just take the deal

Ранней весной ночи в Тренче тихие и холодные; после заката от шпарящего полуденного солнца не остаётся и следа, и громоздкие остывшие скалы то и дело заставляют поёжиться от своего леденящего безразличия. Сегодня температура падает ещё ниже. Джош это предусмотрел — снабжённый шерстяными одеялами лагерь спит крепко и спокойно, насколько возможно в условиях грядущей войны. Джош старается вырывать для своих людей каждую свободную минутку отдыха, пресекать беспокойный шёпот, не нагружать иррациональными сейчас обязанностями — никаких вылазок с разведкой или вечерних развлекательных программ. Медики и без него заняты по горло, с утра до вечера исцеляя растяжения и ушибы; провизия и кухня работают, не покладая рук, в попытках прокормить без конца голодную сотню человек. Всё почему — они тренируют рукопашный бой днями напролёт, а потому после заката засыпают, как убитые. Джошу, впрочем, не спится даже после сотни отработанных бросков через плечо; он берёт ночные дежурства на себя почти каждый день. Это даёт ему время подумать — зачастую это превращается в деструктивное хождение по кругу. Тревога никак не успокаивается, всё бьётся в горле болезненным комом. У них почти всё готово — хозяйство постепенно мобилизует ресурсы на случай, если придётся уйти насовсем, и его люди, кажется, уже способны уверенно дать отпор тому, что неизбежно будет поджидать их у стен Демы. Он не знает наверняка, готов ли новый Клэнси, и это не перестаёт тревожить его ни на секунду. Потому что в лагере он появляется только изредка, по ночам, надёжно укрытый чёрным плащом и вязкой темнотой. Джош не знает, где он спит, что ест и как проводит свои дни; Тайлер ясно дал понять, что не считает себя обязанным перед ним отчитываться. Иногда он всё-таки приходит — берёт порцию ужина, непременно оставленную для него, греется у костра, сжавшись и обхватив плечи руками, и наотрез отказывается взаимодействовать с Джошем. И хотя они предпринимают сто попыток поговорить — впрочем, это Джошу так кажется, — Тайлер его в основном игнорирует и, очевидно, считает, что каждую из этих попыток он говорит всё не то и не так. Если он и бросает что-то в ответ — коротко и холодно, — то всё начинается по кругу: что-нибудь про проекции, или про одиночество, или, самое худшее: «ты мне врал». Эта аномально холодная ночь играет Джошу на руку — она вынуждает Тайлера появиться у единственного доступного источника тепла снова. Тайлер больше не удивляется встрече с Джошем, как в первые разы. Он садится у огня прямо напротив и смеряет его незаинтересованным взглядом, словно Джош — просто ещё одно бревно. Костёр трещит, выбрасывая в воздух языки пламени. Тайлер сильно замёрз, и это видно — бледное лицо, дрожащие плечи. Джош не предлагает ему шерстяное одеяло или кружку кипятка — знает, что занятие бесполезное. Он выжидает, пока чужому лицу вернётся цвет, и только потом начинает говорить. — Всё ещё не хочешь обсудить нашу ситуацию? — осторожно выдыхает он. Тайлер вскидывает голову и чуть не подскакивает от неожиданности. Потом поджимает губы и качает головой. — Не знаю, как ещё тебе объяснить. Я думал, что друзья должны помогать друг другу, — честно говорит Джош. Ему кажется, что этот тезис уже был им озвучен. У него нет никакого другого оправдания, которое он мог бы использовать. — Я помогал. Что не сходится? Он вполне готов к очередному хождению по кругу — в конце концов, это его исторически сложившееся жизненное кредо. Тайлер неожиданно сворачивает в другое русло. — Мы не друзья, — усмехается он и мотает головой. В его уставших тёмных глазах колышется пламя. Джош поджимает губы. — А кто? Не любовники же? — Ну да, — цокает Тайлер, и его голос сочится мрачной иронией. — Конечно, нет. — Тайлер, — прикрывает глаза Джош. — Это не имеет смысла. Ты знаешь. — Ты обещал, что мы поговорим — ещё очень давно, — ровно говорит Тайлер. Джош не слышал от него таких длинных предложений уже несколько недель. — Так и не поговорили. Ни об этом, ни о чём-либо ещё. Тайлер криво усмехается и поднимает взгляд. — Тебе вообще не очень нравится со мной что-либо