«Пока течения не принесут тебя вновь»

Прошло несколько дней. Весть о падении Чана и явлении законного наследника с Печатью Единого Океана разнеслась по подводным течениям быстрее любого шторма. В лагерь Сынмина, разбитый на руинах старого рифа, стали прибывать посланцы от соседних кланов — сначала с осторожной разведкой, затем с дарами и признанием. Но одно сердце в этом новом мире оставалось тяжёлым, как камень. Минхо день и ночь проводил у входа в тюрьму, располагающуюся в глубине рифа, где под стражей северян томился Чан. Он никого не подпускал к пленнику, даже Сынмина, и отводил глаза, когда тот пытался заговорить. Бремя предстоящей казни висело на нём невидимыми, но прочными оковами. В тот вечер Сынмин поднялся на поверхность. Он приплыл к уединённому берегу маленького необитаемого острова, где мог остаться наедине с шумом прибоя и звёздами, только-только зажигающимися на небе. Он собирался выбраться на плоский, тёплый камень, как вдруг замер. В сгущающихся сумерках он увидел две знакомые фигуры. Феликс и Хёнджин сидели на самом краю камня, где волны с лёгким шипением омывали их хвосты. Они не видели его. Они были слишком поглощены друг другом. Феликс, его белые волосы переливались в последних лучах заката, нежно держал лицо Хёнджина в своих руках. Хёнджин казался на удивление мягким и беззащитным. Их губы встретились в медленном, нежном поцелуе, полном такой трепетности, что у Сынмина защемило сердце от неожиданной радости. Он сделал лёгкий всплеск, чтобы не застать их врасплох. Парочка мгновенно разомкнула объятия, обернувшись с испуганными лицами, которые через секунду расплылись в смущённых улыбках. — Минни! — Хёнджин попытался принять свой обычный вид, но выдал его густой румянец, заливший щёки. — Мы… э-э… — Мы просто… любовались закатом, — закончил за него Феликс, его низкий голос звучал непривычно застенчиво. Сынмин мягко улыбнулся, подплывая ближе. — Мне пора, — тихо сказал золотой русал. — Нужно помочь Минхо с ночным дозором. Феликс легко соскользнул с камня в воду, на прощание нежно коснувшись руки Хёнджина, и уплыл в наступающую темноту. Хёнджин проводил его взглядом, полным такой нежности, которую Сынмин никогда раньше у него не видел. Затем он вздохнул и откинулся на камень, глядя на звёзды. — Ну что, видел всё, да? — начал он, стараясь вернуть своему голосу привычную дерзость, но вышло скорее сконфуженно. Сынмин усмехнулся, опираясь на камень. — Ага. Целую драму с поцелуями под аккомпанемент прибоя. Прямо как в тех человеческих книжках, что ты любил тайком собирать. — Только попробуй кому-нибудь сказать… особенно про книжки… — Молчу, как рыба, — Сынмин поднял руки и засмеялся. — А вообще, Джини, я рад. — Если честно, всё это время я был так слеп, думая, что знаю, что такое любовь. А она… приплыла с совершенно неожиданной стороны. В виде этого болтуна с золотым хвостом и ангельским лицом. — В тех туннелях, когда он нёс меня… я впервые почувствовал не просто благодарность. Я почувствовал… покой. Такую уверенность, что всё будет хорошо, пока он рядом. — Хёнджин покачал головой, сам удивляясь своим словам. — Это так странно и так… правильно. Я никогда не был так счастлив, Минни. Сынмин положил руку на плечо друга. — Ты заслуживаешь самого большого счастья, Джини.  Вдали под водой мерцали огни их лагеря — символ нового мира, который им предстояло строить. Мира, в котором, несмотря на боль и тяжёлые решения, всё ещё оставалось место для неожиданной, исцеляющей любви.  — А теперь отправляйся к Феликсу. Я вижу что тебе не терпится побыть с ним. А я ещё немного посижу. Хёнджин кивнул и скользнул в воду. Его хвост блеснул в лунном свете, и Сынмин видел, с какой лёгкостью и целеустремлённостью он поплыл — не блуждать, не сражаться, а к кому-то в объятия.  И Сынмин остался один под звёздами, с тёплым чувством в груди, которого так не хватало в эти сложные дни. Его мысли снова и снова возвращались к Минхо. К его застывшей спине у входа в тюрьму. К боли, которую он читал в его глазах. Минхо взял на себя самый тяжёлый груз, который сейчас разрывал его изнутри. Он хотел понести это бремя вместе с ним. Хотел подплыть, обнять его и сказать...люблю. Любовь. Вот оно, нужное слово. Тихое, тёплое и пугающее. Оно жило в нём с той самой ночи в сокровищнице, росло в тёмных пещерах и крепло каждый день. Он не просто хотел признаться. Он хотел кричать об этом на весь океан. Хотел, чтобы Минхо знал: в этом новом, сложном мире, он — его единственный и непременный выбор. Его опора. Его любовь. Глубоко вздохнув, вдыхая солёный воздух, решение созрело, ясное и твёрдое. Прежде чем надеть корону, он должен сделать это. Сказать Минхо всё. Потому что их любовь — это не тень, которую нужно прятать. Это тот самый фундамент, на котором можно построить что-то новое. Что-то прочное и настоящее. Он оттолкнулся от камня и скользнул в прохладную воду. Теперь у него была цель, более важная, чем все будущие троны. Он плыл к Минхо. Вода встретила его прохладным объятием. Сынмин плыл к заточению. Он увидел Минхо — тот сидел на камне, его золотой хвост был тусклым, плечи зажаты. Сынмин подплыл бесшумно и сел рядом. Он повернулся к Минхо, заставляя того встретиться с ним взглядом. — Я люблю тебя. Признание повисло в воде между ними. Минхо смотрел на него, и каменная маска на его лице треснула. В его глазах была чистая, незащищённая нежность. — Минни, — прошептал Минхо, его голос сорвался. — Ты... Ты выбрал самое не подходящее время для таких признаний. — Наше время всегда было неподходящим, — Сынмин слабо улыбнулся. — С самого начала. Минхо издал сдавленный звук, что-то среднее между смехом и стоном. Он посмотрел на Сынмина, и в его взгляде не осталось ничего, кроме правды. — Я тоже люблю тебя. С той самой секунды, как запрыгнул в твою лодку. И тогда Сынмин наклонился и поцеловал его. В этом поцелуе была вся боль этих дней, весь страх перед будущим и вся яростная надежда. Минхо ответил с той же силой, его руки впились в волосы Сынмина, притягивая ближе, словно боясь, что его унесёт течением. Они дышали друг другом, их хвосты сплелись в интимном танце, чешуйка к чешуйке, передавая трепет, который бежал по коже волнами. Когда они наконец разомкнули губы, чтобы перевести дух, их лбы остались прижатыми друг к другу, дыхание смешалось — горячее, прерывистое, живое. — Всё будет хорошо, — прошептал Сынмин, его губы коснулись уголка рта Минхо в лёгком, обещающем движении. — Мы справимся. Вместе. Минхо не ответил словами. Он просто кивнул, и его руки медленно сползли с волос Сынмина на его щёки, большие пальцы нежно провели по скулам, стирая невидимые следы усталости. В его глазах, наконец-то, сквозь пелену боли, пробился твёрдый, ясный свет — свет любви, который придавал ему сил.