fall and fool

      Джисон сам не понял, бессознательно или осознанно он упустил тот момент, когда блистательный Ли Минхо превратился в безнадежного Минхо-хена, которого нужно было постоянно защищать от условий внешней среды и от чрезмерно опасного взаимодействия с ней.              Джисон так и не разочаровался в Ли Минхо, потому что Минхо-хен в своей безнадежности был очарователен.              В быту они быстро сработались и жить друг другу определенно не мешали. Скорее, наоборот. Прежде у Джисона были проблемы с концентрацией и со сном, но Минхо имел выверенный режим, и, поначалу боясь его потревожить, хотя бы на выходных Джисон ложился спать, вместо того, чтобы перетаптывать квартиру ногами, обернутыми в носки, что вело к непременным падениям Джисона на скользком полу.              Новые тапочки он так и не купил, а Минхо-хен по своей несмышлености решил, что зеленые тапочки Джисона — теперь его собственность.              Впрочем, как и все его личное пространство.              Джисон всегда любил границы и всегда сам определял, в какой период знакомства человеку разрешалось через них перешагнуть. Минхо, очевидно, границы Джисона тоже пришлись по вкусу, и он, как несмышленый ребенок, игрался, засовывая руку в клетку к хомяку и тормоша его, ожидая, когда же укусит. Укус пускай и случался, но был столь слаб, что скорее забавлял, а Минхо было и невдомек, что его хомяк уже попортил наполнитель и после помер пару раз, причем самыми нелепыми смертями.              Нарушение границ началось с простых касаний.              Так, например, когда Джисон во время первых же совместных выходных предложил Минхо посмотреть вместе фильм и начал настраивать плеер на ноутбуке. Пускай Джисон и сидел на кровати, но позднее он собирался перебраться за островок или за стол, к которому они, кстати, купили новый стул. Однако Минхо, очевидно, в очередной раз не догнал и сел на кровать Джисона.              Будь у Джисона хвост, он бы жалобно поджал его, и будь у Джисона морда, он бы ей угрожающе заскулил.              Кровать Джисона всегда была его маленьким убежищем внутри собственной комнаты. Честно говоря, никто из его друзей, кого он приглашал к себе — к родителям домой или уже сюда — заходя в его комнату, не садился на его кровать.              Впрочем, Джисон сам был виноват, что не предупредил Минхо. Прислушавшись к его белому шуму, Джисон успокоился и решил, что ничего страшного не случится, если он оставит все как есть. Но потом Минхо, чтобы лучше видеть экран, придвинулся ближе и вмялся своим плечом в плечо Джисона, а ноутбук по-свойски перетащил на середину — так, что одна его половина лежала на бедре у Джисона, а вторая — на бедре у Минхо.              Джисон оказался зажат между Минхо и стеной, и несмотря на то, что со стороны Минхо была уйма места, куда бы еще подвинуться, тот не додумался предпринять попытку сделать это. Джисон зачем-то промолчал, а потому весь фильм медленно умирал от сдавления.              Конечно, в конце концов, Джисон достиг смирения и постиг бесконечное вечное — выбора у него не было, потому что Минхо решил, что подобная расстановка фигур во время просмотра должна быть обязательной, и теперь Джисону постоянно приходилось ютиться в углу, обособленном холодной стеной и теплым Минхо. Что, вообще-то, было своего рода двойным испытанием на закаливание, потому что Джисон плохо переносил холод и плохо переносил контакт «кожа к коже», если он случался с моделями Homo Sapiens определенного образца и определенных фактур, и вообще Ли Минхо в такие минуты мог бы пойти нахуй, но он продолжал додавливать Джисона своим присутствием.              Смерть от сдавления долгая и мучительная, но, возможно, в ее длительности и постепенности была некоторая пощада.              Иногда глупая смерть настигала Джисона внезапно.              Как, например, в тот раз, когда Минхо решил апробировать кухню и начать готовить, и стоило только Джисону согласиться на его просьбу продегустировать получившееся, вместо того, чтобы протянуть ему палочки, Минхо, зловеще и хитро улыбаясь, впихнул в Джисона кусок курицы сам. Джисон им, разумеется, подавился, и кашлял так громко и так долго, что Минхо решил исполнить прием Геймлиха, в котором Джисон, по его скромному мнению, вообще не нуждался и лучше бы Минхо просто дал ему воды. Однако он обхватил его со спины, из-за чего Джисон икнул, и кусок все же проскочил не в то горло. А когда Джисон попытался вырваться, чтобы объяснить Минхо ситуацию на внезапно пробудившемся в нем языке жестов, Минхо постарался прервать его сопротивление и кинул Джисона на прогиб.              