обсуждать, правильно понимаю? Нравится только строить из себя спасителя и трахаться со мной иногда? — Что ты такое несёшь? — прикрывает глаза Джош. — Ты же знаешь, что ты мне очень важен. Я этого даже не скрываю. — Тогда почему мы не… — Я не готов брать на себя такие обязательства, — говорит Джош. — В условиях войны любые близкие взаимоотношения могут критически мешать. — Конечно, — кивает Тайлер. — Потому что я жуткое и неуправляемое существо, в любой момент готовое спутать все твои планы и убить всех Бандитов до единого. Всё правильно сказал? Джош вздыхает. Тайлер ничерта не понимает, что мешать это может им обоим. — Нет. Просто я играю по нашим правилам, а ты — по своим. Тайлер долго молчит, буравя взглядом костёр. Джош растирает в ладонях замёрзшие кончики пальцев. — Я понял, — холодно выдыхает Тайлер и поднимает взгляд. — Тогда вместе дойдём до города, как договаривались. Я залезу в башню. После этого наши пути разойдутся. Не сообщай мне свой план. Я не скажу тебе свой. Джош сжимает пальцы на коленях. Глубоко внутри он уже знает, чем всё это кончится. — Это не… — Нет, — хмурится Тайлер, прерывая его выставленной ладонью. — Раз я такой страшный радикал, и только ты знаешь, как поступать правильно, все, разумеется, займут твою сторону? Так оставь этот выбор им. Тайлер оглядывает спящий лагерь и нехорошо щурится. Потом он продолжает, разводя руками. — Ты можешь придерживаться своих альтруистичных моралистских наклонностей, сколько душе угодно, только это ничего не изменит. Так что если в этой войне окажется три стороны, так тому и быть. Мне надоело пытаться убедить тебя в том, что я чего-то стою. — Ты уничтожишь сам себя, — качает головой Джош. — И на этом твоя революция закончится. — Может быть, — пожимает плечами Тайлер. — Мне плевать, если это позволит мне победить. — Разве ты мне пытаешься доказать, что чего-то стоишь? — не выдерживает Джош, ударяя ладонями по бёдрам. — Не самому ли себе? Лицо Тайлера перекашивает от гнева. Он поднимается на ноги одним слитным движением. — Перестань притворяться, что ты меня понимаешь. Джош откровенно закатывает глаза. Он должен держать себя в руках. — Я изо всех сил пытаюсь тебя понять битую неделю подряд. Ты не очень-то стремишься помочь, знаешь? — Ты никогда не поймёшь. Тебя там не было, — мотает головой Тайлер. Ну, вот. Опять та же шарманка. — Я был! — вскидывает руки Джош. — Сколько ещё раз нужно повторить? Тайлер подскакивает к нему широкими шагами — плащ взмывает в воздух. Наклонившись, он сгребает ткань худи на груди в кулак, тянет на себя. Его глаза вспыхивают злобой. Потом он наклоняется к его уху. — Слушай внимательно. Тебя там не было, — чеканит он сквозь сжатые зубы. — И ты не хочешь меня понимать. Ты хочешь, чтобы я плясал под твою дудку. Тайлер чуть отстраняется и заявляет ему в лицо. — Я не буду. — Руки, — предупреждающе рычит Джош. Тайлер отпускает ткань и показательно поднимает ладони. Деланная безмятежность на лице вновь сменяется вселенской усталостью. Он выдыхает и внезапно садится рядом — на то же бревно; левым бедром Джош касается чужой ноги. Кажется, что от Тайлера исходит пульсирующий жар — сильнее, чем от костра перед ними. — Изгони меня, — безмятежно предлагает он. — Из лагеря. Из Бандитов, не знаю. И дело с концом. Джош вскидывает брови и поворачивает голову. В профиль Тайлер выглядит ещё более уставшим, ещё более трагичным. Его пустой взгляд размазывают огненные блики. Длинные ресницы подрагивают — если приглядеться. Джош прислушивается к сердцу — в груди тяжело, гулко ноет. — Не могу, — тихо говорит он. — Пока ты сам от этого не отказался, ты всё ещё один из нас. Тайлер ведёт головой и смотрит куда-то вниз. — Не можешь или не хочешь? — Не хочу, — ещё тише выдыхает Джош. — Конечно, не хочу. Тайлер не знает, какой нонсенс предлагает — помимо всего прочего, на этого Клэнси уже поставлено слишком много. Лицо Тайлера вдруг еле заметно смягчается — брови приподнимаются, и в глубине зрачков зарождается какое-то тепло — Джош его знает, Джош его помнит. Под рёбрами тошнотворно тянет. Это длится с долю секунды — потом возвращается мрачная