жажда крови

      Гедеон стоит в дверях, и его фигура заслоняет тусклый свет из коридора. Он не повышает голоса, не делает резких движений, но от его неподвижности по спине Скэриэла пробегает холод. В комнате, где еще минуту назад было тепло и уютно, островок безопасности оказался под угрозой шторма.              — Я не буду повторять свой вопрос.              Скэриэл чувствует, как Готье замирает рядом. Рука, которая только что лежала на его талии — теплая, успокаивающая — внезапно деревенеет, пальцы впиваются в ткань рубашки, словно ища опору.              Скэриэл смотрит на Гедеона, пытаясь угадать, сколько тот знает. Но лицо старшего Хитклифа остается непроницаемым — ни тени эмоций, ни намека на то, что ему уже известно.              — Мы не говорили ни о чем важном, — слышит Скэриэл голос Готье, и тот звучит слишком высоко, слова слишком поспешны, чтобы быть убедительными. — Просто обсуждали учебу. Эллиот интересовался, какие у меня в лицее предметы, мы говорили о преподавателях…              Готье продолжает что-то говорить, но Скэриэл не слышит слов. Он видит, как Гедеон переводит взгляд с брата на него, и в этом взгляде — спокойная уверенность, которая хуже любых угроз. Он знает, что Готье врет. Или, по крайней мере, не договаривает.              — Учебу, — произносит Гедеон, и в его голосе звучит легкая насмешка. — Ты хочешь сказать, что вы вышли в сад в такую погоду, чтобы обсуждать учебную программу? И это после того, как я видел, как вы возвращались — с такими лицами, будто только что решили судьбу мира?              Он делает шаг в комнату, и дверь за ним закрывается с едва слышным щелчком. Скэриэл чувствует, как этот звук отрезает им путь к отступлению. Теперь они заперты здесь, в этой маленькой комнате, с человеком, который не привык принимать полуправду.              Готье открывает рот, чтобы что-то сказать, но Скэриэл его опережает. Он знает, что если сейчас промедлить еще секунду, Гедеон сам додумается до всего, и тогда их ложь станет очевидной. Лучше сказать часть правды — ту, которая не будет стоить им жизни.              — Эллиот сказал, что его отец что-то задумал, — говорит Скэриэл, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри все дрожит. — Он предупредил нас. Сказал быть осторожными. Что Лафар планирует что-то, что может коснуться и нас.              Он смотрит на Гедеона, пытаясь уловить его реакцию. Но лицо того остается таким же непроницаемым, будто Скэриэл сказал что-то очевидное.              — Лафар всегда что-то планирует, — отвечает Гедеон спокойно. — Это не новость. Но вы оба вели себя так, будто услышали нечто большее, чем обычные предупреждения. Эллиот — сын команданте. Он не стал бы рисковать, заговаривая с вами, если бы не было причины. Так что же он сказал на самом деле?              В его голосе появляется сталь. Он делает еще один шаг, и теперь стоит прямо перед ними, нависая. Скэриэл чувствует, как его тело сжимается от напряжения. Гедеон не тронет их — он не такой, как его отец, — но от его присутствия становится невыносимо тяжело.              — Гедеон, — начинает Готье, и в его голосе слышится мольба. — Это действительно неважно. Мы просто…              — Замолчи, — обрывает его Гедеон, и в этом слове — не злоба, а усталость. — Я спрашиваю не тебя, а Скэриэла. Или мне выяснить это самому у кого-то еще?              Он переводит взгляд на Скэриэла, и тот чувствует, как его словно пронизывают насквозь взглядом. Скэриэл знает, что Гедеон упертый, что он может стоять на своем часами, и что ложь сейчас только усугубит ситуацию.              — Он говорил о происхождении, — произносит Скэриэл, и слова даются ему с трудом. — Эллиот сказал, что я… что я могу быть наследником Берко.              Тишина, повисшая после этих слов, кажется Скэриэлу тяжелее любого наказания. Он не смотрит на Гедеона, но чувствует, как тот замирает. Рядом Готье перестает дышать, и Скэриэл знает, что сейчас решается все.              