A Snow-Kissed Whisper

***

Последние штрихи подготовки к празднику Солнцестояния были в разгаре. Чимин сидел на залитой солнцем поляне, погружённый в монотонное и приятное плетение венков из папоротника и полевых цветов. Воздух был густым и сладким, пахло свежескошенной травой, цветущими липами и дымком от костров, которые начинали разводить для будущих гуляний. Смех и песни переплетались в единую, почти магическую симфонию. — Чимин-а! — Веселый голос Тэхёна вырвал его из задумчивости. — Что застыл, как ночная птица? Беги переодеваться, скоро все пойдём к реке! Надень что-нибудь нарядное! Может, то ожерелье из сундука? Ну, то первое, что подарили? Чимин посмотрел на Тэхёна. Тот уже переоделся и стоял в белой подвязанной рубахе и в своих любимых штанах. Волосы распустил, и сейчас они, как огонь, струились по его плечам, но оставил несколько прядей с бусинками. Чимин так и не понимал любовь всей стаи к бусам и бусинкам, казалось, все омеги украшали себя ими, и чем больше, тем лучше. — Ожерелье — нет, — твёрдо сказал Чимин, но затем, подумав, добавил: — Но рубаху… Рубаху ту зелёную надену. Чимин мысленно провёл грань: ожерелье было украшением, намёком, что он принимает ухаживания. А простая льняная рубаха, пусть и подаренная кем-то незнакомым, была просто одеждой. Практичной, новой и подходящей к празднику. Надевая её, он не давал никаких обещаний. — Рубаху? — Тэхён поднял бровь, явно ожидая более решительного отказа. — Ну… Уже что-то. Хоть не в своём потрёпанном кафтане пойдёшь. Это был компромисс, но компромисс на своих условиях. Чимин был готов быть частью общины, разделить с ней магию ночи, танцевать у костра. Тэхён, удовлетворённый хотя бы этим уступком, грациозно развернулся на пятках и убежал к Чонину, что стоял немного поодаль. — Ладно, не мешкай! — крикнул он уже на бегу. — Ждем тебя возле реки. Чимин проводил его взглядом и на мгновение задержал взгляд на своих рабочих, покрытых тонкими царапинами и следами от стеблей пальцах. Эти руки помнили другое. Помнили грубую хлопковую пряжу, которую нужно было рвать зубами, потому что инструменты были только у альф; помнили холодный камень очага в их старой, продуваемой всеми ветрами избе в стае Ыну. Там монотонность была не лекарством, а гнетущей рутиной выживания. А плетение венков… там ему было не до цветов. Там он плел сети для рыбы, корзины для съедобных кореньев — что-то полезное, необходимое. Красота была роскошью, на которую у омег не было прав. Здесь же, на этой залитой солнцем поляне, монотонное плетение успокаивало, позволяя мыслям течь плавно и лениво, отвлекая от всего. Этот праздник, такой весёлый и долгожданный для других, для него всегда был полон тихого напряжения — невысказанных ожиданий, многозначительных взглядов, намёков, которые он предпочитал игнорировать. В стае Ыну у него не было выбора, идти или нет. Присутствовать на всех общих сборах, а уж тем более на таком важном празднике, как Солнцестояние, было обязанностью для всех омег после достижения пятнадцати лет. Не явиться — значит проявить неповиновение, навлечь на себя гнев старейшин и насмешки, а то и что похуже, от альф. Он помнил, как стоял у костра, вжав голову в плечи, стараясь быть невидимкой, чувствуя на себе оценивающие, влажные взгляды. Каждый праздник там был смотринным днём, базаром, где омег рассматривали как товар. А еще его обсуждали другие омеги и открыто высказывали свою неприязнь. Здесь же, в этой новой стае, всё было иначе. Здесь ему не приказывали, а приглашали. И сегодня утром, проснувшись, он сам принял решение — пойти. Не из страха или долга, а потому что ему нравился запах костров, смех Тэхёна и сам процесс плетения этих никому не нужных, кроме красоты, венков. Он отложил готовый венок в общую плетёную корзину, где уже лежала дюжина других, и поднялся с земли, отряхивая с колен травинки. Пора было идти. Возвращаясь