейчас, когда Минхо не мог утешить его взглядом, а Джисон не хотел, чтобы он это делал.              Спокойнее.              Всегда.              Иронично, что Минхо, очевидно, рядом с Джисоном спокойно не было.              Когда Минхо был рядом, Джисон отпускал свои тревоги и становился причиной чужих. Впрочем, Джисон не знал, действительно ли он заставлял Минхо тревожиться. Просто знал, что Минхо вспыхивал, и это пламя начинало трещать и шелестеть внутри него.              Со стороны Джисона было крайне безответственно не заметить этого и этим пренебречь.              Он должен был лучше беречь Минхо, должен был лучше о нем заботиться — так, как делал это Минхо для него. Джисон точно не знал, но мог предполагать корень этих мыслей, и впервые он не боялся.              Не боялся обнаружить в себе чувства к кому-то.              Не боялся осуждения за них.              Не боялся исхода, каким бы он ни был.              Только задавался вопросом, имел ли он вообще на свои чувства право. Он должен был рассказать все Минхо, и уж он точно смог бы ответить на этот вопрос.              Джисон поправил одеяло, кутая Минхо лучше. Коснулся его руки — случайно, честное слово. А если случайность произошла, почему бы ее не продлить? Поэтому Джисон провел по костяшкам Минхо.              Минхо засопел громче, и его рот приоткрылся. Видимо, заложило нос. Ну само собой — выперся в легкой ветровке в дождливую ночь.              А если у него заколет горло?              Тогда утром Джисон вызовется сходить до аптеки, а вечером купит мороженое. Джисон в последний раз коснулся тыла руки Минхо, поправляя уголок одеяла.              — Джисон? — сонно пробормотал Минхо, промаргиваясь. — Ты чего тут? Опять разболелось?              — Нет, — Джисон потупил взгляд. Ну вот, он его разбудил. — Нет, просто я хотел извиниться.              — Ладно, хорошо, что бы там ни было, прощаю тебя, — в голос Минхо прокралась улыбка. Наверное, он все-таки был немного тупым, раз оставался настолько добрым. Он начал копошиться в постели, переворачиваясь на бок. — Иди спать, Джисон, — выдохнул Минхо в подушку, и Джисон послушал его. Засыпая, отвернулся спиной к Минхо, чтобы больше не натыкаться на него глазами.              Джисон боялся, что многое между ними переменится. Что Минхо, резко осознав весь их диалог, все произошедшее между ними, перестанет вести себя как раньше, отдалится, закроется, спрячется. Джисон поступил бы так. А Минхо все-таки сильно от него отличался — к счастью то или к сожалению.              Он делал вид, будто ничего не произошло, а Джисон не решался вновь задать вопросы или заговорить на эту тему, поэтому не понимал, притворяются они, что Минхо ничего не говорил, или Минхо наплевать на то, что он рассказал. Он вел себя так, словно ни черта не изменилось, и поэтому действительно не случилось никаких перемен. По крайней мере, с Минхо. Кажется, часть его и до этого была уверена в том, что Джисону все известно.              Джисон пытался заставить себя ничего не усложнять.              Он абсолютно точно не изменил своего отношения к близости Минхо во время просмотра аниме, к его голове у себя на плече, к его случайным прикосновениям, которые казались отчасти преднамеренными, к его словам и обращениям, сквозящими излишней нежностью, к его пристальным, вкрадчивым взглядам, к его самодовольной ухмылке, когда Джисон подчистую сметал все приготовленное им, к его привычке подкладывать Джисону в тарелку еду из своей, к его непосредственности, когда он спокойно ел с палочек Джисона, к его смеху после каждой — пускай даже самой тупой, неуместной и несмешной — шутки.              Все абсолютно точно оставалось прежним.              Кроме желания Джисона вновь извиниться и вновь заговорить о том, о чем стоило бы, но Джисон боялся.              