ухмылка. — Так может, трахнешь меня тогда? — непринуждённо выдаёт он. Джош давится на вдохе и таращится на него распахнутыми глазами. — Ох, да, прости, мы же не любовники, — деланно задумывается Тайлер. — Ну, можешь на правах коллеги. Или мы и не коллеги тоже? На правах идеологического врага? Нравится такое? Он склоняется ближе. Его полные губы влажно блестят, растягиваясь в улыбке — она кажется слегка маниакальной. Сердце Джоша бьётся в горле. — У меня внутри будто вечно что-то чешется, — внезапно хмурится он и прикрывает глаза. — Ломает изнутри. Я не могу достать туда самостоятельно. Можешь только ты. Он распахивает глаза. Ресницы дрожат, и тёмную радужку заливают расплывающиеся зрачки. Костёр трещит и обдаёт волнами жара лицо и кончики пальцев. Джош медленно втягивает воздух. Тайлер наклоняется к его уху и дрожаще шепчет: — Пожалуйста. По телу проходится что-то клокочущее, давным-давно надёжно зарытое внутри. Джош резко выдыхает и хватает Тайлера за подбородок в стремительные полсекунды. — Как же ты меня раздражаешь, — шепчет он ему в губы. — Просто выводишь из себя. Боги, кто бы знал. — Я знаю, — заявляет Тайлер и улыбается. — У тебя внутри тоже что-то чешется. Я помогаю тебе с этим. Джош вскакивает на ноги и крепко хватает Тайлера ниже локтя, утягивая за собой. Тот послушно плетётся за ним — на окраину лагеря, подальше от палаток. Они обходят широкую вековую сосну, и Джош припирает Тайлера к стволу со стороны леса. Тот выглядит до жути довольным — даже в слабых отголосках огня. — На правах врага, говоришь, — рычит Джош ему на ухо. — Ты вообще ничерта не понимаешь, придурок. Тайлер рвано выдыхает, дёргается, запрокидывает голову. Джош трётся носом об его шею и линию челюсти — запах Тайлера обволакивает носоглотку и лёгкие, будто в них щедро залили жидкость для розжига; ещё пара вдохов, и Джош вспыхнет бушующим пламенем с головы до ног. Дышать становится тяжело и немного больно, у Джоша кружится голова, воздух вокруг дрожит и плавится; может, ему только кажется. Тайлер прямо перед ним, так близко, что он слышит его дыхание — пульс стучит в артериях под щекой Джоша, — спустя столько лет, столько километров туда-обратно по диким землям, столько беготни друг за другом. И всё равно — Тайлер смотрит на него, и его взгляд пожирает тьма, которую никак из него не вытащить, теперь уже — точно. Ни разговорами, ни поцелуями, ни посиделками у костра. Шуршит ткань. Джош оттягивает руками воротник чужого плаща и край футболки, припадает к ключицам, кусает за шею — сильно, зло, до сводящих челюстей. Тайлер напрягается, приподнимается на носках, часто дышит; Джош отпускает, подхватывает его под лопатками, и он обмякает в его руках, шумно выдыхая. — Больно? — хрипло спрашивает Джош. Тайлер снова смотрит на него, ровно и невозмутимо. Эта непробиваемая выдержка начинает конкретно его раздражать, даже если она — вынужденно приобретённая. — То, что надо, — мрачно отвечает Тайлер. Может быть, какая-то часть Тайлера чувствует, что он это заслужил. Джош пожимает плечами и возвращается к его коже — он дал ему карт-бланш на дикость, и он не собирается сдерживаться. Укусы покрывают шею и челюсть, спускаются под плащ и футболку на живот и бока; останутся следы, заметные и яркие — некоторые кровоподтёки уже наливаются фиолетовым. Тайлер мечется, закатывает глаза, еле слышно, низко скулит — Джош улавливает каждый его вдох. Ему отчаянно хочется сказать: «Я скучал, я так сильно скучал». Хочется сказать: «Я тебя никуда не отпущу, ни в какую Дему, ни на шаг из этого лагеря». Хочется сказать: «Твоё место — здесь, рядом со мной». Хочется сказать так сильно, что горят связки и чешется язык. Своё бремя здесь несёт не один Тайлер, и Джош знает — они всё равно уйдут. Потом, может быть, вернутся, достаточно вероятно — уже без Тайлера. Это не то, о чём он хочет думать. Вместо этого Джош проталкивает язык в рот Тайлера — резко и яростно. Тайлер, кажется, пытается с ним сражаться, подбородок заливает слюной, чужие губы — сладкие и горячие. Джош засовывает руки под его футболку, считает пальцами рельефные следы от собственных