к дому, Чимин ловил на себе взгляды. Кто-то улыбался приветливо, кто-то — с любопытством. Войдя в дом, Чимин заметил, что Джина тоже нет, скорее всего, он уже на празднике с мужем. Войдя в прохладную и полутемную комнату, он подошёл к сундуку у стены. Крышка с глухим стуком открылась, обнажив груду аккуратно свёрнутых вещей. Сундук уже был заполнен больше чем наполовину. Сверху, поблёскивая серебром, лежала та самая шкура чернобурки. Она по-прежнему была безупречна, но теперь казалась просто ещё одним предметом в коллекции. Джин уговаривал подшить ею кафтан или сделать воротник. Чимин же отказывался, предлагал отдать ее ему или Тэхёну, но против, как ни странно, был Намджун. Чимину даже казалось, что Намджун знает, кто дарит ему подарки, но не хочет говорить. Равнодушно отодвинув мех, Чимин начал искать ту самую рубаху, что ему так понравилась. Зелёная с вышивкой, явно не здешняя, но красивая. Его пальцы нащупали то, что он искал. Он достал её, взгляд скользнул по шкуре, которая теперь лежала криво, сбитая его движением. Чимин вздохнул — красивая. Захлопнув сундук, Чимин стянул с себя вещи и переоделся. Зелёная рубаха оказалась на удивление приятной на ощупь. Ткань была плотной, но дышащей, а цвет — действительно, как у молодого папоротника. Она сидела на нём идеально, будто сшитая по мерке, что заставило Чимина нахмуриться. Незнакомец, должно быть, был очень наблюдательным.

***

Темнело. Небо на западе полыхало алым и золотым, а на востоке уже зажигались первые, самые смелые звёзды. Костры на поляне разгорелись вовсю, вырывая из сгущающихся сумерек круги танцующих фигур, смеющиеся лица, взметающиеся вверх искры. Воздух дрожал от ударов барабанов, от зычных возгласов и залихватского смеха. — А вот и наш затворник! — крикнул Тэхён, надел на него венок и потянул, втягивая в общий хоровод. И Чимин позволил. Он танцевал, чувствуя, как ритм выбивает из него напряжение, как жар костра прожигает накопленную за день прохладу. Он пил из общей кружки сладкий, пряный мёд, и тепло разливалось по жилам. Всё вокруг кружилось: огонь, люди, звёзды в тёмном небе. Омега впервые ощутил праздник. Позже он позволил Тэхёну потащить себя к реке. Там он стоял на берегу, держа в руках свой собственноручно сплетённый венок. Вода казалась чёрной, таинственной, и лишь отблески пламени золотили её поверхность. Вместе с десятками других омег он загадал желание — простое, тихое, никому не принадлежащее, кроме него — и бросил свой венок в воду. Венок поплыл, зацепившись белой ромашкой за тростник, закачался на мелкой ряби и вдруг… остановился. Чимин прищурился. Там, в тени раскидистой ивы, стояла высокая фигура в тёмной одежде. Юнги. Он не делал ни шага, не подавал знаков, но Чимин видел, как его венок, словно подхваченный невидимым течением, мягко прибило к самому берегу у ног этого человека. Сердце Чимина ёмко и громко застучало в груди. Он стоял, чувствуя, как прохлада ночи внезапно обожгла его разгорячённую кожу. Он был готов к празднику, к общине, к магии. Но он не был готов к тому, что магия может оказаться столь настойчивой. Когда Чимин повернул свой взгляд на Тэхёна, тот широко улыбался, а Чонин прикрывал рот рукой и явно старался сдержать свой смех. — Ну?! — тут же набросился Тэхён, хватая Чимина за рукав. — Видел? Ты видел?! Твой венок! Он же прямо к нему приплыл! — Да уж, течение сегодня какое-то очень… целенаправленное, — заметил Чонин. — Какое там течение! — фыркнул Тэхён. — Это сама судьба за него взялась! Я тебе говорил, что это Юнги дарит ему подарки, но Чимин это отрицает. — Теперь и я так думаю, — подмигнул Чонин. — Ясное дело, скоро тебе не один венок плести, а свадебный каравай месить. Поздравляю, скоро ты будешь самым завидным женихом в стае! Чимин, всё ещё пытаясь осмыслить произошедшее, покраснел и отвёл взгляд. Ему не нравилось, что эти двое всерьёз верили