Гедеон молчит долго, очень долго. Скэриэл слышит, как бьется его собственное сердце, как тикают часы на стене, как где-то внизу скрипят половицы под ногами прислуги. И когда он наконец поднимает глаза, Гедеон смотрит на него с выражением, которое он не может прочитать.              — Я так и знал, — говорит Гедеон, и в его голосе нет удивления. Он кивает — коротко, почти незаметно — и разворачивается к двери.              Скэриэл смотрит ему в спину, и внутри него поднимается волна вопросов. Как он мог знать? Откуда? Что ему известно? Но Гедеон не дает ему времени спросить. Он уже открывает дверь, и свет из коридора вновь заливает комнату.              — Гедеон, — вырывается у Скэриэла. — Что тебе известно?              Гедеон останавливается. Он не оборачивается, но его плечи напрягаются, словно он решает, стоит ли отвечать.              — Это не моя тайна, — говорит он наконец. — И не моя история. Я не буду ее рассказывать.              Он выходит, и дверь за ним закрывается. Шаги удаляются по коридору, становятся все тише, и вскоре наступает тишина.              Готье рядом делает глубокий вдох, его рука ослабевает на талии Скэриэла, но тот не может пошевелиться. В голове шум, мысли путаются, и единственное, что он осознает — Гедеон знал. Знал все это время и молчал.              — Что это было? — шепчет Готье, и он звучит так же потерянно, как чувствует себя Скэриэл. — Он знал? Он знал о тебе?              Скэриэл думает о том, сколько тайн скрывается в этом доме, в этой семье, в его собственной жизни.              — Я не знаю, — отвечает он наконец глухо. — Но он не удивился. Он просто… кивнул. Как будто ждал, что я это скажу.              Скэриэл поворачивается к Готье, и в глазах его он видит тревогу, смешанную с непониманием.              — Что теперь будет, как думаешь? — спрашивает Готье.              Скэриэл качает головой.              — Мы будем ждать, — говорит он. — И наблюдать. Это все, что мы можем. Я попробую найти что-то в кабинете твоего отца, если тот вновь оставит меня там одного.       

***

             Четыре дня тянутся для Скэриэла как четыре года.              Он просыпается каждое утро с одним и тем же чувством — тягучим ожиданием, которое не отпускает его ни на минуту. Он продолжает работать, прислуживать за столом, мыть полы, перебирать белье, но внутри него все застыло в напряженном молчании. Он ждет удара. От Лафара, от Уильяма, от кого угодно. И это ожидание выматывает сильнее любой физической работы.              Готье стал тише. Он почти не говорит, когда они остаются вдвоем по ночам, только обнимает Скэриэла крепче, чем раньше, и в этих объятиях — отчаяние, которого Скэриэл не знал раньше. Кажется, даже Готье понимает, что спокойная жизнь, какой бы она ни была раньше, закончилась навсегда.              Сильвия смотрит на Скэриэла с тревогой. Несколько раз она пытается заговорить с ним, но Скэриэл отделывается короткими ответами, не желая впутывать ее в то, что может обернуться для нее опасностью. Она хороший человек, но у нее есть свои обязательства, и Скэриэл не хочет становиться причиной ее проблем.              Он встречает Гедеона в коридоре на второй день после того разговора. Они оба замирают на мгновение, глядя друг на друга. Гедеон выглядит так же — напряженный, собранный, но под глазами у него темные круги, будто он тоже не спит ночами. Он кивает Скэриэлу, коротко, почти незаметно, и проходит мимо, ничего не сказав. Это молчание говорит больше любых слов.              На третий день Скэриэл замечает, что Уильям наблюдает за ним. Он не подходит, не заговаривает, просто смотрит, когда Скэриэл проходит по коридору или накрывает на стол. В его взгляде нет привычного холода и презрения — только выжидающее любопытство, от которого Скэриэлу становится не по себе. Он не знает, что задумал Хитклиф-старший, но чувствует, что что-то должно произойти.              