Это было… неприятно.              Однако кусок курицы все-таки вывалился из Джисона. Минхо долго извинялся. В какой-то момент Джисону показалось, что тот сейчас заплачет, поэтому ему пришлось успокаивать Минхо и заверять его, что ничего страшного не случилось и что скорую вызывать не нужно, подразумевая, что это действие явно расходилось с изначальными планами Минхо Джисона убить.              В Минхо было столько раскаянья, что Джисон решил подбодрить его легким утешительным ударом по плечу, однако Минхо зачем-то начал падать в его объятия и плакаться, мол, «я так боялся, я почти потерял тебя».              Джисон, неловко кривясь, приобнял его и утешительно похлопал по спине, хотя это было несправедливо, и требовать утешения должен был он. Вкус курицы еще ощущался где-то на уровне трахеи.              Признаться честно, смесь специй была неплоха.              Джисон закрыл бы на данный инцидент глаза, но по своей неаккуратности Минхо едва не убил Джисона еще несколько раз.              Например, он не заметил спящего в кровати Джисона, укутанного сотней одеял, и скинул на него ворох своей одежды. Джисон мог бы легко задохнуться. Благо, Минхо пользовался довольно приятным, но броским парфюмом, что заставило Джисона проснуться и осознать, что он оказался погребен под толщей чужого белья. Пару раз Джисон забывал запереть дверь в ванную, и Минхо врывался внутрь вихрем, пугая его и заставляя тем самым потерять равновесие. Джисон протер собой все полы и, удивительным образом, не заработал себе олигофрению, ударившись виском о смеситель.              Также в списке опасных жизненных ситуаций, обусловленных пребыванием Минхо на одной с Джисоном территории, оказались: падение ножа на Джисона, который пытался достать хлопья из нижнего шкафчика, пока Минхо нарезал сельдерей; не до конца выключенный газ, хлещущий в духовке; распыление духов рядом с Джисоном, пытающимся подкурить сигарету (и спор о том, кто именно должен в такие моменты выходить на балкон, хотя Джисон — курильщик стресса, а Минхо — парфюмерная бомба); постеленный около кровати Минхо коврик, прекрасно скользящий под ногой Джисона по полу во втором часу ночи; рамен, который Минхо уговаривал Джисона попробовать и в котором оказался по меньшей мере один пакетик черного перца; резкое открывание всех дверей, из-за чего Джисону, разувающемуся в прихожей, регулярно прилетало дверью по заднице или по затылку; горячая вода, перекрытая Минхо, когда Джисон был в душе, по причине «вода из крана неровно льется, я решил че-нить покрутить»; смытый в раковину молотый кофе, из-за которого забился сифон, и Джисону, побоявшемуся доверять Минхо это дело, пришлось откручивать сифон самому, а пока он ковырялся в сантехнике, Минхо самым дебильным образом врубил в раковине воду и едва не утопил его и…              В общем, ситуаций было предостаточно, и все они кончались для нежного разума Минхо жутким стрессом, из-за чего Джисону приходилось его обнимать и успокаивать.              После объятий белый шум Минхо становился плотным и ровным, а Джисон, довольный своей техникой успокоения, любил удостовериться в результате, прислушиваясь к монотонному шуршанию.              Признаться, Джисон научился определять настроение Минхо по тому, с какой частотой, насколько равномерно и как громко колебались волны шума внутри него.              Волны радостного Минхо были приятными и напоминали шум морского прибоя, гоняющего вдоль берега крупный песок.              Белый шум успокаивал Джисона.              Если Джисону приходилось вместе с Минхо ехать в забитом под завязку общественном транспорте или сидеть в небольших и душных от напора толпы забегаловках, если очередь в гипермаркетах становилась невыносимо плотной и если люди внезапно начинали звучать слишком громко, у Джисона под кожей зарождался зуд — зуд от пересечения взглядами со случайными людьми, от выбросов их мыслей, от их неоднородности, от внезапности, от громкости, от контрастности. Зуд этот в скором времени превращался в тревожность, вынуждая Джисона опустить взгляд в пол или в тарелку, отчего он вообще переставал что-либо воспринимать. Он путался. Он не понимал, что происходит вокруг него и откуда нахлынывают звуки, не понимал, кто его задевает или толкает. Не осознавал, откуда доносятся смешавшиеся с мыслями голоса и кому они принадлежат. Все это месиво многослойным осадком тревоги обрушивалось на Джисона и нарастало снежным комом, который застревал в глотке удушающей паникой — и если такое случалось или рисковало случиться, Джисон предпочитал заглянуть Минхо в глаза и окунуться в его белый шум.              