зубов, надавливает — Тайлер тихо стонет ему в губы. Его руки резво пробираются под худи, прижимают ближе, тянут на себя. Тайлер гладит его от лопаток до поясницы, слегка царапается. — Это откуда? — Тайлер отрывается от его губ. Его пальцы обводят старый шрам на боку. Джош хмурится. — Укусила дикая собака года полтора назад. Какая разница? Тайлер склоняет голову. — Узнаю тебя получше, — пожимает плечами он и снова примыкает к его губам своими. Джош крепко сжимает его талию, бёдра, возвращается ладонями на спину. Пальцы пересчитывают неровности на пояснице. — А это откуда? — спрашивает Джош. Тайлер резко, шумно вдыхает, замирая. Джош мягко проводит по его спине всей ладонью. — Не говори, если не хочешь, — говорит Джош. Он жалеет, что спросил. — Тоже хотел узнать тебя получше. — Из Демы, — выдыхает Тайлер и возвращает на лицо привычное безэмоциональное выражение. — Откуда же ещё? Больше он не говорит ничего. У Джоша сжимается сердце. Они продолжают эту игру — Тайлер обводит руками всю доступную поверхность его кожи, от кончиков пальцев до низа живота, и Джош рассказывает ему: ударился об камень, обжёгся об факел, порезался охотничьим ножом. Тайлер всегда выдыхает в ответ одно и то же: Дема, Дема, Дема. Пару раз встречается Волдсой, и ещё — Тренч, но таким много лет, и они почти не ощущаются под пальцами. Кроме одного — чёртова царапина на переносице, необъяснимо появляющаяся на лице Тайлера каждый раз, как тот выходил за стены. Джош помнил о ней каждый ёбаный день. Тайлер говорит о Деме спокойно, почти невозмутимо: равное количество вдохов и выдохов. Но Джош чувствует под пальцами его пульс — и тот заходится бешеным боем. — Мне так жаль, — сипло бормочет Джош. — Ты не должен был… Ты не заслужил ничего из этого. Он правда не должен был. Нико зашёл куда дальше, чем он ожидал. Тайлер вскидывает брови; взгляд тяжелеет. — Я бы хотел, чтобы они пожалели. От твоей жалости никакого толку. Джош хмурит брови и прикрывает глаза. — Она бы имела толк, знаешь? Если бы ты за мной пришёл, хоть раз попытался бы. По-настоящему, — продолжает Тайлер, и вязкая бушующая злость в его голосе нарастает с каждой секундой. — Я наблюдал за тобой и вёл тебя, — мотает головой Джош. — Иначе ты бы здесь сейчас не стоял. — Ага, — мрачно усмехается Тайлер. — Я бы, может, стоял здесь куда раньше, если бы ты попытался что-то сделать. Джош поджимает губы и терпеливо оглядывает его лицо. — А знаешь, это удобно, — хмурится Тайлер. — Делать вид, что ты всё знаешь и всё видел, что ты весь такой из себя моралист и герой. Ты знаешь, как холодно было на том острове? У меня ломило кости, и все волосы были в инее. Ты знаешь, каково это — тонуть в бушующем океане без надежды на спасение? Или, может быть, ты знаешь наверняка, откуда у меня все эти шрамы? Как они ощущаются свежими? Без ваших волшебных лечебных травок и поцелуев в лобик от медика, на полу в бетонной камере. Хоть что-то из этого тебе известно? Джош слушает его с невозмутимым лицом, хотя от отвратительного ощущения в грудной клетке хочется крепко зажмуриться — пусть говорит, он нуждается в этом. Любое дикое животное будет долго рычать и скалиться, прежде чем попросит ласки. — На любое твое неудобство у тебя тут команда из сотни человек, которые по хлопку начнут вокруг тебя бегать, — продолжает Тайлер. — И это здорово, конечно, но каждую свою ночь ты проводил в своей тёплой уютной палатке, а не, скажем, на голой ледяной земле и уж тем более не на бетонном полу. Так что ещё раз ты мне скажешь, что ты там был — клянусь, я вмажу тебе по лицу. Твоя проекция, — Тайлер выделяет слово сквозь зубы, — это ничем не лучше обычной галлюцинации. Джош вспоминает: сколько сил и времени уходило на их поддержание — каждый день по много часов, скольких своих людей он подводил, водя Тайлера по Волдсою за сотни километров отсюда, сколько раз он терял сознание от истощения. Как он тысячи раз пытался объяснить Бандитам, что Клэнси — их единственная надежда, и потому нужно бросить все силы на него, как не спал ночами, чтобы быть с ним, как уходил за пределы лагеря и смотрел на луну, прокручивая в голове: Тайлер тоже её видит, и это единственное физическое, что их связывает. Как вертелся в своей палатке и просыпался от кошмаров, где Тайлер умирает, как проверял его — и тот всё ещё был жив и дышал полной грудью. Его не было там, а Тайлера не было здесь — и это парадокс, неразрешимая дилемма, с которой ничего не поделать. — Так что я не знаю, чему ты удивляешься — может быть, ты думаешь, что ты и правда прожил всё это вместе со мной. Только я весь поломанный к чертям, а ты такой же, как был, — прямо говорит Тайлер и отводит взгляд. — Я тебе таким уже не нравлюсь, и это очевидно. Но ты скажи… Он вдруг хватается за его худи, притягивает близко-близко, так, что горячо выдыхает почти в губы. — Ты по мне хотя бы скучал? Тайлеру перед ним — с распахнутыми глазами, с дрожащими ресницами, с влажными губами — неизвестно, что долгие годы назад в том ущелье они встретились совсем не случайно. Что всё это было спланировано — и беготня по Тренчу, и рога, которые он таскает с собой, и ночи на морозном острове через пролив. Чересчур затянуто для этого цикла, но, тем не менее, предрешено. Тайлеру перед ним — глубоко напуганному, напряжённому, злому, бесконечно уставшему — неизвестно, что Джош имеет ко всему этому прямое отношение, что он знал, на что они оба идут, ещё смотря на маленькую фигурку с вершины скалы. Тошнотворное чувство вины кусает Джоша за сердце и сжирает с головой. Это не то, о чём бы он написал в дневнике лагерных отчётов. Это не то, о чём он сказал бы Бандитам, даже самым приближённым; он бы торжественно озвучил что-то вроде: «Следующий Клэнси почти готов». Это не то, в чём он бы признался даже сам себе без содрогания в солнечном сплетении. — Невыносимо сильно, — тихо говорит он. — Хорошо, — безэмоционально выдыхает Тайлер и обвивает руки вокруг его шеи. Потом шепчет ему в губы: — Тогда заканчивай со своими бесполезными оправданиями и займись делом. Тайлер снова целует его, развязно и медленно, пытается кусаться — Джош чувствует привкус непонятно чьей крови. Он стаскивает чужой плащ через голову, и плотная ткань медленно сползает по коре куда-то им под ноги, прямо на холодную влажную землю. Кожа Тайлера горячая и натянутая — Джошу в пальцы отдаётся мелкая дрожь. Ему кажется, что у него лихорадка. Может, у них обоих. Может, они оба уже давно тронулись умом. Джош припадает к шее Тайлера, оставляет дорожки пульсирующих фиолетовых засосов от линии челюсти до грудной клетки, надавливает на уже налившиеся кровью следы укусов. Тайлер под его пальцами и губами мечется, беспорядочно вздыхает, царапает спину и затылок, и Джош ожидает, что тот вот-вот попросит хотя бы «полегче». Тайлер кусает губы и закатывает глаза, но ничего не говорит. Кажется, он и правда нуждается в этом — может, это единственное, что способно успокоить бушующий шторм в его голове. — Нравится? — выдыхает Джош ему на ухо. — Быть моим? Тайлер приоткрывает глаза с тяжёлым выдохом. У него на шее видны мурашки. — Я не твой, — мотает головой он, хватается за Джоша и резко меняет их местами. Джош проезжается лопатками по неровной коре и со снисходительным удивлением оглядывает Тайлера. — Моя очередь, — заявляет тот и вцепляется руками в его волосы, открывая шею. — Только ниже воротника, — говорит Джош. — Не увлекаюсь гримом. Он не уверен, что Тайлер его слушает. Его губы метят Джоша, кажется, даже более остервенело — кровоподтёки расходятся по мышцам пульсирующей болью. Он зарывается носом в чужих ключицах, оттягивает воротник худи, кусает кожу; Джош крепко сжимает ладони на его талии, притягивает ближе, пару раз бьётся затылком об треклятую сосну. Пальцы Тайлера, проворные и цепкие, бегают туда-сюда, то крепко сжимая, то слегка поглаживая кожу. Дать ему немного своеволия — это весело, даже увлекательно. Тайлер распаляется, лицо и уши краснеют, в глазах появляется хищный блеск. Но он просил о другом. — Стоп, — говорит Джош. Тайлер послушно отрывается от него по первой же команде; между губ у него тянется ниточка слюны. Джоша умиляет эта картина. — Хороший мальчик, — расплывается в улыбке Джош. Тайлер заметно раздражается, стискивает