«Пока течения не принесут тебя вновь»

Тёплые воды южных морей ласково обнимали их тела. В уединённом гроте кораллового рифа царила тишина, нарушаемая лишь мерным гулом океана. Сынмин наблюдал, как Минхо неподвижно сидит у входа, его спина напряжена, а взгляд устремлён в темноту. — Минхо, — тихо позвал Сынмин. — Как ты? Тот вздрогнул, словно возвращаясь из далёких мыслей, и медленно повернулся. В его глазах стояла непроглядная боль. — Я... не знаю, — честно признался он.  Сынмин приблизился, его плавные движения едва колыхали воду. — Я долго не хотел в это верить, но теперь почти уверен, что это Чан стоит за смертью моего отца. — Голос Сынмина был ровным, но в нём слышалась стальная уверенность. — Он убрал его, чтобы расчистить путь к власти. А теперь хочет избавиться и от меня, последнего, кто помнит старую правду. Он всегда был рядом, всегда в курсе наших планов... он следил за мной с самого начала. Минхо сжал веки, сгорбившись ещё сильнее. — Я до сих пор не могу в это поверить. Он был... он был моим товарищем. Мы делили всё. А теперь... — его голос сорвался. — Это разочарование... оно глубже, чем я мог представить. — Знаю, — Сынмин мягко положил руку ему на плечо. — Но теперь мы знаем правду. И мы не позволим ему уничтожить всё, что осталось. Минхо глубоко вздохнул и выпрямился. В его глазах, помимо боли, зажёгся знакомый огонь преданности. — Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы помочь тебе, Минни. Всё. Его взгляд упал на повязку на плече Сынмина. — Дай мне проверить твои раны. Сынмин кивнул. Пальцы Минхо были твёрдыми и уверенными, когда он осторожно обследовал рану на плече. — Здесь почти зажило, — тихо констатировал Минхо, его прикосновения стали чуть более продолжительными, почти ласковыми. Затем его рука опустилась ниже, к рёбрам Сынмина. Вначале его пальцы лишь слегка касались кожи, проверяя, не причиняют ли они боли. Но Сынмин лишь расслабленно выдохнул. Боль уступила место чему-то иному — лёгкому, согревающему покалыванию, что разливалось по телу с каждым движением пальцев Минхо. — Уже не больно, — прошептал Сынмин, и его голос прозвучал тише. — Скорее... приятно. Эти слова, казалось, сняли невидимые оковы. Дыхание Минхо замерло, а затем стало глубже. Его пальцы замерли на мгновение, а затем он медленно, почти благоговейно, наклонился. Его губы коснулись кожи Сынмина у самого нижнего ребра. Это был не поцелуй страсти, а нежное, вопрошающее прикосновение. Сынмин вздрогнул, но не отстранился. Наоборот, его тело, казалось, потянулось навстречу. Минхо продолжил, его губы скользили по коже, оставляя след из мурашек. Он перемещался ниже, к упругому животу Сынмина, и каждый его поцелуй был словно молчаливое обещание, клятва верности, выраженная на языке прикосновений. Сынмин откинул голову назад, его веки сомкнулись. Поцелуи Минхо становились всё более настойчивыми, горячими. Его губы обжигали кожу Сынмина, а язык выписывал влажные узоры на его животе, неумолимо приближаясь к той самой чувствительной линии, где кожа переходила в чешую. Дыхание Сынмина сбилось, всё тело напряглось в сладком предвкушении. Но именно в этот момент, сквозь туман наслаждения, до него донесся приглушённый звук снаружи — скрежет камня о камень, вероятно, один из северян менял позицию. Он положил руку на голову Минхо, мягко, но твёрдо останавливая его. — Минхо... подожди, — его голос прозвучал хрипло. — Мы не одни. В любой момент могут... Минхо замер, его дыхание было тяжёлым и горячим на коже Сынмина. Он медленно поднял голову, и в его глазах бушевала смесь желания и разочарования. Сынмин увидел это и, не отпуская его взгляда, поднял его руки к своим губам. Он прикоснулся к его костяшкам, сначала к одной, затем к другой, нежно, словно запечатывая ими своё сожаление. Затем он наклонился и поцеловал Минхо в губы. Это был короткий, но глубокий поцелуй, полный всей той страсти, что они не могли позволить себе сейчас. — Я хочу тебя, — прошептал Сынмин, касаясь его лба своим. — Более чего бы то ни было. Но не здесь. Не сейчас. С большим усилием воли он разорвал объятия и начал разворачиваться, чтобы отплыть и дать им обоим возможность остыть. Но Минхо был быстрее. Его руки молниеносно метнулась вперёд и мягко сжали бёдра Сынмина.  — Слишком поздно для осторожности, — голос Минхо был низким и густым от желания. Он притянул Сынмина обратно, так что их тела снова соприкоснулись. — Ты уже завёл меня, Сынмин. И сам ты тоже далеко не спокоен. Неужели мы действительно позволим нескольким десяткам северян диктовать нам, что мы можем, а чего не можем? Его пальцы впились в упругие ягодицы Сынмина, и тот сдавленно ахнул, остатки здравомыслия таяли с пугающей скоростью. Слова Минхо и его твёрдая хватка разожгли в Сынмине последние искры сопротивления. Жгучее напряжение и страх быть обнаруженными лишь подливали масла в огонь. Минхо, не разрывая их тесного контакта, перекатил их обоих. Теперь Сынмин лежал на нём спиной, прижимаясь к груди Минхо, а его хвост был приподнят сильными руками Минхо, открывая доступ к самому сокровенному. Пальцы золотого русала вернулись к нему — сначала лёгкие, исследующие прикосновения везде где он дотягивался, заставляющие всё тело принца напрягаться в ожидании. Его руки начали своё движение. Одна скользнула к напряжённому члену Сынмина, и сжала его поверх чешуи, заставляя того сдержанно выдохнуть. Другая рука ласкала его ягодицы — сначала просто массируя упругую плоть, а затем начав осторожно раздвигать их. И тогда палец Минхо, коснулся его входа. Не проникая внутрь, а лишь нежно, почти невесомо водя по чувствительному кольцу мускулов, обещая невыразимое наслаждение. Сынмин сдавлено застонал.  — Тише, — прошептал Минхо прямо в его ухо, его губы коснулись мочки.  Каждое движение твёрдого члена Минхо у него на спине заставляло Сынмина терять остатки контроля. Он откинул голову на плечо Минхо, его собственные руки вцепились в его бёдра, прижимая его сильнее. В этот момент губы Минхо нашли его шею. Он покрыл её горячими, влажными поцелуями, пока его рука скользили по груди Сынмина. Он сжал его сосок, заставляя выгнуться, а пальцы другой руки продолжали свою работу, лаская нежную кожу дырочки. Затем Минхо взял смазку, уже выступившей на члене Сынмина, и снова обратился к его входу. На этот раз его пальцы, скользкие и настойчивые, начали осторожно, но целеустремлённо входить внутрь, растягивая тугой сфинктер. Сынмин закусил губу, чтобы не застонать. Острая, непривычная боль от растяжения смешивалась с проблесками глубочайшего удовольствия. Они двигались в спешке, их дыхание было тяжёлым и прерывистым, уши напряжены до предела, ловя любой звук снаружи. Как только Минхо почувствовал, что сопротивление ослабевает, он убрал пальцы. Сынмин почувствовал пустоту, но ей на смену пришло нечто иное — тупое, массивное давление. Головка члена Минхо упёрлась в его теперь податливый вход, скользя по нему, смазанная их общей влагой, надавливая, но не проникая, растягивая его обещанием того, что последует. И тогда, под тихие стоны, Минхо начал входить. Медленно, преодолевая остаточное сопротивление, он заполнял его собой. Сынмин вскрикнул, но звук был немедленно поглощён губами Минхо. Это было тесное, почти болезненное заполнение, но по мере того как Минхо начинал двигаться, устанавливая быстрый, неглубокий ритм, дискомфорт сменился нарастающей волной наслаждения, которая грозила снести все барьеры. Они парили на грани, где боль смешивалась с экстазом, а страх быть пойманными лишь заострял каждое ощущение. Рука Сынмина, до этого беспомощно вцепившаяся в песок, потянулась вниз, к своему собственному напряжённому члену. Пальцы обхватили его, и первый же уверенный взмах вдоль всей длины заставил его закатить глаза и глухо простонать. Двойная стимуляция — изнутри и снаружи — была почти невыносимой. Каждое движение Минхо внутри него отзывалось эхом в его ладони, создавая порочный, ослепительный круг наслаждения. Другая его рука вцепилась в белые волосы Минхо, он прижимал его голову к своей шее, к плечу, чувствуя, как губы Минхо оставляют на его коже горящие следы. В этом жесте была вся его потребность — в близости, в опоре, в том, чтобы не потерять себя в этом вихре. Всё тело Сынмина напряглось, каждая мышца вибрировала, как струна. Он был на грани, его разум плавал в огненном тумане наслаждения, а низ живота сжимала тугая, невыносимая пружина. Его дыхание стало частым и поверхностным, губы приоткрылись в беззвучном стоне. Большой палец Минхо принялся описывать волнообразные круги на чувствительной коже, чуть ниже основания члена, где каждый нерв словно оголён. Остальные пальцы при этом бережно поддерживали и слегка сжимали яички, создавая восхитительное давление. Время от времени кончики пальцев скользили по едва заметному шву, разделяющему мошонку, вызывая резкие, сладостные судороги во всём теле Сынмина. — Минхо... я... скоро... — с трудом выдохнул он, его голос был хриплым и прерывистым, полным отчаянного предупреждения и мольбы. Минхо, чьи собственные движения стали резче, почти отчаянными, тут же отреагировал. Его рука, ласкавшая его яички, скользнула вверх. Он накрыл ладонью головку члена Сынмина, создавая тесное, влажное пространство. — Кончай, — прохрипел он прямо в его ухо, и его собственный ритм стал яростным, ускоряясь, подгоняя их обоих к краю. — Кончай для меня. В этот момент Минхо приподнял голову, желая увидеть всё. Он смотрел как пальцы Сынмина были сжаты вокруг напряжённого члена, его ладонь быстро скользила вверх-вниз, в такт судорожным движениям бёдер и смыкаясь с его собственными пальцами в этом интимном, влажном объятии.  Сынмин дико вскрикнул, но звук был немедленно подавлен ладонью Минхо, резко прижатой к его рту. Его тело выгнулось в немой судороге, и мощные струи теплой жидкости вырвались наружу пачкая живот. Вид этой картины — Сынмин, беспомощный и залитый спермой, его сдавленные стоны, вибрирующие сквозь пальцы, — стал для Минхо последним толчком. С глухим криком, вырвавшимся вопреки всем предосторожностям он вогнал свой член в Сынмина до упора, и его собственное семя хлынуло внутрь, горячее и обильное, завершая их бурное соединение. Они замерли, оба дрожащие, покрытые потом и их общей страстью, пытаясь перевести дыхание в гробовой тишине грота, прислушиваясь, не подняли ли они тревогу. Но снаружи по-прежнему было тихо. Только их сердца отчаянно стучали, сливаясь в один безумный ритм в оглушительной тишине.