Белый шум распространялся однородным звучанием, резонируя одинаковыми амплитудами и рассыпаясь на мелкопесчанистый шорох звуков. Он скрывал и прятал звуки извне, покрывал их шероховатой глазурью, которая сглаживала остроту городского шума и чужих голосов.              Однородность отвлекала и успокаивала. Помогала Джисону сконцентрироваться на реальности происходящего — и вот его взгляд уже не блуждал и не упирался в одну точку. Он сменял множество фокусировок, легко увиливал от контактов и встречался со взглядом Минхо, успокаивая себя монотонностью его бездумья.              Этот шум спасал Джисона не только в толпе.              Им лечилась любая тревога, и Джисон с радостью нырял в исцеление.              Открыв это новое свойство, он решил использовать тупость Минхо на благо общества — вернее, на благо его жалкой пришибленной единицы. То есть себя.              Выбираясь в торговый центр за подарками для Хенджина, Джисон тащил за собой Минхо.              Решаясь посетить в людные выходные расфорсившееся в соцсетях место, Джисон тут же бросал в Минхо один из его свитеров (все-таки осень подкралась), и Минхо покорно просовывал голову в горловину.              Перед важным тестом Джисон начинал рассказывать Минхо какую-нибудь ерунду, чтобы тому пришлось задержаться в коридоре, прежде чем исчезнуть на своих парах. Джисон вынуждал Минхо посмотреть ему в глаза, спасая обволакивающей шероховатостью.              Джисон даже позвал Минхо на первые соревнования — на эстафету по сто метров, в которую его взяли вместо члена основного состава, когда тот вывихнул плечо. И перед постановкой на старт Джисон, благо, отыскал Минхо, эгоистично успокаивая себя.              Минхо он отыскивал взглядом вновь, когда их команду заставили взойти на пьедестал второго места.              Минхо, сам того не зная, помогал Джисону самоуверенно и самодовольно ухмыляться, гордо держа спину прямой и сжимая серебристую медаль в руках. Джисон даже на фотографии вышел хорошо — спасибо Чонину и его камере. А это было очень важно, так как Джисона вместе со всей командой разместили на главной полосе еженедельной студенческой газеты.              — Кстати, а че все в камеру смотрят, — Чонин ткнул грязной палочкой в фото Джисона, красующееся в газете, и засунул палочку обратно в стакан коктейля, ради которого им всей гурьбой пришлось завалиться в макдональдс рядом с кампусом, — а ты смотришь в сторону куда-то? — он прыснул.              — У меня профиль фотогеничней анфаса, — Джисон начал вертеть головой, демонстрируя неочевидные преимущества.              — Да он на Минхо смотрит, — Сынмин пожал плечами и уставился на Джисона.              — Смотрю, — Джисон уставился на Сынмина в ответ.              «Признался?» — завертелось у Сынмина в голове. Его мысли всегда были дробными и короткими, не изобилующими описаниями. Эмоции четко отстыковывались от них, редко представляя с мыслями единое целое. Мысли же зачастую оказывались риторическими вопросами: «Если признался, что дальше-то говорить?»              Ха!              Джисон знал, как заставить Сынмина заткнуться.              — У меня, кстати, есть фото Минхо с этого момента, — оживился Чонин. — Сейчас! — он отодвинул стакан с коктейлем и принялся копаться в галерее.              — Да не утруждайся. Мы и так знаем, что там будет, — растянуто проговорил Хенджин.              — И что же? — угловато вклинился Сынмин, снова впивая в Джисона свой взгляд. Джисон вычленил из него риторическое «Что же, что же?»              — Во, — Чонин отыскал фотографию и приблизил Минхо на ней. Фыркнул смехом.              — Что смешного? — Джисон скривился.              — Ты совсем тупой? — Хенджин с непониманием посмотрел на Джисона. — Он же залипает на тебя постоянно этим вот взглядом, который делает из него полного идиота.              — И из тебя, кстати, тоже, — Чонин деловито отправил трубочку в рот.              — Ага, — Хенджин схватил Чонина за руку, активно кивая. — И когда Минхо делает так, — он приподнял брови, пытаясь добиться наивности взгляда, и пару раз моргнул, — ты делаешь так, — его лицо исказила придурковатая улыбка, а не моргающий взгляд стал мягким и пристальным. — Вы так слащаво пялитесь друг на друга, что смотреть иногда смешно.              — Пялитесь постоянно, — поддакнул Чонин. — То в глаза, то в затылки друг другу.              — Что у вас с ним вообще происходит? — Хенджин откинулся на спинку диванчика, скрестив руки на груди и внимательно всматриваясь в лицо Джисона.              — Эм. Ничего?              — Да-да, конечно, — Чонин был полностью увлечен своим коктейлем. — И Минхо, само собой, вообще не тот типаж парней, которые показали тебе, что на такое тоже хуй может вставать.              Иногда Джисон ненавидел Чонина и его непосредственность.              — Вообще, он прав, — Хенджин пожал плечами и виновато улыбнулся.              — Если я говорю «ничего», это значит ровно то, что я сказал, — огрызнулся Джисон и нацелился взглядом на Хенджина.              Вот же сука. Не верит ему!              Да пошел Хенджин нахуй.              И все они тоже — на цыпочках и следом.              — Ставлю на то, что Джисон давно не приводил нас к себе, потому что у них там сдвинуты кровати, а еще ему неловко сажать нас за стол, так как они потрахались на нем раз десять, — флегматично отчеканил Сынмин.              — Не, ну это ты загнул, — хохотнул Хенджин. — Джисон и трахаться? В прошлой жизни.              — Вообще, года пол назад, — на автомате подметил Джисон.              — Ты же был в армии.              Джисон многозначительно приподнял бровь и уставился на Хенджина.              О, боже, блять, нет.              Какого хуя он начал это представлять? И почему так картонно… А у самого ебло кирпичом.              — Он был блондином? — невозмутимо спросил Чонин.              — Он был почти лысым, — Джисон картинно улыбнулся, плотно сжав губы. Смотреть Хенджину в глаза ему хотелось примерно больше никогда в жизни.              — Кто — он? — раздалось над Джисоном, и он вздрогнул, едва не подпрыгнув на месте, как вылетевший из табакерки черт.              — Никто, Минхо-хен, — Джисон мягко улыбнулся ему. — Пойдем отсюда, меня здесь не любят, — он резко встал и показал всем присутствующим средний палец, избегая, само собой, Минхо.              — Конечно-конечно, иди туда, где тебя отлюбят на полную.              — Пошел нахуй, Сынмин, — Джисон осклабился.              — Ты че так взъелся-то? — полоснул его непониманием Хенджин.              — Я не взъелся, я… А, один хрен, вам что-то объяснять — все бесполезно, — Джисон обвел их взглядом и посмотрел на Минхо, стараясь вмиг стереть в себе злость и не нагромождать ею чужое сознание. — Хен, ты идешь?              — Но я хотел…              — Мы поедим в другом месте, за мой счет, — Джисон под локоть вытащил его из макдональдса. Поставил его рядом с крыльцом.              — Что у вас там случилось?              — Ничего серьезного. Дружеское недопонимание.              — У тебя точно все хорошо? — Минхо, сощурившись, заглянул Джисону в глаза. О да, боже, как же приятно…              — Все заебись, — Джисон, опомнившись, боязливо огляделся, и увидел, как его друзья, скалясь как троица макак, уставились на них через окно. Хенджин, будучи самой макакистой макакой, смотрел так снисходительно и самоуверенно, что Джисон не удивился бы, вскочи он сейчас на стул и начни верещать.              — Джисон? — окликнул его Минхо.              — А, да. Поесть. Куда сходить хочешь?              — В мак? — неуверенно протянул Минхо и покосился на дверь, из которой они только что вышли.              — Только в какой-нибудь другой.              — Ты уверен, что…              — Все хорошо, — Джисон покачал головой.              Все просто ахуительно.              Минхо улыбнулся ему. К несчастью, у Минхо была самая красивая улыбка в мире.              Джисону нравилось, когда Минхо улыбался.              Улыбался так искренне, как могут улыбаться только полные идиоты. В своем идиотизме Минхо был очарователен.              Признаться, Джисону нравилось поступать так, как требовала улыбка Минхо.              Она любила появляться, когда Джисон обсуждал с Минхо фильмы, рассказывал, как прошел его день, или внимательно слушал, как прошел день Минхо. Минхо не был особенно разговорчивым, но, когда Джисону удавалось растолкать его на диалог, он искрился радостью, рассказывая о том, что его волнует и что ему интересно. А уж если Джисон, запоминая, задавал наводящие вопросы или спрашивал что-то из разряда «а как там…», Минхо, кажется, достигал какого-то невероятного чувства удовольствия, и шум в его голове становился теплым и сладким.              В принципе, запоминать то, о чем говорил Минхо, было несложно и даже приятно. Растормошенный Минхо всегда рассказывал что-то интересное, каким-то невероятным образом подбирая темы так, что они увлекали Джисона, даже если прежде он об этом даже не думал. Минхо определенно был одним из самых интересных и эрудированных идиотов на планете. Иногда Джисон боялся вставить лишнее слово и спугнуть разговорчивость Минхо.              