в свои слова. — Не говори ерунды, — пробормотал Чимин, пытаясь оправдаться. — Это просто… течение. Ветер, наверное. И тень от ивы создала обратную волну. — Ага, «обратную волну», — передразнил его Тэхён. — И ветер, который специально твой один-единственный венок из десятка других к нужному берегу пригнал! Очень верю! — Может, оно и к лучшему, — вставил Чонин, всё так же спокойно. — Юнги — альфа серьёзный. Сильный. С ним не пропадёшь. Брат вожака, и если судить по твоим подаркам, намерения у него самые что ни на есть серьёзные. — Да я его почти не знаю! И не он дарит мне подарки, — взорвался Чимин, чувствуя, как его загоняют в угол. — И он… он молчит всё время! Только смотрит! За это время он мне не сказал и двух слов. — Ну, так когда он ужинает у нас, ты глаз не поднимаешь, а если видишь его в деревне, убегаешь в другую сторону! — залился смехом Тэхён. Чимин лишь вздохнул, глядя на их смеющиеся лица. Никакие его доводы о течении и случайностях здесь не работали. Для них магия ночи расставила всё по своим местам. А он остался один на один с тревожным биением сердца и мыслью, что, возможно, его тихое желание на берегу уже было кем-то услышано. Глядя на их смеющиеся лица. Он больше не мог этого выносить. Ни их взглядов, ни этого места, ни давящего ощущения, что его судьбу решили без его участия. — Я… я пойду, — пробормотал он и, не слушая окликов Тэхёна, развернулся и почти побежал прочь от реки, в сторону тёмных и тихих улиц деревни. Он бежал, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни в потёмках. Сердце колотилось где-то в горле, смешиваясь с комом обидного смятения. И вот, оступившись на неровности тропы, он почувствовал, как земля уходит из-под ног. Но вместо ожидаемого падения его резко догнали и поддержали крепкие руки. — Осторожнее, — прозвучал спокойный, мелодичный голос прямо над ухом. — Ночь не лучший союзник для пробежек. Чимин вздрогнул и отшатнулся, поднимая глаза. Перед ним стоял молодой альфа. В отсветах костров Чимин разглядел выразительные черты лица, смуглую кожу и густые каштановые волосы, украшенные деревянными бусинами и заплетённые в несколько длинных, причудливых кос. Но больше всего его поразили глаза — тёплые, как мёд, и смотрящие на него не с оценкой или требованием, а с искренним участием. — Простите, — выдавил Чимин, чувствуя, как жар стыда заливает его щёки. — Тебе не за что извиняться, — уголки губ альфы тронула лёгкая, открытая улыбка. — Я Чонгук, ты должно быть, Чимин. О тебе говорит вся стая. От этого заявления Чимину стало не по себе, но в тоне альфы не было ни насмешки, ни любопытства. Скорее… уважение. — Говорят? — несмело переспросил Чимин. — Говорят, что в стае появился новый беловолосый омега с сердцем воина и душой травника, — его голос прозвучал почти торжественно. — Меня прислал отец на тренировку к Хосоку. Альфа говорил открыто, так словно они знакомы всю жизнь, а не буквально пару минут, это и зацепило Чимина. В словах не было намёка на ухаживания или оценку его как потенциальной пары. Чонгук видел в нём не омегу, а человека, равного. Это было так неожиданно и так… приятно. — Я… — смущённо пробормотал Чимин, поймав на себе спокойный, открытый взгляд Чонгука. Он не привык, чтобы его тихие мечты становились кому-то известны. — Я слышал, ты хочешь, как и твой брат, стать лекарем, — мягко продолжил Чонгук, словно угадывая его немой вопрос. Он говорил без намёка на лесть или насмешку, просто констатируя факт. — У нас в предгорьях растут травы, которых не найти в ваших долинах. Можжевельник, что очищает воздух, золотой корень, что придаёт силы… Если захочешь, когда-нибудь я могу тебе показать где их найти. Мой папа самый лучший травник у нас в стае и он меня всему научил. В его предложении не было давления, только искренняя готовность помочь. И впервые за этот вечер Чимин почувствовал, что его видят не как