Он не хотел отвлекать Минхо от важной работы теми чувствами, которые мог бы вызвать в нем их переброс фразами по душам. Джисон тщательно увиливал от разговоров — с Минхо, с друзьями. Проще было говорить об обыденном и о неважном, а не о том, что у Джисона в Минхо, похоже, легкая влюбленность, которая осозналась всего пару недель назад, но на деле была неясно насколько длиннее. И потому становилось вообще непонятно, какова именно легкость этой влюбленности и легка ли она в принципе, но она явно отяжелилась после дня просветительской работы, проведенной Чанбином над Джисоном и Джисоном над самим собой.              И мысли гонялись друг за другом, кусались и грызлись между собой, зацикливались, потому что Джисон не понимал, что ему делать.              То есть очевидно, что со стороны Минхо присутствовала взаимность.              Ага.              Да.              Ахуенно.              А дальше-то что?              У Джисона никогда не было отношений. Только некоторая сексуальная неразборчивость, временами нахлынывающая на него сезонной депрессией, и Джисон, признаться, не гордился собой. И не хотел все испортить с Минхо. Проебаться. Облажаться. Потому что первый блин всегда комом, а строить отношения без опыта, сыпля всего и понемножку на глаз, надеясь, что прокатит, казалось ему идиотской идеей. В голове застревало пресловутое «не рискнешь, не попробуешь — никогда не узнаешь».              А потом Джисон смотрел на Минхо и понимал, что не хочет делать из него риск и не хочет превращать отношения с ним в пробник. Вновь разрушать чужие ожидания. Вновь разрушать все. Понять однажды, что шум внутри Минхо утих, и мысли его прояснились, и Джисон наконец-то увидел в них себя, но опять не того.              Он боялся этого.              Каждый шаг казался ему угрозой ошибки, поэтому он перетаптывался на одном месте, боясь продвинуться вперед и не желая отступить.              Он вертел головой, оборачивался по сторонам, черпал взглядом чужие мысли.              Все вокруг Джисона вновь завертелось, он вдохнул поглубже, и руки уперлись в барную стойку. Позавчера Минхо отчитался по работе, поэтому сегодня Джисон оказался в баре с ним и с его друзьями. Соблазн напиться сейчас, а не послезавтра вместе с Хенджином, был велик, так как платить за все вызвались Чанбин и Чан. С остальными собравшимися Джисон был знаком хуже, и в какой-то момент он вообще перестал понимать, что делал за этим столом в углу, как он здесь оказался и почему слушал окружающий его шум. Он все силился разобраться, куда себя деть, как перестать молчать, с кем заговорить.              С Чанбином было неловко из-за Минхо, с Чаном — из-за того, что Джисон снова пропустил тренировки, со всеми остальными — потому что Джисон ощущал себя не в своей тарелке. Ему вдруг показалось, что с одним из парней — с другом детства Минхо — Джисон мог бы начать разговор, отталкиваясь от того, что они служили в одной пехотной части, пускай и в разное время, а потом диалог свернул бы к какой-то отвлеченной теме, и Джисон, может, выпил бы еще немного, набираясь социальной хватки и заводя новое знакомство, но он, мать его, пересекся с тем парнем взглядом и уловил четкое «Чем он лучше меня?».              То самое ревнивое «Чем он лучше?», которое «Почему не я?». Которое «у него смех странный, и улыбка неприятная, и взгляд фальшивый, и зубы кривые, и глаза смешные, и тон мерзенький, и ведет себя тупо, почему этот?»              Он улыбнулся Джисону, и Джисон сказал, что ему нужно выйти.              Сбежал.              Испугался.              Оказался в вакууме неприятного ощущения, бросился в толпу, и вот — наконец-то — добрался до стойки. Вполз на стул.              Стало стыдно.              Неужели он действительно выглядел так со стороны? Неужели ничего не изменилось? Почему он думал так о нем? Что Джисон сделал? Где оступился? Как умудрился ошибиться? Что неподходящее-то он сказал?              Что, блять, опять не так?              Что, черт возьми, не так с ним самим?              — Ты в порядке?              