Он вообще в принципе боялся спугнуть Минхо.              Несмотря на то, что это Минхо вторгся в жизнь и в пространство Джисона, именно Джисон почему-то боялся сделать что-то не так.              Боялся, что с Минхо что-то случится.              Все-таки голова у него была не самой светлой — если, конечно, опустить наличие отрастающего блонда (Джисон с голодным интересом смотрел на отросшие корни и признавал, что так было даже горячее).              Поэтому Джисон присматривал за Минхо.              Присматривал, а вовсе не пялился, как сказал Чонин. Чонину вообще верить нельзя. Он частенько говорит не то, что думает. Нет, серьезно. Иногда Джисон вообще понять не мог, откуда Чонин воспроизводил сказанные им слова, потому что в его мыслительном процессе не было даже намека на то, что он произносил вслух. Не было даже «а может лучше сказать, что» или «но я скажу, будто бы».              Короче, да.              Во-первых, никому никогда не стоило верить Чонину.              Во-вторых, Джисон не пялился на «парня Стейси», на кончик его носа с маленькой родинкой, на смешавшиеся от лака волосы, на крупные бедра, на острый прищур, на пухлые губы, на крепкую шею и на кадык, на сильные руки и гармоничный торс, на маленькие ладони и аккуратные пальцы — это все Джисон лишь подмечал, а на деле он присматривал за тем, кому нужна забота.              Само собой, сам о себе позаботиться Минхо не мог, поэтому Джисон сразу понял, что эта ноша падет на его плечи.              Ему, в целом, было нетрудно.              Приходя с пар или после тренировок, Джисон заваливался спать, а когда просыпался, Минхо уже был дома. Он сидел у себя на кровати или за столом, пытаясь разобраться в таблицах и надписях, а Джисон искренне желал ему удачи и, проходя мимо, приносил Минхо лампу, потому что Минхо всегда забывал это сделать. Параллельно с этим Джисон проверял, не забыл ли Минхо надеть тапочки, потому что с приближающейся зимой пол становился все холоднее.              Джисон ставил чайник и заваривал кофе, делая маленький перекус, потому что знал, что Минхо никогда не ел сразу после прихода, боясь расслабиться и упустить учебный настрой. Он всегда сидел за учебой или за научной работой изнурительно долго, что давило Джисону на совесть и заставляло его сесть напротив Минхо, тоже открыв тетради и ноутбук.              Иногда Минхо задерживался на тренировках, уходил заниматься в танцевальные залы или долго торчал в библиотеке, и тогда Джисон начинал переживать, не упустит ли Минхо последний автобусный рейс, который идет из кампуса до метро. Вообще, у Джисона были переживания и по другим поводам, но все они накладывались и наслаивались между собой пренеприятнейшим образом.              Один раз Минхо не вернулся даже к тому времени, в которое Джисон обычно уходил на смену. Джисон не мог до него дописаться, дозвониться и добраться, и тогда Джисону пришлось срочно отыскивать номер Чанбина и выспрашивать у него, что, блять, случилось и знает ли он, куда пропал Минхо. Чанбин не знал, но почему-то паниковать не собирался, что Джисона страшно бесило, так как уж Чанбин-то, будучи другом Минхо, должен был знать, что именно ему пропадать куда-то опасно.              В тот вечер Минхо уснул в библиотеке, и Чанбину пришлось вымаливать у охранника ключи, чтобы разбудить его и вытащить оттуда. Джисон нервно и озлобленно пробивал энергетики подросткам и лапшу быстрого приготовления студентам, постоянно проверяя диалоги с Минхо и Чанбином, чтобы знать, как продвигается ситуация. В итоге Чанбин зачем-то довез Минхо не до дома, а до магазинчика, где работал Джисон — это, конечно, рядом, но все же в пятнадцати минутах ходьбы. А история запечатлела моменты, когда за пятнадцать минут случалось очень много всего.              Джисон смог успокоиться только тогда, когда наконец-то увидел Минхо и услышал его шум, а потом зачем-то наговорил ему гадостей, предупреждая, что, если Минхо продолжит себя так вести, все вокруг раскусят его и поймут, что Минхо — идиот. Джисон не понял, расстроился ли Минхо, но на всякий случай обнял его — чтобы успокоить. Минхо посидел с ним немного, а потом ушел спать. Джисон мысленно поблагодарил его за то, что, уходя, Минхо попрощался с ним взглядом, потому что шум Минхо привел вновь шатнувшиеся чувства Джисона в порядок.              Само собой, он распереживался.              