зубы. — Мне гораздо больше нравится, когда ты молчишь, — почти рычит он. — Да ну? — продолжает улыбаться Джош. Он поворачивает Тайлера спиной к себе, подхватывает поперёк груди и опускается вниз, усаживая их прямо на землю поверх плаща. Тайлер в его руках — податливый, словно тряпичная кукла. Он пытается обернуться на него, но Джош удобнее устраивает его между своих ног, откидывая чужую голову на своё плечо. Джош никогда не перестаёт считывать обстановку — это рефлекс, такой же, как, например, неизбежное отдёргивание пальцев от раскалённой сковороды. В эту секунду Джош не может собраться, чтобы вспомнить, когда его сменяют другие дежурные, да даже просто прикинуть, сколько сейчас вообще времени. Джош считывает только Тайлера между его бёдер — от покрасневших кончиков ушей до дрожащих коленей. Он замечает всё и сразу — частоту дыхания, сокращающиеся мышцы поясницы, напряжённую шею, беспокойно перебирающие край футболки пальцы. Это ненормально, то, что он так хорошо, так правильно ощущает его, прямо как много лет назад, или даже лучше, то, что он почти может посчитать, сколько раз Тайлер закусил губы или запрокинул голову, это ненормально — то, что это кажется таким важным, единственно важным этой холодной весенней ночью. Ему кажется, что он может прикинуть даже его пульс — примерно восемьдесят пять ударов в минуту. Хорошо бы разогнать до всех ста двадцати. — А я думаю, в твоих штанах становится тесно, когда я тебе такое говорю, — выдыхает Джош Тайлеру на ухо и жужжит молнией чужой ширинки. — Ничего себе. Неужели я прав? В это просто невозможно поверить. Конечно, у Тайлера в штанах тесно — а ещё жарко и очень влажно. Джош проводит рукой на пробу — медленно, почти без нажима. Тайлер весь сжимается, дёргается, шипит сквозь зубы. По телу Джоша проходятся волны удовольствия: жаркие и вязкие, одна за другой. Он и правда до безумия его хочет. — Весь извёлся уже, — продолжает Джош прямо ему на ухо. — Бедный-бедный Тайлер. Он продолжает двигаться мучительно медленно, издевательски легко, пробегается пальцами по стволу. Он знает наверняка — его ладонь ощущается потрясающе хорошо. Потому что Тайлер — наконец-то — раскалывается и выдыхает тихий скулёж прямо в бесконечную темноту. — Поскули для меня ещё, — шепчет Джош, горячо и голодно. — Тихонько. Ему правда хочется, чтобы Тайлер окончательно сломался — под его руками и лихорадочным шёпотом. Чтобы отпустил свою непробиваемую гордость, бесполезную и раздражающую, чтобы сдался уже и позволил себя приручить. Это эгоистичное, не очень хорошее желание — но Тайлер и не собирается ему потакать. Вместо этого он упрямо замолкает, сжимая челюсти, но всё равно подаётся бёдрами вслед за ладонью. — Нет? — выжидает Джош и качает головой. — Тогда можешь переходить к мольбам. Тайлер шумно и протяжно выдыхает, поворачивает голову, утыкается носом ему в шею. Молчит — рёбра вздымаются часто-часто. Джош сжимает ладонь сильнее и проводит быстрее. Тайлер подбрасывает бёдра навстречу. — Я тебя ненавижу, — горячо шипит Тайлер. — Как же ты любишь всё усложнить. — Давай. Попроси, как хороший мальчик, — шепчет Джош. — Я знаю, ты это умеешь. Он знает, что поступает ужасно. Член Тайлера дёргается в его руке. Тайлер ломается ещё несколько секунд, а потом тихо шепчет прямо ему в шею. — Пожалуйста. Джош вскидывает брови и растягивает губы в улыбке; пальцы игриво обводят головку и останавливаются на внутренней стороне бедра. — Ты не очень-то стараешься. — Пожалуйста, Джош, — вздыхает Тайлер. — Ты мне очень нужен. Джош ждёт — любопытно, что ещё он может от него получить. Тайлер ощутимо раздражается — и распаляется тоже. — Ну что ещё ты хочешь услышать? — сквозь зубы шепчет он. — Я умоляю. Недостаточно искренне — в другой раз он бы помучал его подольше. Но не сейчас — Джош не отбитый мудак. — Хорошо, — довольно кивает Джош. — Такой послушный. Тайлера уже ощутимо потряхивает, он снова скулит. Джош запускает пальцы в карман чужих штанов и достаёт свёрнутую ткань. Штаны слетают к бёдрам, а ладонь Джоша — к губам Тайлера. — Оближи, — командует он. — Тщательно. Тайлер уже не совсем обрабатывает, где