И это происходит на четвертый день.              Скэриэл занят в прачечной. Он перебирает белье, раскладывает простыни по стопкам, пытаясь сосредоточиться на работе, чтобы не думать о том, что ждет его впереди. Руки двигаются автоматически, но мысли блуждают где-то далеко. Он думает об Эллиоте, о его предупреждении, о Лафаре, который, возможно, уже знает, где его искать. Он думает о Гедеоне, о его загадочных словах. И о том, что все это — лишь верхушка айсберга.              — Скэриэл, — голос Сильвии вырывает его из задумчивости. Она стоит в дверях, и лицо у нее напряженное. — Господин Хитклиф вызывает тебя в кабинет. Немедленно.              Скэриэл замирает. В груди разливается холод, и он чувствует, как сердце начинает биться быстрее. Уильям Хитклиф никогда не вызывал его просто так. Каждый раз, когда он переступал порог кабинета, это заканчивалось болью, унижением или страхом. Иногда — всем сразу.              — Он сказал, зачем? — спрашивает Скэриэл, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.              Сильвия качает головой.              — Нет. Только сказал, чтобы ты пришел и не заставлял его ждать. Так что давай поживее, милый.              Скэриэл вытирает вспотевшие руки о штаны и чувствует, как они дрожат. Он не хочет идти. Все его существо кричит о том, что нужно бежать, спрятаться, исчезнуть, но он знает, что это бесполезно. Если Уильям Хитклиф вызывает его, значит, у него есть на то причина, и отказ только ухудшит ситуацию.              Он идет по коридору, и каждый шаг дается ему с трудом. Он представляет, что его ждет — очередной бокал для крови, очередное унижение, очередной разговор, после которого он будет чувствовать себя грязным. Но внутри него теплится слабая надежда, что это связано с чем-то другим. Может быть, с тем, что сказал Гедеон. Может быть, Уильям наконец решил поговорить с ним о его происхождении. Или, что еще более невероятно, Лафар уже здесь, и его вызывают на встречу, после которой он, возможно, не выйдет из кабинета живым.              Он останавливается перед дверью и делает глубокий вдох. Потом еще один. И, собравшись с силами, стучит.              — Войдите, — слышит он голос Уильяма.              Скэриэл открывает дверь и переступает порог. Уильям смотрит на него поверх очков, и его лицо не выражает ничего — ни гнева, ни раздражения, только холодное спокойствие, но Скэриэл замечает, что в кабинете больше никого нет. Он не знает, хорошо это или плохо.              — Садись, — говорит Уильям, кивая на стул для посетителей.              Скэриэл садится, чувствуя, как его тело напряжено до предела. Он ждет, что Уильям начнет говорить, но тот молчит, перелистывая какие-то бумаги, словно Скэриэла здесь нет. Тишина тянется, и Скэриэл чувствует, как его нервы натягиваются до предела. Он уже открывает рот, чтобы спросить, зачем его вызвали, но Уильям поднимает руку, призывая его замолчать.              — Подожди, — говорит он. — У нас будет гость.              Скэриэл хмурится. Гость? О каком госте может идти речь? Лафар? Или кто-то из Совета? Он смотрит на дверь, и внутри него поднимается тревога. Что, если это западня? Что, если Уильям решил выдать его Лафару, чтобы избавиться от проблемы?              Но прежде чем он успевает задать вопрос, он слышит шаги. Они приближаются из коридора, и Скэриэл поворачивает голову, чтобы посмотреть, кто входит. Он не знает, чего ожидать, но его тело уже готово к бегству, к драке, к чему угодно.              Дверь открывается, и в кабинет заходит человек, которого Скэриэл не видел несколько месяцев. Он узнает его сразу — даже в полумраке кабинета, даже несмотря на то, что тот изменился, постарел, стал более уставшим. Эти глаза, твердый подбородок, уверенная походка — все это Скэриэл помнил наизусть. Он видел эти черты в своих кошмарах и в самых светлых мечтах.              