Обычно, когда Джисон уходил на работу, Минхо уже спал. Перед тем, как бесшумно исчезнуть, Джисон мыл посуду после их ужина и накидывал на Минхо плед, которым прежде Минхо сам укрывал Джисона. Если этого не сделать, следующим утром Минхо начинал жаловаться на то, что во сне замерзал.              Поэтому да — за Минхо нужно было присматривать.              Джисон сидел за столешницей-островком, наблюдая, как Минхо чистит морковь — делал он это зачем-то ножом, а не более безопасной чистилкой. Конечно, Минхо пояснил, что морковь была молодая и кожицу с нее нужно было не срезать, а сдирать. Для Джисона, в готовке вообще не смыслящего, этот аргумент был сомнительным и поэтому он, само собой, всего лишь следя за Минхо, наблюдал за его руками.              Джисон не обманывался и отмечал, что владел ножом Минхо прекрасно. Холодный свет кухонных ламп блестел на резком лезвии, которое измельчало морковь на тонкие слайсы. Минхо закинул ее на сковороду к сельдерею и сладкому перцу. Добавил немного специй и соевого соуса. Протушив, докинул измельченную курицу.              — Скоро будет готово, — он усмехнулся, глядя на ждущего его Джисона. Минхо давно уже смирился с тем, что Джисон наблюдал за его готовкой, и, кажется, даже наслаждался этим, иногда вытворяя шоу, подбрасывая ингредиенты высоко над сковородой или даже, мать вашу, поджигая их, на что Джисон многозначительно вздыхал, пытаясь не выдать того, что он впечатлен, потому что иначе сподвиг бы Минхо и на иные бездумные фокусы.              Слова Минхо стали для Джисона командой, и он притащил ноутбук, раскрывая его и находя серию аниме, на которой они остановились. Джисон придвинул ноутбук к фикусу. Новый горшок был уже старого, поэтому места вполне хватало. Минхо, наученный опытом, на столешницу больше не забирался.              Он выкинул лапшу в дуршлаг и, дождавшись, пока вода стечет, закинул ее на сковороду. Перемешал, выдерживая несколько минут вместе с овощами.              Джисон надавил ладонью ему на спину, заставляя подвинуться, чтобы протиснуться к холодильнику.              Одна бутылка соджу на двоих — не больше — и то в честь окончания недели.              В общежитии алкоголь был запрещен. А еще запрещалось курить и покупать электроприборы мощностью более пятисот ватт. Запрещалось все это наравне с личным пространством. В целом, Джисону эти запреты не помешали бы, за исключением техники с высокой мощностью, но само наличие запретов пробуждало в нем тревогу — нет, ну а вдруг? Именно поэтому Джисон и предпочел в какой-то момент сгорбатиться и снять квартиру, хотя с появлением Минхо даже здесь вопрос о сохранности личного пространства встал ребром.              Джисон к подобным нарушениям привык. Теперь в его квартире не было вообще никаких запретов.              Он разлил соджу по стаканам. Минхо распределил лапшу по тарелкам и поставил их на стол.              — Пахнет — заебись, — с улыбкой похвалил его Джисон, щелкнул на плей и тут же схватился за палочки. На вкус тоже было ахуенно.              — Джисон, — позвал его Минхо, и тот замер, дожевывая. Минхо поставил опенинг на паузу. Опустил палочки в лапшу.              — Чего?              — Я, эм… — Минхо крутил лапшу вокруг палочек, уставившись в тарелку. Он чем-то напомнил Джисону того Минхо, с которым он впервые сел за один стол. Потупленный взгляд, тень длинных ресниц, скованная молчаливость. — А ты с тем парнем еще общаешься?              — С каким?              — С тем, про которого вы сегодня говорили. Который из армии.              — Ты слышал? — Джисон тут же одернул себя за сказанную глупость. Конечно слышал. Вопрос лишь в том, как много. Если он услышал то, что было до этого, плохи у Джисона дела. Скорее даже хуевы. И стыдно так. — Сколько?              — Примерно с той части, в которой ты трахался в прошлой жизни, — Минхо усмехнулся и поднял на Джисона взгляд, но тот вовремя скользнул им чуть ниже к ключицам Минхо. Там ему внезапно стало уютней. Кажется, про прошлую жизнь говорил Хенджин. Сразу после выпада Сынмина. Что ж, Джисона едва не задело. — Ну так что? — добавил Минхо после долгой паузы.              — Что? — Джисон успел забыть его вопрос. Успел забыть, что он вообще-то не собирался смотреть Минхо в глаза. Он заглянул в них и тут же отвел взгляд. Шум Минхо стал острым и колким, похожим на звук электричества в старой лампе.              — Парень с армии. Ты общаешься с ним?              — Неа, — Джисон хмыкнул. — Честно говоря, мы даже контактами не обменялись.              Это было странно.              