находится — он послушно и широко лижет чужую ладонь, горячо выдыхая на влажную кожу и жалко поскуливая. В груди Джоша сворачивается сытое удовольствие. В штанах Джоша — тесно до боли. Тайлер справляется хорошо; Джош возвращает ладонь на влажный поблескивающий член, смазывает по длине — скользит хорошо и гладко. Потом Джош хватается за свёрток ткани и грубо надавливает на челюсть Тайлера — губы размыкаются, и другой рукой он засовывает ему в рот край красно-чёрной маски. — Тебе же нравится молчать? Вот и держи. Тайлер удивлённо дёргается и, кажется, пытается протестовать. — Держи, — надавливает Джош. Тайлер замирает. — Выронишь или издашь звук — я остановлюсь. Понял? Тайлер тяжело дышит, грудная клетка вздымается высоко и часто. Он глухо мычит. — Хороший мальчик, — говорит Джош. — В конце концов, ты прав. Нельзя, чтобы нас услышали. Он возвращает ладонь на чужой член и наконец даёт Тайлеру то, чего он так ждал — всё своё внимание. Джош двигается быстро, отрывисто: ещё не пик удовольствия, но уже меньше похоже на издевательство. Другой рукой он обхватывает Тайлера поперёк шеи, гладит его щёку. Тайлер бьётся головой об его плечо, извивается, хватается за его колени, за плащ на земле — до белеющих костяшек. Когда он совсем перестаёт соображать, размякает под его руками и превращается в бесформенное, тяжело дышащее нечто, Джош склоняется к его уху и осторожно, с расстановкой говорит: — Я не буду трахать тебя, ползая по земле и прячась за деревом. Я трахну тебя, если ты пойдёшь в мою палатку и останешься на ночь, как человек. Согласен? Он замедляется, чтобы Тайлер его услышал, ласково гладит его щёки, вытирает слюну с подбородка под маской. Всё, впрочем, без толку. Тайлер весь напрягается, как от удара током, оборачивается на него — в его зрачках снова расползается тупая обида. Потом Тайлер отчётливо и однозначно мотает головой. Джош тяжело вздыхает и поджимает губы. Он слишком поверил в себя, или в него, или, скорее, в них. Тревожные огоньки в его голове заходятся с новой силой — Тайлер, которого он знал, уже безвозвратно утерян. В груди бьётся мерзкое разочарование, и с каждой секундой оно становится всё невыносимее. Тайлер продолжает смотреть на него с таким загнанным выражением лица, словно ожидает удара в любую секунду. Челюсть, сжимающая маску, подрагивает. — Ладно, — ровно говорит Джош, хотя внутри у него разрываются артерии. — Получай, что хотел. Потом побежишь дальше нести своё трагичное бремя одиночки. Он хватает Тайлера за горло и прижимает к себе изо всех сил; продолжает двигаться, быстрее, сильнее, ощутимее; позволяет ему тихий скулёж и шумные вдохи — Джошу уже без разницы. Ему вдруг начинает казаться, что Тайлер в его руках ничем не отличается от тьмы, расползающейся вокруг них. — Ты бы мог пойти со мной, и я бы позаботился о тебе как следует, — выдыхает Джош и кусает губы. — Я бы заполнил тебя до предела, и ты бы просил ещё. Всю ночь напролёт. Он не уверен, что Тайлер его вообще слушает. Тайлеру ничерта не интересно, что там Джош может ему сказать — стоило бы понять это куда раньше. — Ты наверняка помнишь, как это было тогда. Нам было хорошо, и у нас всё было хорошо. И просто. Могло бы быть так же, ты понимаешь? В жизни не поверю, что ты бы этого не хотел. Плечи Тайлера странно трясутся. Он шмыгает носом, рвано вздыхает. Джош не думает, почему. — Мы бы уснули в обнимку, знаешь. Тебе бы не было холодно. Я бы помял тебе плечи и шею — они к чертям забиты. Джош бормочет всё, что в голову придёт, без должного фильтра, держа ритм, не останавливаясь. Его раздражает вся эта ситуация — это всё должно происходить не так. На левую ладонь и запястье капает что-то горячее. Кажется, Тайлер по-настоящему плачет. Джош, впрочем, не видит его лица. Может быть, только поэтому он продолжает говорить. — Просто не могу понять. Зачем, Тайлер? Зачем ты кусаешь руку, которая тебя кормит? Движения становятся злее, отрывистее, даже жёстче. Тайлер весь вытягивается в струну, остервенело комкает плащ в кулаках — одни оголённые нервы, пульсирующие на его груди. — Ты — мой, — низко рычит Джош, двигаясь