Эдвард Лоу.              Скэриэл застывает. Мир перестает существовать для него. Он не может дышать, не может моргнуть, не может оторвать взгляд от человека, который стоит в дверях кабинета и смотрит на него с легкой улыбкой. Как он здесь оказался? Зачем он пришел?              Эдвард делает шаг вперед, и Скэриэл видит, как его лицо озаряется теплом. Он смотрит на Скэриэла так, будто видит его в последний раз — и в то же время так, будто они расстались только вчера.              Скэриэл не верит своим глазам. Он хочет вскочить, броситься к нему, обнять, но тело его парализовано. Единственное, что он может — смотреть на Эдварда и чувствовать, как внутри него поднимается волна эмоций, которую он не может сдержать. Радость, удивление, страх, надежда — все смешивается в один клубок, и он чувствует, как его глаза начинают щипать.              Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но слова застревают в горле. Эдвард смотрит на него, и в его взгляде — все, что он не может выразить словами. Ты жив. Ты здесь. Я нашел тебя.              — Привет, Скэриэл, — говорит Эдвард, и его голос звучит так же ровно, как в тот день, когда они виделись в последний раз. — Давно не виделись.              Скэриэл смотрит на него, и в его глазах отражается целая жизнь, прожитая между ними. Он не знает, что будет дальше — будет ли это новая сделка, новое испытание или конец всего. Но в этот момент, когда Эдвард стоит перед ним, живой и настоящий, Скэриэл чувствует, что все остальное не имеет значения.              Он здесь. Эдвард здесь. И это меняет все.              Эдвард стоит в дверях, и Скэриэл не может отвести от него взгляда. И вот он здесь — в кабинете Уильяма Хитклифа, самого опасного человека в его нынешней жизни.              Скэриэл хочет сидит, вжавшись в спинку стула, и смотрит на Эдварда так, будто тот может исчезнуть в любую секунду, раствориться в воздухе, как мираж.              — Скэр, — зовет его Эдвард, и в его голосе звучит та же теплота, которую Скэриэл так хорошо помнит. Он делает шаг в кабинет, и дверь за ним закрывается. — Ты выглядишь… не так плохо, как я ожидал.              Скэриэл наконец находит в себе силы моргнуть. Он сглатывает, чувствуя, как в горле пересохло.              — Ты… ты здесь, — выдавливает он, и голос его звучит хрипло, почти неузнаваемо. — Как? Почему?              Эдвард смотрит на него с легкой улыбкой, но в его глазах — что-то более серьезное. Он переводит взгляд на Уильяма, и эта улыбка становится чуть жестче.              — Я пришел по делу, — говорит он, обращаясь уже к хозяину кабинета. — Мистер Хитклиф, мы с вами обсуждали это по телефону. Я готов сделать предложение.              Уильям откидывается в кресле, складывая пальцы в замок. Его лицо остается непроницаемым, но в глазах мелькает что-то похожее на любопытство.              — Да, мы говорили, — произносит он ровно. — Но я хочу услышать это еще раз. В присутствии заинтересованной стороны.              Эдвард кивает. Он подходит ближе и останавливается перед столом, рядом со стулом Скэриэла. Скэриэл чувствует его близость, и внутри него разливается тепло, которое он не чувствовал уже много месяцев.              — Я хочу выкупить Скэриэла, — говорит Эдвард, и его голос звучит твердо, без тени сомнения. — Я готов заплатить за его свободу.              Скэриэл замирает. Он смотрит на Эдварда широко раскрытыми глазами, пытаясь осмыслить услышанное. Выкупить? Заплатить?              — Выкупить? — переспрашивает Уильям, и в его голосе появляется легкая насмешка. — Интересно. И какую же сумму вы предлагаете за моего… слугу?              Эдвард не моргает. Он достает из внутреннего кармана куртки сложенный лист бумаги и кладет его на стол перед Уильямом.              — Здесь указана сумма, — говорит он. — Я считаю, что это более чем справедливая цена за полукровку, который уже полгода работает на вас и отдает свою кровь вашему сыну.              Уильям берет лист, пробегает глазами по цифрам, и на его лице появляется удивление. Он поднимает взгляд на Эдварда, и в его глазах — недоверие.              — Это внушительная сумма, — произносит он медленно. — Откуда у полукровки такие деньги?              Скэриэл видит, как Эдвард бледнеет. Его плечи напрягаются, а на лбу выступает испарина. Он явно не ожидал этого вопроса или, по крайней мере, не был готов на него отвечать.              — Я… — начинает Эдвард, и его голос звучит чуть тише, чем раньше. — Я выиграл их в карты. У одного чистокровного. В клубе в Запретных землях. А еще я донорствовал. Несколько раз. За хорошую плату.              Скэриэл чувствует, как внутри него поднимается волна злости. Он смотрит на Эдварда, и в его голове проносится множество мыслей. Эдвард играл в карты с чистокровными? Это безумие. Это смертельная опасность. Он мог проиграть все, мог быть убит, покалечен или хуже. А донорство… Скэриэл знает, что это такое. Он знает, как чистокровные обращаются с донорами. Как они вытягивают из них кровь, пока те не падают в обморок. Как они платят копейки, но берут литры.              — Ты идиот, — вырывается у Скэриэла, и его голос звучит резче, чем он хотел. — Ты рисковал своей жизнью ради этого?              Эдвард поворачивается к нему, и в его глазах не обида, а понимание.              — Ты бы сделал то же самое для меня, — говорит он тихо. — И ты делал. Не раз.              Скэриэл хочет возразить, но он знает, что Эдвард прав. Он бы рискнул многим ради него. Он уже рисковал, пусть Эдвард был ему никем по крови. Но он был ценным союзником, и стоит ли удивляться, что он пошел на это ради него?              Уильям наблюдает за этой сценой с непроницаемым лицом. Он еще раз смотрит на бумагу, потом переводит взгляд на Скэриэла. В его глазах — что-то новое, что-то, чего Скэриэл не видел раньше. Не насмешка, не презрение. Что-то вроде… оценки?              — Скэриэл, — произносит Уильям, и его голос звучит ровно, без эмоций. — Ты слышал предложение. Твой дядя хочет тебя выкупить. Ты хочешь пойти с ним?              Скэриэл замирает. Он не ожидал, что Уильям спросит его. Обычно его мнение не имело значения. Его просто использовали, заставляли делать то, что нужно. Но сейчас Уильям смотрит на него и ждет ответа.              Скэриэл переводит взгляд на Эдварда. Тот смотрит на него с надеждой, и в его глазах — обещание свободы, безопасности, дома. Все, о чем Скэриэл мечтал последние месяцы. Все, за что он боролся. Но что-то внутри него останавливается.              Он думает о Готье. О его теплых объятиях по ночам, о его доверии, о том, как он смотрит на Скэриэла с такой преданностью, что у того перехватывает дыхание. Он думает о Гедеоне, о его странной заботе. Он думает о своей крови, о том, что он может быть наследником Берко. О том, что Лафар ищет его, и если он сбежит, он будет искать его везде. И тогда под угрозой окажутся все — Эдвард, Готье, Гедеон, Габриэлла, Сильвия. Все, кто хоть как-то связан с ним.              — Нет, — слышит Скэриэл свой голос, и он звучит неожиданно твердо. — Я не хочу уходить.              Тишина повисает в кабинете. Эдвард смотрит на него с непониманием. Уильям поднимает бровь, и в его глазах мелькает искра удивления.              — Нет? — переспрашивает Уильям. — Ты уверен?              Скэриэл кивает.              — Я не хочу, — говорит он.              Эдвард делает шаг к нему.              — Скэр, — говорит он тихо. — Я не понимаю. Ты хочешь остаться здесь? В этом доме? С людьми, которые…              — Я знаю, — перебивает его Скэриэл. — Я знаю, что здесь происходит. Но я должен остаться. Просто… поверь мне.              