Они с Минхо говорили обо всем на свете, но только не об отношениях. Минхо никогда не спрашивал Джисона ни о чем, но, кажется, он не был удивлен тому, что секс у Джисона был не с девушкой. Джисон тоже никогда не интересовался, что там у Минхо на личном. Очевидно, было ветрено, но паруса Минхо улавливали лишь штиль. Конечно, это все оставалось предположениями Джисона. Он никогда не интересовался вслух, есть ли у Минхо девушка, была ли она и намечалась ли. Неловко как-то было — и оттого странно, потому что во всех иных ситуациях с Минхо не было неловко никогда.              В общем, обсуждение отношений они опускали. В конце концов, были разговоры и поинтереснее, поэтому Джисону оставалось только надеяться, что у Минхо никого не было.              Надеяться?              Нет, он…              — И ты, типа, не влюблен в него и все такое? — спросил Минхо. Он все еще шарил по лицу Джисона взглядом.              — Что?              — В того парня с армии, Джисон. Ты влюблен в него?              — Нет. Черт возьми, ни за что, — Джисон неловко рассмеялся.              — «Ни за что» — это ты типа из тех, кто спит с парнями, но не гей? — едко спросил Минхо. — Не пидор?              — Минхо, какого хуя? — Джисон все-таки посмотрел ему в глаза. Что на Минхо нашло? Его шум трещал как счетчик Гейгера. Тревожно и слишком громко. Джисону не нравилось. Стоило сказать что-нибудь дельное. — Я, типа, из тех, кто прекрасно все осознает, — он, ощетинившись, ответил Минхо в его манере, потому что шум Минхо не должен был стать поблажкой.              — Почему тогда «ни за что»?              — Потому что была неподходящая ситуация, неподходящий человек и… Вообще все неподходящее, — раздраженно ответил Джисон. — У тебя какие-то проблемы с этим?              — У меня? Никаких.              — Так и у меня тоже. К чему вообще весь этот разговор?              — К тому, что я хотел понять, над чем конкретно смеются твои друзья.              — Надо мной, разве, блять, не очевидно? Над чем еще они могут смеяться?              — Надо мной, например, — Минхо откинулся на спинку стула. Опустил взгляд. Тон его сменился. — Не знаю, Джисон, прости, я просто… Я подумал, что они смеются надо мной, и что ты с ними общаешься и тоже смеешься, а потом приходишь, и делаешь все то, что ты делаешь, и говоришь то, что говоришь, и… Не знаю. Так паршиво стало.              — Минхо, они не смеялись над тобой, — Джисон бегал взглядом по его лицу, пытаясь вычленить единую эмоцию, но в чужие черты их закралось слишком много. — И я тоже над тобой не смеялся. В смысле, нет, бывали, конечно, ситуации, когда происходило что-то смешное, но это же было с тобой — тогда, когда мы вместе смеялись. И я думал, что тебе нормально и все такое. И с чего ты вообще взял, что над тобой кто-то смеялся? Прости, мне просто нужно понять, чтобы — блять, ну чтобы понять, короче.              — Честно? Я все понял про «отлюбить». Ну и как бы подумал, что вы смеетесь над этим. Типа, ха-ха, Джисонни понравился какому-то парню, и теперь он таскается за ним, вот смехуебина-то. Я не… Я слышал много дерьма в свою сторону, много насмешек и, считай, привык, но если бы это говорил ты, Джисон, — Минхо поднял на него взгляд. В нем — в Минхо — Джисон услышал дребезг стекла, содрогающегося от звуковой волны и резонирующего с ней. — Мне было бы действительно обидно. Вот как-то так. Прости, что обвинил тебя из-за этого недопонимания. Мои чувства тебя ни к чему не обязывают, но мне было бы приятно, если бы ты отнесся с пониманием — типа того. Я не знаю, как долго тебе о них известно. Наверное, в целом, все было довольно очевидно с самого начала, — Минхо печально усмехнулся. — И мы вроде бы нормально жили, но, если что, у меня есть друзья, к которым я могу съехать. Ну, если тебе неприятно или некомфортно или — не знаю, короче. Сам решай.              Он поджал губы и запрокинул голову, смотря на потолок. Прервал их взгляд. Джисон, пытаясь додумать слова Минхо до конца, медленно слез со стула и, обогнув островок, подошел к Минхо.              Минхо плакал.              Почему его Минхо плакал? Джисон не понимал, Джисон должен был заглянуть ему в глаза, но Минхо застыл и не давался, поэтому Джисон сделал то, что делал всегда, когда считал, что Минхо плохо — обнял его. Осторожно прижал к груди, и Минхо наконец-то зашевелился, поворачиваясь к нему и, сгорбившись, утыкаясь щекой и почти всем лицом Джисону под грудь. Минхо сцепил вокруг него свои руки, и те слабо повисли на его футболке.              — Я не понимаю, зачем тебе съезжать, — тихо произнес Джисон, поглаживая Минхо по голове. За ухом, по его спутавшимся выбеленным волосам.              — Мне все говорили, что ты немножко туповат, — глухо проговорил Минхо, и Джисон понял, что он даже коротко рассмеялся. — Но я не думал, — Минхо икнул, — что настолько. Я только что сказал, что ты мне нравишься, Джисон, — Минхо немного отстранился.              — Что? Нет, ты не… — он растерянно прекратил гладить Минхо, оставив руки у его шеи. Минхо смотрел на него снизу вверх — красивый, смешной и глупый. Глупый. Черт. Джисон идиот. — А. Я тебе нравлюсь, — задумчиво протянул он.              Джисон убрал руки от Минхо, но тут же понял, что это был идиотский поступок. Теперь он не знал, куда их деть.              — Очень сильно нравишься, — поправил Минхо с улыбкой.              — Не понимаю, почему ты тогда вообще обо мне не думал?              — Ты смеешься? — Минхо неверяще уставился на него. — Я, блять, думаю о тебе постоянно. С того самого раза, как впервые тебя увидел. Извини, конечно, но будь проклят этот день, — он с возмущением уставился на Джисона, тщетно силясь его понять.              — Я бы знал, будь это так.              — Джисон, ты можешь спорить со мной о чем угодно, но только не о моих чувствах. Ты… Разве стал бы я делать для тебя все то, что делал, будь ты мне безразличен? В какой-то момент, — Минхо усмехнулся, — я начал думать, что у нас, типа, все взаимно. Видимо, я что-то неправильно понял. Извини.              — Видимо, я тоже. Я… — Джисон посмотрел Минхо в глаза. Шум. Такой звонкий. Такой тихий. Такой объемный и невесомый. Шум — и ничего. Взгляд Минхо был мягкий, нежный. Снисходительный и прощающий.              Джисон не понимал.              Не понимал, что Минхо ему прощает.              Может, Минхо прощал ему глупость. Слепоту, которая поразила Джисона даже с его третьим глазом.              Джисон ничего не видел в мыслях Минхо, ничего не слышал, кроме треклятого шума. Словно в тумане. Разве можно так жить?              Словно в тумане.              Джисон не знал, о чем думал Минхо, и все равно верил его словам. А раз Джисон им верил, значит, они были правдой, и, следовательно, Джисон вел себя как идиот.              Он вздрогнул.              Взгляд его упал на стопку японских книг, пристроившуюся рядом с фикусом. Столько закладок. Такие яркие. Джисон в них ни черта не понимал.              Минхо, наверное, понимал все.              Понимал больше него.              А что, если на самом деле идиотом был вовсе не Минхо?              Что, если идиотом был он сам?              Где Джисон просмотрел что-то? Где ошибся?              — Когда ты смотришь на меня, о чем ты думаешь?              — О том, что ты придурок, — фыркнул Минхо, закатывая глаза.              — Эй, — Джисон коснулся ладонью его щеки, и Минхо встретился с ним взглядом. Черт. — А сейчас?              — Что? — Минхо дернулся, сбрасывая руку Джисона. Заморгал. — Джисон, если ты не собираешься… Твою мать, Джисон. Не делай так, блять. Это нихуя не смешно.              — Мне просто нужно знать, о чем ты думаешь, когда смотришь мне в глаза.              — Да ни о чем, блять! — Минхо метнул в него полный обиды и злости взгляд. — О чем тут думать вообще? Ловлю кайф и тупею. Доволен?              Минхо всплеснул руками и задел ладонью лапшу, которая разлетелась в разные стороны и вмиг оказалась равномерно распределена по столу и стенам. Минхо с досадой отряхнул руку и вытер ее о футболку. Замер, глядя на нее. Словно опомнившись, оттолкнулся от столешницы и встал, проходя мимо Джисона.              — Ты куда?              — Все, покидаю тебя, сил моих больше нет, — вздохнув, бросил ему Минхо, уже отодвигая ширму.              — Нет, подожди, Минхо. Ты же не серьезно? — Джисон торопливым шагом бросился вслед за ним. Носок проскользил по полу, и Джисон врезался мизинцем в старый стул. — Ах ты ж сука!              — Ты кого там сукой назвал? — смеясь, Минхо выглянул из-за ширмы, уже вставив руки в рукава чистой футболки, но не пробравшись в ее горловину. Выглянул он из-за ширмы весьма вовремя, так как застал Джисона, с силой пинающего стул в ответ, но поскальзывающегося на злосчастных носках и подкошено падающего вниз.              Все произошло в единый миг: стул под тяжестью Джисона разломился на составные части; Минхо, в рефлекторной попытке поймать хоть что-нибудь или хоть кого-нибудь, широко расставил руки, разрывая футболку; напряжение в квартире достигло своего предела, и под прощальный цокот электрических ламп, свет погас, погрузив все пространство во тьму — и этим мигом громкий треск заполнил тишину.