Джисон вздрогнул, поднимая взгляд на Минхо, но не глядя ему в глаза. Минхо сел рядом и пододвинул к нему высокий стакан с чем-то зеленоватым и искрящимся. Джисон отпил. Кажется, просто лимонад. Он залпом допил его.              — В полном, — Джисон улыбнулся, глядя на кубики льда, которые он гонял по стакану трубочкой.              — Мне просто показалось, что ты, ну… Сбежал?              — Наверное. Просто людей очень много. Мне надо немного отдохнуть и, не знаю, выдохнуть?              — Намек понят, — Минхо оттолкнулся от стойки, собираясь уйти.              — Эй, — Джисон схватил его за предплечье и остановил. — Намека, типа, не было.              — Вот и славно, — Минхо удовлетворенно ухмыльнулся и подозвал бармена. Заказал себе какую-то ярко-красную муть и роб рой для Джисона.              Джисон неловко смотрел на то, как руки бармена поставили перед ним бокал. Сегодня это был единственный раз, когда платил сам Минхо.              Шея и уши Минхо были краснющими. Джисон был честен с собой и, наверное, с Минхо тоже, когда опускал взгляд на расстегнутую треть всех пуговиц, которым следовало бы быть застегнутыми. Кожа над ключицами и над грудиной тоже порозовела, и Джисон мог думать только о том, что Минхо был сукиным сыном в тот момент, когда решил наклониться к Джисону и похлопать его по бедру.              Мол, хорошо, что мы с тобой отделились и остались вдвоем.              От Минхо пахло его неизменным парфюмом. Он медленно моргал — так же, как когда находился в долгом размышлении, но пытался контактировать с окружающим его миром. В полумраке бара его карие глаза казались черными, и радужка отсвечивала мягкими бликами. Капля пота выступила на левом виске. В баре было душно — особенно здесь, за стойкой второго этажа.              От духоты хотелось пить.              Джисон сглотнул, ощущая на своей шее припаянный взгляд Минхо.              — За твой успех? — нервно смеясь, спросил Джисон.              — За мой, — Минхо кивнул и легонько приложился краем своего бокала о бокал Джисона. Джисон отпил крупным глотком.              — Знаешь, ты только не смейся, — он сам сделал первый смешок, предупреждая события, — но я поначалу не верил, что ты проделал всю эту работу сам.              — Че? — Минхо, переменившись в лице, вылупился на Джисона, и Джисон продолжил упорно избегать его взгляда.              — Ну, я как бы думал, что ты тупющий в край, — Джисон прервал себя глотком. — Типа, думал, ты, знаешь, такой персонажистый, — он мазнул взглядом по растерянному лицу Минхо. Сейчас. Он прокрался в его взгляд, который шелестел подтекающим шампанским. — Тупой и красивый. Неловко-то как.              — Красивый? — проговорил Минхо, и его лицо поплыло. Улыбка — острая и самодовольная — размазалась по нему.              — Очень, — Джисон улыбнулся мягче. — Это все, что тебя волнует?              — Полагаю, что в конкретный момент — да.              — В общем, я извиниться хотел, — он неловко вращал бокал за ножку, изредка сбегая от взгляда Минхо, но возвращаясь к нему обратно. — За то, что держал тебя за идиота.              — Ну, это вполне ожидаемо. Чанбин говорит, рядом с тобой я выгляжу как полный придурок. И уж ему-то я верю.              — Я просто хочу, чтобы ты знал, что мне ужасно стыдно, и неловко, и все такое… Я не знаю. Ты — ты, наверное, на самом деле один из самых умных людей, которых я знаю.              — Вполне вероятно, — усмехнулся Минхо, отпивая.              — Скромности тебе не занимать.              — Она мне не к лицу.              — Ты прав. Единственное, что тебе не идет.              — Ты что это, флиртуешь со мной? — Минхо рассмеялся так сильно, что его уши заалели еще сильнее.              — Ну, пытаюсь, — Джисон пожал плечами.              — Продолжай. У тебя почти получается.              — Знаю. Ты весь покраснел.              — Черт, — Минхо неловко замялся. Провел рукой по холодно-соломенным волосам. — И ты это делаешь, чтобы что? — он с подозрением уставился на Джисона.              — Просто хочется, — Джисон хмыкнул. Зарылся в мягкий взгляд Минхо. В нем было спокойно и уютно. — Думаю, потому, что я в тебя влюблен.              Джисон застыл. Ему показалось, что на миг все наполнилось звоном, его оглушило, парализовало, а потом повисла тишина.              Белый шум исчез.              Рассеялся.              Нет.              Нет-нет-нет.              Так не могло быть! Даже тревожно-избегающий тип привязанности так не работает.              Черт возьми, что за хуйня!              Почему?              Мгновение назад Минхо все еще дурнело из-за Джисона, а теперь, вмиг, после признания — после, мать вашу, признания — отпустило.              Так не бывает.              Это не могло произойти.              Джисон коснулся рукой лба. Он горел.              — Джисон, все хорошо? — Минхо перехватил его за запястье. Отнял ото лба.              — Да. Да, я просто… Кажется, я снова облажался. Слишком долго тянул. Все испортил и… — Джисон не мог заставить себя поднять взгляд на Минхо. Не мог заглянуть ему в глаза и не услышать больше ни единого шороха. Это было неправильно. Это было — и прошло. Исчезло. Так горько, так обидно, так несправедливо. По-дурацки. Минхо все еще не отпускал его руку. — Я тебе больше не нравлюсь, да? Прости, что я так. Мне не стоило.              — С чего ты взял? Эй, Джисон, — Минхо положил вторую ладонь ему на щеку и заставил приподнять голову. — Посмотри на меня.              Джисон послушно, почти пристыженно встретился с ним взглядом. Горячая ладонь Минхо грела, и Джисону было жарко, но он все равно хотел прильнуть к ней, хотел за ней потянуться, хотел перехватить и поцеловать, лизнуть.              Блять.              Но все, что Джисону было доступно и позволено, — взгляд Минхо.              Он проваливался в него.              Словно летел вниз, сорвавшись с лестницы, и пролеты проносились мимо, и воздух был чист, пуст и свеж — и полон, и становилось трудно дышать, и все, что было в Минхо, проскальзывало так быстро, так невнятно, так отчаянно. Джисон впивался в его мысли, вкрадчиво вслушивался, падал, разгоняясь все быстрее, и слышал все, что было в Минхо.              что я сделал не так джисон джисон посмотри посмотри еще раз посмотри посмотри посмотри же блять на меня пожалуйста не прекращай не смотри в тебе было бы тепло не хочу чтобы ты был таким почему тебе грустно почему ты сомневаешься я поцелую тебя щека липкая джисон что не так блять красиво красиво смотри глубже будь глубже ты будешь глубже липко тепло джисон милый мой хороший прости прости прости прости скажи что не так не смотри так смотри иначе смотри по-другому смотри только на меня смотри я все сделаю только не отводи взгляд пожалуйста джисон не отворачивайся жарко ты горишь кожа горячая джисон пожалуйста скажи хоть что-нибудь скажи блять хоть слово разомкни губы хочу смотреть хочу видеть разомкни их скажи хоть что-то я знаю что они мягкие я хочу чтобы ты сказал я хочу их я прижмусь к ним прости прости я хотел я всегда хотел когда ты так смотришь мне плохо смотри смотри на меня я есть здесь только я только я хочу укусить я люблю когда ты так смотришь я твой смотри на меня люби меня люби меня как хочешь только меня люби как тебе нужно мне все равно люби меня смотри на меня я сделаю все только смотри на меня джисон пожалуйста умоляю скажи что-нибудь смотри на меня говори мне говори со мной смотри на меня поцелуй меня пожалуйста мне страшно ты молчишь поцелуй меня прости прости я не должен я хочу я хочу я хочу джисон пожалуйста я не хочу верить что ты солгал мне я хочу верить твоим словам я хочу возьми все что у меня есть все что я есть возьми меня поцелуй меня джисон у нас ведь все хорошо зачем ты продолжаешь смотреть я же рядом пожалуйста сделай хоть что-нибудь хочу коснуться тебя хочу касаться тебя хочу чтобы ты меня касался ты уже касаешься всего джисон пожалуйста жарко              Джисон влетел в Минхо поцелуем.              Едва не упал со стула от собственной резкости.              