омегу, чьё предназначение — выбрать пару, а как омегу с его собственными стремлениями. Чонгук тем временем достал из небольшого мешочка у пояса простую, но изящно вырезанную из светлого дерева заколку. — Держи, — он протянул её Чимину с лёгкой, ободряющей улыбкой. — Чтобы волосы не лезли в глаза, когда сушишь травы или перебираешь коренья. У меня таких несколько запасено, всегда в пути пригодится. — Спасибо! — лицо Чимина озарила искренняя, не вынужденная улыбка. Он взял заколку, и его пальцы, ощутили гладкую, тёплую поверхность дерева. Не раздумывая, он ловко прибрал ей выбившуюся прядь белых волос. — Как раз то, что нужно. В этом жесте, в этом простом обмене не было тяжести обязательств. Была лишь лёгкость двух людей, нашедших общий язык. И Чимин, убаюканный этой кажущейся простотой, позволил себе на мгновение забыть о сложных правилах, которые он так и не смог до конца выучить. Рядом раздался резкий, почти задыхающийся вздох. Тэхён смотрел на них с открытым ужасом. — Ой, какая красивая работа! — голос Тэхёна прозвучал на октаву выше обычного. Он буквально втиснулся между Чимином и Чонгуком, хватая друга за рукав. — Чонгук ты настоящий мастер! А мне ты такую не подаришь? А? Ну пожалуйста! — Конечно, держи, — Чонгук лукаво смотрел на Тэхёна. — Спасибо! — Тэхён говорил быстро и громко, бросая на Чимина умоляющие взгляды. — Мы с Чимином всегда всё делим, правда, Чимин-а? И заколками будем меняться! У меня с узором, а у тебя Чимин? — Тэхён, что случилось? Это же просто… — Чимин наконец почувствовал, что происходит что-то не то. Его улыбка потухла. — Всё прекрасно! — перебил его Тэхён, с смертельной бледностью на лице и неестественной улыбкой. — Всё замечательно. Просто… — он потянул Чимина за собой, — нам пора! Прямо сейчас! Пока, Чонгук! Тэхён почти потащил ошеломлённого Чимина прочь, но было уже поздно. Из-за дерева вышел Юнги. Он замер, увидев заколку в волосах Чимина. Его лицо, обычно непроницаемое, исказилось от боли и гнева, что Чимин инстинктивно отступил на шаг. Юнги медленно перевёл взгляд с заколки на Чимина. Его губы дрогнули, но он не произнёс ни звука. Вместо этого он резко развернулся и ушёл, оставив после себя не просто бергамотовый шлейф, а ощущение ледяной пустоты, в которой звенела тишина. Только тогда до Чимина дошло. Он сглотнул ком в горле и прошептал: — Тэхён… что я сделал? И почему Юнги зол? — Ты принял публичный дар от альфы, — тихо, с явной жалостью сказал Тэхён. — При всех. Для всех это значит лишь одно — ты согласился на его ухаживания. А в стае многие догадываются, что Юнги — один из альф, кто проявляет к тебе интерес. — Но, Чонгук просто … — Чимин, Чонгук прекрасно все знал, когда давал тебе заколку, не ведись на его красивые и милые речи, он еще тот прохвост, — Тэхён вздохнул. —Ему тяжело теперь придется, Юнги с него все соки выжмет. Но, ты не волнуйся, тем что он и мне дал заколку, он все исправил, теперь все будут думать, что он ухаживает за нами обоими. — Хорошо, — сказал Чимин, и голос его звучал устало, но твёрдо. — Тогда я верну ему эту заколку. Скажу, что не знал. — Поздно, Чимин-а, — Тэхён покачал головой, и в его глазах читалась неподдельная жалость. — Ты уже принял её при всех. Вернуть — значит нанести ему публичное оскорбление. Сейчас это будет выглядеть так, будто ты просто передумал, испугавшись Юнги. Для Чонгука это будет удар по чести. Чимин замер, чувствуя, как его загнали в ловушку, из которой, казалось, не было выхода. Все эти правила, все эти условности… Он сжал пальцы в кулаки. — Я не понимаю этих игр, — тихо прошептал Чимин. — Я устал…и не хочу участвовать в этих играх, — Он отступил на шаг, и его плечи снова ссутулились под тяжестью усталости и непонимания. — Я пойду домой. Оставайся, повеселись, — Он повернулся и медленно побрёл по тропинке, ведущей от реки, оставив Тэхёна одного в шумящей темноте праздника.