размашисто и сильно, от локтя. — Навсегда — мой. Мне нужно, чтобы ты наконец это уяснил. Тайлер кончает долго и мучительно, задыхаясь и крупно дрожа; волны оргазма проходят через него и отдаются Джошу в грудную клетку. Он держит его крепко, вбирая в себя каждый звук и каждое сокращение мышц. Он жалеет, что Тайлер не теряет сознание. Это было бы достаточно весомой причиной остаться. Конечно, Тайлер не остаётся в его руках ни одной лишней минуты. Он восстанавливает дыхание, приподнимается на трясущихся руках, застёгивает штаны, которые стоило бы переодеть и застирать, и выпрямляется перед Джошем. В глубокой тьме, поглощающей его, Джош может разглядеть только болезненно блестящие глаза и высыхающие на щеках дорожки слёз. Только тогда Тайлер выдёргивает маску из сжатых зубов. — Нет, — говорит он уверенно и сипло. — Что — нет? — хмурится Джош. — Я уже сказал. Я не твой, — говорит Тайлер. — Я не принадлежу никому. Вся наша проблема в том, что ты этого так и не понял. Джош медленно выдыхает и склоняет голову. В груди что-то бесконечно болит и скребётся, так сильно, что хочется заорать. — Просто пойдём со мной, Тайлер, — почти умоляюще говорит он. — Пожалуйста. Тайлер поджимает губы и мотает головой — и даже не смотрит на Джоша, бегая взглядом по дрожащим теням на земле. Потом разворачивается, крепче сжимает маску и уходит прямо вглубь леса. Джош слушает собственное дыхание, и в глазах у него режуще щиплет. Он встаёт на ватных ногах и поднимает с земли оставленный плащ. Он пахнет солью и дымом. Тайлер ушёл в сторону побережья в одной футболке — без плаща эту ночь он рискует и не пережить. Джош влетает в лес прямо за ним — даже без факела, в полной темноте. Изломанные силуэты деревьев кажутся абсолютно одинаковыми, зловещими, совсем не приветливыми. Джош — опытный охотник; он ориентируется на отдалённые звуки чужих шагов и еле заметный маячащий на периферии зрения силуэт. — Тайлер! — окликает он. Силуэт замирает. Джош подходит ближе. — Ну и куда ты пошёл? — бессильно вздыхает Джош. — Без плаща ты замёрзнешь к чертям. Он тянется, чтобы наощупь накинуть плащ на Тайлера, но тот грубо отбрасывает его ладони. Джош прикрывает глаза и упирает ладонь со сжатой тканью ему в грудь. Тайлер забирает плащ, и на секунду его пальцы накрывают руку Джоша. — Мне трудно поверить, что ты искренне меня ненавидишь, — шепчет Джош. — Но если это так, то скажи сейчас. Он не уверен, что хочет слышать ответ. Тайлер напротив тяжело вздыхает. Из темноты выныривают чужие ладони и обхватывают лицо Джоша — почти тепло, почти ласково. Тайлер целует его медленно, нежно, мягко; его лицо мокрое, а губы солёные. Он всё ещё плачет, и это, конечно, из-за Джоша — он облажался везде, где это было возможно. Тайлер отстраняется, проводя ладонью по затылку Джоша — и ему до ужаса не нравится, что это ощущается, как преждевременное прощание. — Приходи, когда я понадоблюсь восстанию. Ты ведь сам сказал — мы критически друг другу мешаем, — тихо бормочет Тайлер и отступает в темноту. Становится абсолютно и тошнотворно тихо. Джош не помнит, как возвращается обратно в лагерь — это автопилот, не больше. Его ноги не сгибаются, как надо, а лёгкие не пропускают должное количество воздуха. Он приходит в себя, согнувшись на бревне у костра — и его трясёт от холода. Вместо полыхающих веток в костровой яме валяются лишь тлеющие угли и белёсый пепел. Джош трёт лицо руками и встаёт, чтобы раздуть огонь по новой. Новый Клэнси никогда не будет достаточно готов. Это ничего. Тайлер в любом случае примет куртку — и непременно сделает то, что должен. А когда он разберётся со своим предназначением, завершит свою миссию и спустится из башни — вот тогда они, наверное, смогут построить что-то большее, чем горькие поцелуи и секс без обязательств раз в пару лет. Они поговорят ещё раз и уйдут на разведку в Тренч: только вдвоём, далеко-далеко, может быть, прямо на восток. И всё непременно станет, как раньше, а тьма обязательно отступит — Джош не был бы собой, если бы не верил в это до последнего вздоха. А если нет — следующего Клэнси придётся держать на приличной дистанции.