Он смотрит на Эдварда с мольбой, пытаясь передать ему то, что не может сказать словами. Он не может объяснить все сейчас. Не здесь. Не перед Уильямом.              Уильям наблюдает за ними с холодным любопытством. Он откидывается в кресле и вздыхает.              — Что ж, — произносит он. — Необычный поворот. Однако, — он переводит взгляд на Эдварда, — я считаю, что предложенная сумма вполне разумна.              Он делает паузу, потом кивает в сторону двери.              — А теперь выйди, Скэриэл. У меня есть еще кое-что, чтобы обсудить с твоим дядей.              Скэриэл медленно поднимается. Он чувствует, как его ноги дрожат, как в голове шумит.              Он выходит из кабинета, и дверь за ним закрывается. Он стоит в коридоре, прижимаясь спиной к холодной стене, и чувствует, как его дыхание сбивается. Он только что отказался от свободы. От единственного шанса уйти из этого дома. Ради чего? Ради тайны, которая, возможно, ничего не изменит.              Он закрывает глаза, и перед ним встает лицо Готье, который смотрит на него с такой преданностью, что у Скэриэла перехватывает дыхание. Готье, который держит его по ночам, прижимая к себе так крепко, будто боится, что Скэриэл исчезнет. Готье, который стал для него чем-то большим, чем просто сыном хозяина дома. Он стал его семьей. Его надеждой. Его причиной оставаться здесь.              Скэриэл открывает глаза и смотрит на свои руки. Бледные, с тонкими шрамами от порезов и укусов. Эти руки помнят, как он держал Готье за плечи, когда тот пил его кровь; помнят, как он гладил Готье по голове, когда тот плакал ночью, признаваясь, что боится стать таким же, как его отец; помнят, как он обнимал Готье, когда тот шептал ему о своей любви.              Готье будет страдать, если Скэриэл исчезнет. Будет ждать его по ночам, слушая шаги в коридоре. Будет сходить с ума от жажды крови, потому что только кровь Скэриэла успокаивала его.Будет искать его, надеясь, что Скэриэл вернется.              Скэриэл и сам не может оставить Готье. Готье стал важной частью его жизни, и уйти сейчас — значит умереть внутри окончательно.              Но есть и другое. Что-то, что удерживает его здесь так же сильно, как любовь к Готье. Тайна. Правда. Его происхождение.              Скэриэл сжимает кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Он думает о словах Эллиота. О наследнике Берко. О том, что он может быть сыном императора. О том, что его кровь может дать ему власть, о которой он даже не мечтал. И о том, что Лафар ищет его, чтобы использовать эту власть.              Но Скэриэл не хочет, чтобы его использовали. Он хочет использовать эту правду сам. Узнать, кто он на самом деле, понять, почему его жизнь сложилась именно так, и использовать это знание, чтобы изменить мир. Чтобы освободить полукровок, отомстить Лафару за Джерома, защитить Готье и всех, кто ему дорог.              Он не может уйти сейчас. Не тогда, когда он так близко к правде.              Он сможет выведать правду, может найти в кабинете Уильяма что-то. Гедеон, возможно, знает больше, чем говорит, а Эллиот может помочь ему. Он так близко. Так чертовски близко. И если он уйдет сейчас, он потеряет этот шанс навсегда.              — Скэриэл.              Голос Гедеона вырывает его из размышлений. Скэриэл поднимает голову и видит старшего Хитклифа, который стоит в нескольких шагах от него, прислонившись к стене. Его лицо спокойно, но в глазах — настороженность. Он смотрит на Скэриэла так, будто видит его насквозь. Будто знает, о чем тот думает.              — Ты слышал? — спрашивает Скэриэл, и его голос звучит глухо. — О том, что происходит.              Гедеон кивает.              — Я слышал, кто пришел в наш дом, — говорит он. — Я знаю, что твой дядя здесь. И я догадываюсь, зачем.              