***

В доме было тихо и пусто. Ни Джина, ни Намджуна — все ещё гуляли у костров, где музыка и смех, казалось, никогда не утихнут. Чимин прошёл в свою комнату, и рухнул на кровать. Он свернулся калачиком, подтянув колени к груди, как делал в детстве, когда в старой стае ему было особенно страшно. Сквозь приоткрытое окно доносились отголоски праздника — далёкий звон бубенцов, счастливые возгласы. Но здесь, в тишине, его окружала лишь тяжёлая, гнетущая пустота. Чимин зажмурился, стараясь уснуть, чтобы хоть как-то убежать от этого дня. Но стоило закрыть глаза, как перед ним вставало лицо Юнги. Не то, холодное и отстранённое, каким он видел его всегда. А искажённое болью и гневом. Эти тёмные глаза, в которых он наконец-то увидел не бездонную пустоту, а бурю живых, ранящих эмоций. Ворочался, пытаясь стряхнуть этот образ, но тот преследовал его. Лицо Юнги в отсветах костра. Молчаливый укор. Тихий, но такой ясный вопрос: «Почему?» Натянул одеяло на голову, омега пытался заглушить и внешние звуки, и внутренний голос. Но бергамотовый шлейф, казалось, навсегда въелся в его сознание, и теперь, в полной тишине, он чувствовался ещё острее. Чимин понимал, он не просто совершил ошибку. А возможно ранил того, кто, как теперь становилось ясно, все эти месяцы терпеливо и молчаливо к нему присматривался. И эта мысль жгла изнутри сильнее любого стыда. Чимин ворочался, пытаясь стряхнуть этот образ, молчаливый укор. И тут его осенило с такой ясностью, что он замер. Он никогда — ни разу — не задал себе простой вопрос: нравится ли ему Юнги? Как альфа? Все это время он лишь испытывал страх. Пугал его пронзительный взгляд, тяготило молчание, настойчивость казалась угрозой. Он видел в нем только Альфу — сильного, непостижимого, опасного. Того, перед кем можно лишь склониться или сбежать. И так и не разглядел за этим самого человека. Не думал о том, что стоит за этими дарами. О терпении, с которым Юнги месяцам вкладывал их в его жизнь, не требуя ничего взамен. О том, что его молчание могло быть не холодностью, а неуверенностью или неумением выражать себя. О той боли, которую он, Чимин, сегодня причинил так легко, одним необдуманным жестом. Он оттолкнул его, даже не дав себе шанса узнать ближе Юнги. Не из-за неприязни, а из-за слепого, первобытного страха, доставшегося в наследство от прошлой жизни. Может, Юнги и правда неплох? Ведь он его совсем не знает, а разве все могут ошибаться? За все время в стае он ни разу не слышал ничего плохого о Юнги. И теперь, глядя в потолок, Чимин впервые спросил себя: а что, если за этим молчаливым вниманием скрывалось нечто, достойное хотя бы простого любопытства? Что, если он, прячась в своем гроте и складывая подарки в сундук, сам превратил Юнги в монстра, не позволив ему быть ничем иным? Эта мысль была горше любой обиды. Потому что его побег оказался не от альфы, а от возможности. И теперь, когда возможность, казалось, захлопнулась, он наконец это понял. Чимин понял, что был несправедлив. И что он… хочет узнать альфу. Хочет разглядеть того, кого сам же и ослепил своим страхом. Он сжал край одеяла. Завтра. Завтра он сам поговорит с Юнги. Возможно, уже поздно. Возможно, он сжёг все мосты своим легкомыслием. Но если есть хотя бы призрачный шанс… он должен попытаться. Должен объяснить, что не принимает ни чьи ухаживания, просто не готов. Впервые за этот, мучительный долгий вечер его сердце забилось не от страха, а от чего-то нового — острого, тревожного, но живого. От смутной, едва зародившейся надежды.

