«Пока течения не принесут тебя вновь»

Рассвет застал Минхо у входа в пещеру. Он не спал всю ночь, просидев в молчаливой медитации, пока первые лучи солнца не начали пробиваться сквозь толщу воды, окрашивая всё в багряные тона. Он всплыл, его движения были медленными, но решительными. В руке он сжимал рукоять своего боевого ножа. Пришло время. Стража, увидев его, молча покинула это место. Минхо проплыл внутрь. Чан сидел на каменном уступе, его руки и хвост были скованы. Он выглядел измождённым, но его глаза, когда он поднял их на Минхо, всё ещё хранили тлеющие угли былой гордости. — Наконец-то, — хрипло произнёс Чан. — Пришёл вершить «правосудие»? — Убьёшь того, кто был тебе братом? — он покачал головой с притворной грустью. — Он уже отравил тебя, Минхо. Своей слабостью. Ты теперь никто. Ты — его тень. Его верный пёс. Минхо не ответил. Он остановился перед ним, его взгляд был тяжёлым. Он занёс руку. И увидел десятилетнего Чана, который плакал в темноте после смерти своего отца, и маленький Минхо сидел с ним рядом, просто молча. Увидел, как они вместе впервые обогнули Риф Ветров, крича от восторга. Увидел, как Чан, уже взрослый, закрыл его своим телом от стаи акул-молотов. Нож в его руке задрожал. Он не мог дышать. Слёзы, горячие и горькие, хлынули из его глаз сами, против его воли. — Я... не могу... — это был стон, полный отчаяния и стыда. Нож с грохотом упал на камень. — Я не могу! Минхо опустился на колени, его тело сотрясали беззвучные рыдания. Слёзы, которые он копил все эти дни, хлынули рекой. —  Слабак, — прошипел старший беззлобно, как констатацию факта. — Я был прав насчёт тебя. — Убирайся, — прохрипел он, не глядя на Чана. — Уплывай так далеко, чтобы я никогда не услышал твоего имени. Никогда не возвращайся в эти воды. Если я или кто-либо ещё увидит тебя здесь — тебе не будет пощады. Ты мёртв для этого королевства. И для меня. Чан смотрел на него с немым шоком, который сменился холодной, бездонной ненавистью. Он ничего не сказал. Когда Минхо снял с него оковы, тот развернувшись, мощным взмахом хвоста исчез в подводной мгле. *** Прошло много времени с тех пор и подготовка к инаугурации была завершена. Великий коралловый зал, долго стоявший в запустении, сиял. Со дна убрали обломки, стены украсили водорослями и жемчужными гирляндами. Представители всех кланов — золотые, персиковые, северяне и многие другие — заполнили пространство, их тихий гул был полон ожидания. Минхо стоял в первом ряду, его золотистая чешуя, тщательно начищенная, переливалась в мягком свете. Он смотрел на трон, высеченный из цельного куска белого коралла, и его сердце пело. Они сделали это. Сбылась мечта, которая когда-то казалась безумием. Он смотрел на Сынмина, который медленно и грациозно двигался к трону, и видел не просто возлюбленного, а рождение легенды. Всё получилось, — ликовало его сердце. Всё сбылось. Он будет великим королём. В зале воцарилась благоговейная тишина. Старейшина клана Персиковых возложил на бархатную подушку древнюю корону Единого Океана — сплетённую из причудливых золотых ветвей и увенчанную тем самым Камнем-Печатью. Церемония начиналась. Какой-то странный звук заставил Минхо повернуть голову, и он увидел Чана. Тот стоял в арке дальнего прохода, словно сама тьма воплотилась. Его лицо не выражало ничего, кроме ледяного, безразличного триумфа. В его руках было пневматическое оружие. Время замедлилось. Минхо увидел, как палец Чана нажимает на спуск. Увидел, как стальной наконечник вырывается из ствола и устремляется вперёд. Он рванулся вперёд, его тело двигалось с немыслимой скоростью, чтобы закрыть Сынмина собой. Но он опоздал. На долю секунды. На вечность. Раздался резкий, шипящий выстрел. Стальной наконечник, сверкнув в свете, пролетел через весь зал и с глухим, влажным звуком вонзился в грудь Сынмина как раз в тот миг, когда его пальцы уже почти касались короны. Тот стоял мгновение с удивлённым выражением лица, его пальцы были в сантиметре от короны. Затем его глаза встретились с глазами Минхо. В них не было боли. Лишь шок. И глубочайшее, невыразимое сожаление. — Мин... — его губы беззвучно сложились в его имя. И он рухнул. Ужас, который обрушился на Минхо, был физическим, всесокрушающим ударом. Мир не просто остановился. Он рассыпался на осколки, каждый из которых впивался в его мозг, в его душу. Он не кричал. Он не мог издать ни звука, и упал на колени рядом с тем, кто был смыслом его жизни. — Нет, нет, нет, нет... — это был не голос, а хриплый выдох, полный отрицания реальности. —  Мин... хо... —  шёпот Сынмина был едва слышен. — Молчи, не говори, — Минхо прижал ладонь к страшной ране, пытаясь остановить поток жизни, утекающий сквозь его пальцы. Его собственная грудь разрывалась от беспомощности. — Всё будет