Скэриэл смотрит на него, и внутри него поднимается злость.              — Он хотел меня выкупить, — говорит Скэриэл. — Он принес деньги. Много денег. Он рисковал своей жизнью, чтобы собрать их. А я… я сказал «нет».              Гедеон не выглядит удивленным. Он подходит ближе, и Скэриэл чувствует, как его тело напрягается. Гедеон всегда был для него загадкой. Холодный, непроницаемый, но иногда заботливый. Он не знает, что тот думает на самом деле, и это пугает его больше, чем любые угрозы.              — Почему? — спрашивает Гедеон. — Почему ты отказался?              Скэриэл смеется — коротко, горько, безрадостно.              — Потому что я не могу уйти сейчас, — говорит он, и его голос срывается. — Потому что я должен узнать правду. Потому что если я сбегу, Лафар будет искать меня везде. А еще… еще Готье. Я не могу оставить его. Он нуждается во мне. И я нуждаюсь в нем.              Гедеон смотрит на него долгим взглядом. В его глазах — что-то, чего Скэриэл не видел раньше. Усталость. Понимание. Что-то похожее на сочувствие.              — Ты привязался к моему брату, — говорит он, и это не вопрос, а утверждение. — Сильнее, чем должен был.              Скэриэл кивает, чувствуя, как его горло сжимается.              — Да, — говорит он, и его голос звучит хрипло. — Я привязался. И я не могу его бросить. Я не могу просто уйти. Я не могу…              Он замолкает, не зная, как объяснить то, что чувствует, что Готье стал для него всем. Как объяснить, что он готов остаться в этой клетке, только чтобы быть рядом с ним.              Гедеон вздыхает. Он подходит ближе и кладет руку на плечо Скэриэла. Его пальцы теплые, и Скэриэл чувствует, как его тело расслабляется от этого прикосновения.              — Ты должен уйти, — говорит Гедеон тихо. — Это единственный способ остаться в живых.              Скэриэл качает головой, чувствуя, как его глаза наполняются слезами.              — Я не могу, — шепчет он. — Я не могу оставить его.              — Ты должен, — повторяет Гедеон, и его голос становится тверже.              Скэриэл смотрит на него, и внутри него поднимается волна отчаяния. Он знает, что Гедеон прав.              — Но Готье… — начинает он. — Он будет страдать. Он будет думать, что я бросил его.              — Он поймет, — говорит Гедеон. — Когда-нибудь. А пока ты должен думать о себе. О том, чтобы выжить. О том, чтобы быть сильным. Чтобы вернуться.              Скэриэл смотрит на него, и в его глазах — надежда, смешанная с болью.              — Вернуться? — переспрашивает он. — Ты думаешь, я смогу вернуться?              Гедеон смотрит на него долгим взглядом.              — Я не знаю, — говорит он. — Но если ты останешься здесь, у тебя не будет даже шанса. А если ты уйдешь, ты сможешь бороться. Ты сможешь стать сильнее. И когда придет время…              Скэриэл чувствует, как его тело содрогается от напряжения. Он не хочет уходить. Он хочет остаться. Но он знает, что Гедеон прав. И это знание разрывает его на части.              Гедеон диктует ему цифры негромко.              — Запомни этот номер, — говорит он, и его голос становится жестче. — Это мой личный. Не записывай его. Запомни.              — Зачем мне запоминать этот номер, если я не ухожу? — спрашивает Скэриэл хрипло. — Я сказал «нет». Я не пойду с ним.              Гедеон смотрит на него с раздражением.              — Ты не останешься здесь, — говорит он твердо. — Ты уйдешь. Это не обсуждается.              Скэриэл качает головой, чувствуя, как внутри него поднимается злость.              — Ты не можешь решать за меня, — говорит он, и его голос становится громче. — Это моя жизнь. Это мое решение.              — Ты думаешь, что у тебя есть выбор? — голос Гедеона становится тише, но жестче. — Лафар уже знает о тебе. Он уже ищет тебя. Если ты останешься здесь, он найдет тебя. И когда он найдет тебя, он не остановится. Ты умрешь. Или хуже — станешь его марионеткой. И тогда никто не сможет тебе помочь. Даже я.              