Зарылся в его волосах, всем телом подался вперед, чтобы быть ближе к нему, впился в его губы. Минхо запоздало ответил ему. Он вяло разомкнул губы, и Джисон понял, что вся резкость из него ушла. Он целовал Минхо неспешно, тщательно, с упоением безумия, с запальной медлительностью. Ощущал прикосновения Минхо, его крепкие руки на своих плечах, на шее, на щеках.              Не осталось ничего, кроме ощущений, кроме отголосков чужих мыслей, которые смешались с собственными и которые стали ими.              Жадность тонула в нежности, и нежность тушила жар, горячность топила ее, и все смешалось вновь, все слилось к одной истине: Минхо — ближе. Как можно скорее, как можно сильнее, любыми путями, любыми способами — ближе. Плотнее, ярче, жестче, мягче, больше.              — Пойдем отсюда, — затушенно пробормотал Минхо в губы Джисону.              — Да, — Джисон поцеловал его вновь.              — Джисон, — он положил правую ладонь ему на щеку. Провел большим пальцем по коже. — Идем отсюда. Идем к нам домой.              Он коротко приложился своими губами к его, и рука, бывшая на щеке, скользнула ниже. Опустилась на бедро, сжала его. Левая рука достала телефон из кармана и, разблокировав экран, полезла в приложение для заказа такси. Левое колено оказалось зажатым между ногами Джисона, уши продолжали краснеть, шея плыла пятнами — и все в Минхо было таким. Разрозненным. Отдельным.              Не убирая телефона, он взял Джисона за руку и потащил прочь. Они пробрались сквозь толпу, сквозь обмельчалость выхода, на воздух, на промозглую, но все равно уютную улицу.              Минхо написал предупреждение Чану.              Минхо нашел их такси и запихал Джисона на заднее сидение, брякнул что-то таксисту и тут же нахлынул волной. Поцеловал Джисона. Нежнее, чем в баре. Вкрадчиво и с обещанием. С проклятием, с дрожью нетерпения.              Они молчали весь путь.              Джисон продолжал сжимать руку Минхо, и переплетение их пальцев казалось ему сосредоточением всего сущего. Минхо смотрел в окно, на мерцающие мимо ночные фонари, на вывески, на их отблески во влажном асфальте. Его зрачки быстро бегали, мерцали от объекта к объекту.              Джисон же не знал, куда деть свой взгляд.              Он все время возвращался к Минхо. К его красным ушам, к его губам, к линии челюсти, к шее, к распахнутому вороту рубашки.              Они остановились на светофоре.              Джисон ощутил тяжесть негласного присутствия и посмотрел на зеркало заднего вида над панелью. Всего на миг пересекся взглядом с водителем.              «Мерзость».              Джисона скрутило от чувства, принадлежащего чужому человеку.              Пошел он нахуй.              Все они — все, пошли, блять, нахуй.              Наплевать.              Это их мысли, и держать в них они могут, что хотят.              Джисону нет до них дела точно так же, как не должно быть дело им до него.              Джисон вытянул Минхо из такси, как только они остановились у дома. Лифт пошатнулся и задребезжал, когда они ввалились в него. Джисон нажал на кнопку этажа. Легкий толчок в грудь Минхо — и Минхо спиной врезался в зеркало. Рука Джисона оставила на нем отпечаток. Он выдержанно поцеловал Минхо, он не мог больше ждать. Но притворялся, будто иначе, и все же был готов провести в ожидании бесконечность. Минхо пробрался рукой в копну его волос, почти оттянул от себя, и Джисону на миг стало стыдно. Впрочем, он хотел быть бессовестным.              — Мило, — хмыкнул Минхо, и его взгляд размазался по лицу Джисона. Он ухмыльнулся.              Все поплыло.              Джисон позволил себе очнуться лишь в квартире. Дверь за ними закрылась, и он вжал Минхо в стену чередой рваных поцелуев и рваных прикосновений. Он касался губами шеи, яремной вырезки над грудиной, кожи чуть ниже. Комната освещалась лишь светом города, пробравшимся через окно, сквозь расползшиеся в разные стороны гардины.              