***

Кузница Юнги. Вечер. За неделю до праздника. Последние лучи солнца цеплялись за края деревни, но в кузнице по-прежнему царил день, рождённый из огня и металла. Воздух гудел от жара, пламя горна отражалось в десятках полированных поверхностей, а по стенам плясали длинные, неуверенные тени. Юнги стоял у наковальни, выковывая что-то небольшое, с сосредоточенностью, которая превращала простое ремесло в таинство. Дверь скрипнула, впустив струю прохладного воздуха. — Признавайся, — раздался у порога неторопливый голос Хосока. — Это твоих рук дело? — О чём ты? — Юнги не отвлёкся, лишь сильнее сжал рукоять клещей. — Подарки для Чимина? — Хосок подмигнул. — Мне сегодня Феликс рассказал, что в сундуке у мальчика лежит шкурка чернобурки. И тот понятия не имеет, от кого эти дары. — Не я один дарю ему подарки, не буду отрицать, — отложив клещи, Юнги повернулся к брату. — Но Феликсу стоит поменьше сплетничать. Как он, кстати? — Надеется на чудо и что в этот раз всё получилось, — вздохнул Хосок. — Ты же знаешь, как он хочет ребёнка, а у нас все не получается. — Знаю. — Ладно, не отвлекай меня, — улыбнулся Хосок. — Ты в последнее время часто ужинаешь у Намджуна. Неужели ты действительно присматриваешься к мальчишке? Юнги, ему же ещё и семнадцати нет. — Я никого не беспокою. И не давлю, — угрюмо буркнул Юнги. — Просто дарю подарки, да и он меня боится. — Не только тебя, — вздохнул Хосок. — Он всех альф сторонится. Привыкнет — и всё наладится. Он же ещё ребёнок, Юнги. — Ты думаешь, я этого не понимаю? Хосок приблизился, скрестив руки на груди. Его полуулыбка мерцала в зареве горна. — Вот именно поэтому я и спрашиваю, а не запрещаю, — голос его стал тише и мягче. — Он ещё молод. И хрупок, как первый лед. Джин и Намджун доверили его моей стае. Ты понимаешь, какую ответственность на себя берёшь? — Понимаю. Потому и не подхожу. Мои ухаживания не должны его смущать или обязывать. Он не должен знать, что это я. Пока не будет готов. Я не прошу благословения, Хосок. Лишь твоего понимания. И чтобы другие… не мешали. В кузнице воцарилась тишина, которую нарушал только сонный треск углей, вспыхивающих алыми и золотыми искрами. Хосок медленно кивнул; сладкий запах манго и кедра от него стал теплее, глубже. — Ты поступаешь как настоящий альфа, — произнёс он, вкладывая в эти слова весь смысл. — С уважением и терпением. Но помни, Хёджин и другие имеют те же права по обычаю. И если Чимин выберет не тебя… Запах бергамота и дыма, исходивший от Юнги, на мгновение стал колючим и острым, но тут же смягчился, когда он обрёл контроль. — Тогда это будет его выбор. Я дарю подарки не ради ответной милости. Я хочу, чтобы он просто знал, что он красив и достоин внимания. Даже если в итоге это внимание будет не моим. Хосок долго смотрел на брата, а потом тихо, почти с грустью, сказал: — Ты сам себе усложняешь жизнь, брат. Вокруг сколько омег — только помани пальцем, и они твои. А ты выбрал ребёнка… — Возможно, — отозвался Юнги, снова поднимая молот. — Но иначе она стоила бы грош. Ты должен понимать это не хуже моего: стоило тебе увидеть Феликса, и ничто уже не могло тебя остановить, хоть он и был вдовцом. Хосок усмехнулся, покачал головой и направился к выходу. Уже в дверях он остановился, и его взгляд скользнул по стене. Там, среди инструментов и заготовок, висело ожерелье — неброское, из мелких металлических монет, отполированных до зеркального блеска и переплетённых чёрным шёлком. Каждая монетка ловила свет, звенела им, словно в ней навеки заключили частицу заката. Он без слов понял, для кого оно. И, ничего не сказав, лишь кивнув самому себе, тихо закрыл дверь. Молот снова обрушился на железо, и чистый, ясный звон разнёсся по кузнице — ровный и уверенный, как обещание, которое Юнги давал в тишине своего сердца.