Скэриэл смотрит на него, и внутри него поднимается волна ярости. Он хочет закричать, ударить Гедеона, разбить что-то. Но он знает, что это бесполезно. Гедеон прав. И это хуже всего.              В этот момент дверь кабинета открывается. На пороге стоят Эдвард и Уильям. Уильям выглядит так же — холодный, непроницаемый. Эдвард — уставший, но в его глазах — решимость.              — Скэриэл, — говорит Уильям ровно, без эмоций. — Твоя служба в этом доме окончена. Ты можешь отправляться домой.              Скэриэл смотрит на него, и внутри него поднимается волна паники.              — Но я… — начинает он, чувствуя, как его голос срывается. — Я не хочу уходить. Я хочу остаться.              Уильям подходит к нему, и Скэриэл чувствует, как его тело сжимается от страха. Уильям хватает его за подбородок и сжимает пальцы так, что Скэриэл не может пошевелиться. Его глаза холодные, и в них нет ни капли сочувствия.              — Это не обсуждается, — говорит он, и его голос звучит тихо, но в нем — сталь. — Ты уходишь. Сейчас. И если ты попытаешься остаться, я отдам тебя Лафару. Ты хочешь этого?              Скэриэл смотрит на него без страха. Он не хочет к Лафару. Он не хочет умирать. Но он также не хочет уходить.              — Отпусти, — голос Эдварда звучит резко, и Скэриэл видит, как он делает шаг вперед. — Не трогай его.              Эдвард хватает Уильяма за запястье и сжимает его так, что тот отпускает Скэриэла. Уильям смотрит на Эдварда с холодным удивлением. Он медленно убирает руку и поправляет манжету.              — Ну что ж, — говорит он, и в его голосе легкая насмешка. — Как пожелаешь. Полукровки не будут указывать мне, как вести себя в моем доме. Убирайтесь. Оба.              Он переводит взгляд на Гедеона.              — Проводи их до ворот. И проследи, чтобы они не задержались.              Гедеон кивает, и в его глазах — что-то, чего Скэриэл не может прочитать. Он подходит к Скэриэлу и вновь кладет руку ему на плечо.              — Идем, — говорит он тихо. — Ты слышал, что сказал отец.              Когда они подходят к воротам, Гедеон останавливается и поворачивается к Скэриэлу.              — Запомни номер, — говорит он, и его голос звучит тихо, но настойчиво. — Ты запомнил?              Скэриэл смотрит на него с надеждой.              — Я не хочу уходить вот так, — говорит он, и его голос дрожит. — Я хочу дождаться Готье и попрощаться с ним.              Гедеон качает головой, и в его глазах — сочувствие.              — Ты не можешь, — говорит он. — Ты должен уйти. Сейчас.              Скэриэл умает о Готье. О том, как тот будет ждать его. О том, как он будет искать его. О том, как он будет страдать. И он понимает, что Готье предстоит долгая тренировка выносливости без его крови. Что он будет сходить с ума от жажды, и никто не сможет ему помочь.              Но Скэриэл также знает, что когда он найдет способ пробраться обратно к Готье, они смогут выяснить, стоят ли чего-то слова Готье о любви, или тот просто обезумеет и набросится на него после разлуки. Он должен узнать правду. Должен понять, что они значат друг для друга.              — Я вернусь, — шепчет он, глядя на Гедеона. — Я вернусь к нему. Ты поможешь мне?              Гедеон медлит, но кивает.              — Я помогу, если пойму, что вы оба будете в безопасности, — говорит он. — А пока — уходи.              Он поворачивается и уходит, оставляя их у ворот. Скэриэл смотрит ему вслед, потом поворачивается к Эдварду.              — Идем, — говорит Эдвард с облегчением, и Скэриэл не может винить его за эту эмоцию. — Нам пора.              Скэриэл кивает.              Он думает о том, что скоро увидит Запретные земли. Свой дом. Место, где он вырос. Где он был свободен. Где он был собой.