Все казалось неровным и непрочным, Джисон ощущал, как сам разваливается. Как плывет по его коже, плывет под его руками.              Джисон расстегнул рубашку Минхо — Минхо позволял целовать его везде. Кожа его была сухой и горячей, и Джисон был с ней груб от избытка той нежности, которая скаталась в нетерпение, изуродовалась в желание — блять — в желание взять Минхо прямо сейчас, взять, вжимая в эту стену. Трахнуть. Присвоить — на время, на те минуты, когда Минхо мог бы думать только о нем. Он хотел заставить его больше никогда не просить — даже мысленно. Только требовать. Никаких «пожалуйста», только приказ. Джисон не посмел бы ослушаться его — нет, никогда. Он хотел доползти до своей кровати, хотел снова оказаться на ней с Минхо, но только чтобы теперь он прижался грудью к его спине, чтобы заставил его прогнуться, уткнуться лицом в подушку и зарыться в ней, выпятив вытрахиваемый зад.              Джисон был готов заскулить от своих «хочу». Готов был смириться со своей жалкостью. Поэтому он пробирался руками под рубашку, расстегнув ее, и скользил языком вдоль скулы по шее Минхо. Целовал его кожу выше, всасывал, прикусывал, извивался от ощущения рук на себе. Минхо гладил его по спине, проводил по ней ногтями. Второй рукой сжимал член Джисона, потирал его через ткань.              Окончательно разделяясь с разумом, Джисон опустился на колени. Пряжка ремня запутала руки, изломила ей.              — Блять, ты серьезно? — выдохнул Минхо.              — Не хочешь? — Джисон замер. Поднял на Минхо взгляд, и тот прикрыл глаза.              — Нет, просто… Блять. Нет. Продолжай.              Джисон получил дозволение, получил то, в чем нуждался, и собирался забрать остальное. Он стянул с Минхо оковы плотной ткани, спихнул брюки до голеней. Вдохнул. Коротко лизнул головку его члена.              — Блять, — прошептал Минхо, опуская руку на голову Джисона, зарываясь в его волосы, пропуская сквозь пальцы пряди.              Джисон, пододвинувшись ближе, сжал его бедра, оставил на них следы. Припал к ним губами. Он целовал и лизал, подбираясь все ближе к паху, пока рука Минхо не потянула Джисона и не ткнула в него.              — Прости.              Джисон, отстраняясь, посмотрел на него снизу вверх. Нырнул в его взгляд.              В нем было жарко и липко, и все кололось. Словно мысли, рассыпавшись, разделились до острых углов. И снова все склеилось, перемешались, соединились неверно.              Сердце пропустило удар.              Второй рукой Минхо сжал свой член и приставил головкой к губам Джисона. Провел по контуру губ, размазывая предэякулят по влажной от слюны кайме. Джисон медленно разомкнул губы, приоткрыл рот, и Минхо потянул его на себя. Джисон вобрал головку, прижал к ней язык.              Он сосал, проталкивал за щеку, втягивал. Выпускал. Лизал, проводил языком от головки до основания, смачивал языком мошонку и слушал, как Минхо постанывал. Ощущал, как тот все больше отпускал себя, расслаблялся, приваливался к стене.              Обе руки Минхо оказались у Джисона на затылке, волосы спутались вокруг пальцев.              Джисон сжал член у основания, второй рукой сминая бедро сбоку. Его губы вновь обхватили головку, язык толкнулся в уретру.              Джисон хотел снова посмотреть Минхо в глаза. Отчаянно хотел проникнуть в него, оказаться в глубине его жара. Зрение размылось, превратилось в нечеткость, и все же Джисон сумел поймать взгляд Минхо, сумел ворваться внутрь, в тепло, в нутро мысли. В сплошное стонущее и рвущее месиво, состоящее из смешений его имени с тем, от чего становилось до обжига дурно, и хотелось скулить, хотелось стать чужой мыслью, расплавиться на ней, расколоться.              Руки Минхо сильнее сжали голову Джисона, избавились от мягкости. Джисон убрал ладонь с члена Минхо, забрался рукой под резинку трусов, сжал себя.              Он больше не мог смотреть. Внутри Минхо было слишком.              