хорошо... всё будет... — он сам не верил в свои слова.. — Сынмин... Сынмин! — его собственный крик наконец вырвался, дикий, раздирающий душу. Слёзы текли по его лицу ручьями, смешиваясь с водой, но он их не чувствовал. Он чувствовал только, как холодеет тело в его руках. Видел, как взгляд Сынмина теряет фокус, как его грудь перестаёт вздыматься. — Я люблю тебя... — рыдал Минхо, прижимаясь ко лбу Сынмина. — Я люблю тебя... Вернись... Вернись ко мне... — отчаянно прошептал Минхо прямо в его губы. — Слышишь? Ты не можешь... не смей... Но дыхание Сынмина становилось всё тише, а взгляд — всё более отсутствующим. Его пальцы разжались, и та самая Печать Единого Океана, которую он держал всего мгновение назад, мягко опустилась на дно. Тишина. Дыхание Сынмина остановилось. Его тело обмякло в объятиях Минхо. Великий зал замер. Корона лежала на дне. Король был мёртв, не успев короноваться.  Мир Минхо не просто остановился. Он взорвался изнутри, рассыпался на миллионы острых осколков, и каждый впивался в его сознание, принося невыносимую, оглушающую боль. А потом... всё поглотила тьма. Густая, абсолютная, липкая. Бездонная пустота, в которой не было ни света, ни звука, ни времени. Он уже не видел, как Феликс и Хёнджин оттаскивают его от тела Сынмина. Не слышал их отчаянных призывов. Не чувствовал, как его собственное тело бьётся в конвульсиях, пытаясь выплеснуть наружу агонию, для которой не было слов. Он погрузился. Глубже, чем любая океанская впадина. В пучину собственного опустошения. В его разуме не было мыслей. Только белые, обжигающие вспышки памяти: Испуганные карие глаза в старой лодке. Треск рвущегося кораллового ожерелья. Тёплые губы в темноте сокровищницы. Шёпот: «Я тоже мечтал об этом...» И последний, застывший взгляд — полный шока и немого вопроса. Каждый образ был ударом ножа. Каждое воспоминание — каплей расплавленного свинца, выжигающей изнутри. *** Шли дни, он лежал, уставившись в потолок невидящими глазами. Внешне — почти труп. Внутри — бушующий ад из сожалений, ненависти к себе и чёрной тоски. Он отпустил Чана. Он своими руками, своим слабым, глупым сердцем, подписал Сынмину смертный приговор. Он был виновен. Эта мысль вонзилась в него острее любого гарпуна. Он был тем, кто предоставил убийце оружие. И тогда из рёва боли в его душе родилось нечто новое. Не смирение, не принятие. А тихая, леденящая душу ярость. Ярость, направленная внутрь. И наружу — на весь мир, который позволил этому случиться. Он медленно поднялся. Его движения были механическими, лишёнными жизни. Он подплыл к выходу из покоев и посмотрел на огромный, безразличный океан, простиравшийся перед ним. Течения никогда никого не возвращают. Они только уносят. Его мир умер вместе с Сынмином. И теперь в этой пустоте осталась лишь одна цель — месть. Холодная, безжалостная, всепоглощающая месть. *** Он искал его три года. Три года, которые стёрли из Минхо всё, кроме одной цели. Он стал тенью, призраком, наводящим ужас на всех. Он стал просто Охотником. И у него была одна добыча. Слухи, как ядовитые водоросли, тянулись через пол-океана. Одинокий золотой русал, живущий в ржавых обломках танкера у Мёртвых рифов. Ни с кем не говорит. Никого к себе не подпускает. В тот день он нашел его.  Чан. Он был почти неузнаваем. Его мощное тело иссохлось, чешуя потускнела и облезла. В глазах, когда он поднял их на Минхо, не было ни страха, ни ненависти. Лишь усталое, животное безразличие. Он был пустой скорлупой. — Я знал, что ты придёшь, — голос Чана был хриплым шёпотом, словно ржавые петли. — Три года... ты так долго искал меня.  — Встань, — тихо сказал Минхо. Чан медленно, с трудом поднялся, опираясь на древнюю статую, которая осталась от затонувших людских построек. Он не пытался бежать. Не пытался защищаться. Минхо выхватил нож. Тот самый, что когда-то уронил в тюрьме. — Есть что сказать? — спросил Минхо, и его собственный голос прозвучал чужим. Чан покачал головой. — Слова ничего не изменят. Делай то, за чем пришёл. И Минхо сделал. Одно быстрое, точное движение. Лезвие вошло в горло Чана беззвучно, встретив лишь вялое сопротивление. Тот не закричал. Он лишь широко открыл глаза, на мгновение в них мелькнуло неожиданное облегчение, а потом... ничего. Тело бывшего вождя медленно осело на дно, подняв облачко известняковой пыли. Минхо нависал над ним, ожидая когда придёт торжество. Чувство завершённости. Справедливости. Хоть что-то. Но пришла только Пустота. Та самая, что жила в нём с того дня. Она не уменьшилась. Не ушла. Она разрослась, стала больше, плотнее. Месть не воскресила Сынмина. Не вернула смысл. Она лишь доказала, что от того Минхо, который верил в любовь и единство, не осталось ничего. Он разжал пальцы, и нож упал рядом с телом Чана. Он больше не был ему нужен.