***

Дом Хосока. Поздняя ночь после праздника. Хосок вернулся домой затемно. В главной комнате ещё теплился огонёк в очаге, и его свет выхватывал из полумрака фигуру Феликса, сидевшего у него с чашкой травяного чая. — Всё закончилось? — тихо спросил Феликс, и Хосок по голосу понял, что тот не спал, ожидая его. — Для большинства — нет. Для нашего брата, думаю, да, — Хосок тяжело опустился на скамью рядом, скинув плащ. От него пахло ночной прохладой и дымом. — Ты не представляешь, что там произошло. Он коротко пересказал случившееся: венок, заколка, молниеносная реакция Тэхёна и безмолвный уход Юнги. — Бедный мальчик, — тяжело вздохнул Феликс. — Он же как слепой котёнок, тыкается носом во всё подряд, не зная, где опасно. — Котёнок? — Хосок хмыкнул, но беззлобно. — Этот «котёнок» только что одним движением руки разбил месяцы терпения и надежд моего упрямого брата. Юнги сейчас в своей кузнице, наверное, железо плавит одним взглядом. А завтра начнет издеваться над Чонгуком, а тот хитрец, прекрасно знал, что означают подарки и подарил как мимоходом. — А чего ты хотел? — Феликс отпил глоток чая, и его глаза в свете огня стали тёплыми и глубокими. — Чимин вырос там, где подарок — это либо плата, либо ловушка. Где ему могли объяснить, что подарок от альфы может быть… просто заботой? Никто. Он учится на ощупь. И на ошибках. — Феликс на секунду замолчал и улыбнулся лукаво. — А Чонгук хитрец, ведь и Тэхён взял заколку… Хосок молча смотрел на огонь, но слегка улыбнулся. Феликс, как всегда, оказался прав. Чонгук каждый раз привозил Тэхёну разные подарки, а тот никак не воспринимал альфу. Ну и что, что он сын вожака, они ведь ровесники. А теперь Тэхён, пытаясь помочь другу, сам того не замечая, дал альфе надежду приняв от него подарок. — Знаешь, что я вспомнил? — Феликс повернулся к мужу, и в его улыбке мелькнула тень грусти. — О нас. Помнишь, как ты в первый раз принёс мне мёд? Тот, с горных цветов. Я тогда подумал — вот, началось. Сейчас начнёт что-то требовать, предъявлять права. — А я просто помнил, как ты в разговоре обмолвился, что любишь именно такой, — тихо сказал Хосок. — И хотел тебя порадовать. Только и всего. Их взгляды встретились, и между ними повисло то самое, копившееся годами невысказанное понимание. Несчастливый первый брак Феликса, долгие годы безуспешных попыток завести детей… Всё это читалось в том взгляде. И тихая, упрямая надежда, которая не угасала. — Вот видишь, — ещё тише произнёс Феликс. — Ты дарил мёд, чтобы порадовать. А Юнги дарит шкурки и рубахи, чтобы напомнить Чимину, что он достоин хорошего. Даже если тот его боится. Это… очень по-вашему. Вы с братом похожи больше, чем можно подумать. Хосок потянулся через пространство, разделявшее их, и большая, грубая рука мягко легла на прохладные пальцы Феликса. — Может, и так. Но мой путь был проще — мне не пришлось бороться с призраками твоего прошлого. — Да ты просто меня купил… — грустно произнёс Феликс. — Да, мне пришлось заплатить за тебя, но сначала я спросил, чего ты хочешь. — А мне не пришлось разгадывать тебя, как молчаливую каменную глыбу, — парировал Феликс, слегка сжимая его пальцы в ответ. — Юнги… он не умеет говорить об этом. Ни словами, ни взглядами. Только делами. И Чимин слишком напуган, чтобы эти дела правильно прочитать. — И что же им делать? — спросил Хосок, и в его голосе впервые за вечер прозвучало не волнение главы стаи, а искренняя тревога брата. — Ничего, — покачал головой Феликс. — Сейчас — абсолютно ничего. Дай Юнги остыть. Дай Чимину пережить этот стыд и додумать ту мысль, которую он, я уверен, сегодня начал думать. Иногда самый мудрый путь — просто не мешать. — Ты думаешь, Чимин сможет понять Юнги? — Идём спать. Утро вечера мудренее. И для влюблённых, и для глав стай. — Феликс допил чай и поднялся, его силуэт вырисовывался тёмным на фоне догорающих углей.