Минхо подтянул Джисона к себе, толкнулся глубже. С каждым толчком он все уверенней, все больше брал на себя, и Джисон послушно скользил губами и языком по стволу, расслаблял горло, старался вобрать глубже, старался не мешать толчкам, не мешать Минхо, позволять ему получить, позволять ему все. Рука на собственном члене старалась не сбиваться с темпа Минхо.              Точнее, быстрее, вот так, вот так, скользко, громко, пошло, без жесткости, без принуждения, без пощады. Джисон весь сжался, весь расслабился, весь застыл, замер, стал сплошным движением.              Челюсть ныла, ныло все, и Джисон, осознавая это, будто того не ощущал. Когда Минхо почти достал из его рта член, Джисон подался вперед, обеими руками сжал его ягодицы, впился в них, насадил себя обратно, уловил выдох, уловил знакомое «блять». Сперма ударила за щеку, головка выскользнула из-за нее, и Джисон понял, что сперма, смешавшись со слюной, потекла с его подбородка.              Пиздец.              Джисон сглотнул. Принял как данность собственную шаткость. Остервенело впился взглядом в Минхо.              Минхо сожалел, Минхо упивался, ликовал, хотел смазать сперму с губ Джисона, зачем-то хотел обнять его и сходить с ним завтра до того кафе на перекрестке в соседнем квартале, хотел следующий раз, хотел в него, хотел не пачкать Джисона, хотел размазать от уголка губ, хотел Джисона поцеловать, боялся это сделать, хотел его всего.              — Ты совсем ебнулся? — Минхо вытер его подбородок рукавом сползшей рубашки, края которой уже вновь заправил в брюки.              Джисон кивнул и, помедлив, встал. Ему было так хорошо. Ему было на все наплевать.              — Пойду умоюсь, — путающимся языком проворочал он. Прохрипел.              Блять.              Минхо поцеловал его. Коротко. Он все-таки это сделал. Джисон улыбнулся ему. Наверное, стоило вложить в улыбку меньше сдержанности и больше наглости, но уж как получилось.              По-идиотски, наверное.              И глупо ужасно.              Джисон спрятался в ванной. Спрятался, а не сбежал. Все же, дело тут иное.              Он умылся холодной водой. Набрал ее в рот и сделал пару глотков, не думая о том, что фильтров в ванной нет, и вода из-под крана, и вообще он только что отсосал Минхо — только что блять сделал что? Так. Ладно. Все хорошо.              Все просто заебись.              Все действительно… нормально?              Черт.              Они ведь сейчас сойдутся с Минхо? У них нет иного выхода — Джисон такое видеть не хочет и знать не знает: если он с Минхо, Джисон гадать не хочет; если он с Минхо, значит, хочет он надолго.              Джисон, собравшись с духом, вышел из ванной и нашел Минхо там же, где и оставил его. В коридоре. Минхо был весь помятый и немного зажавшийся. Он сидел на полу рядом с разбросанной обувью.              Его растормошенные волосы, высушенные краской, наэлектризовавшись, торчали в разные стороны. Взгляд был опущен и спрятан где-то в сложенных замком руках. Весь сгорбленный, отчего широкие плечи казались уже, а сам он — меньше.              Джисону хотелось обнять его.              Сейчас думать он мог лишь об одном — о единственной вещи, что казалась ему по-настоящему, взаправду, вопреки всему важной.              — Ты чего тут сидишь? — Джисон хмыкнул. Минхо поднял на него взгляд со странным оттенком тревоги. — Все хорошо?              — Я надеюсь. Я просто…              Он запрокинул голову, когда Джисон склонился над ним, и рассеянно, с преданно мягкой благодарностью ответил на его поцелуй.              — Сходим завтра в то кафе, которое на перекрестке? — спросил Джисон.              Минхо, улыбнувшись, кивнул.              Джисон пригладил его волосы. Такой смешной. Милый.              Он, черт возьми, Джисону кивнул, а это означало лишь одно: Ли Минхо — самый горячий, самый красивый парень на свете, этот самый Ли Минхо — с выжженным блондом, с широкими плечами и абсолютно тупой, кривоватой, бесконечно красивой улыбкой — был его, Хан Джисона, парнем — и больше ничьим.