A Snow-Kissed Whisper

***

Последний месяц перед семнадцатилетием давил на Чимина невидимым, но ощутимым грузом. Он начал замечать, как изменилось поведение окружающих альф. Если раньше взгляды альф были просто любопытными — «смотрите, новый омега», — то теперь в них появилась определённость. Они оценивали. И делали это открыто. Это проявлялось в мелочах. Раньше он мог тащить вязанку хвороста — и ему просто уступали дорогу. Теперь же кто-нибудь из альф — обязательно подходил и почти вырывал её из рук с настойчивыми словами: — Позволь, я донесу. Чимин благодарил, кивал, старался подержать разговор, но сердце при этом билось в груди слишком быстро — не от смущения, а от того, что в этих словах чувствовалось не предложение помощи, а намёк. Альфы словно оценивали его: походку, голос. Даже то, как он благодарил, становилось для них ответом и возможно надеждой. Раньше Чимин мог спокойно сидеть на завалинке, наблюдая за игрой щенков. Теперь к нему непременно подсаживались, начинали разговор о погоде, о планах на сезон, о его успехах в травничестве. Их голоса становились нарочито мягкими, жесты — чуть более плавными, будто они говорили с пугливым зверьком. А он улыбался в ответ, пряча руки, чтобы никто не заметил, как дрожат пальцы. И подарки. О, подарки! Они стали другими. Теперь в его сундуке, поверх всё той же нетронутой шкурки чернобурки, появлялись вещи, на создание которых ушло время и умение. Кто-то оставил резную деревянную фигурку совы — настолько детальную, что казалось, птица вот-вот взмахнёт крыльями. Другой положил пару тёплых рукавиц из оленьей шерсти с тонким узором по манжетам. А третий — изящную заколку для волос из полированной кости с гравировкой в виде папоротника. Были и другие, завернутые в ткани, на них Чимин даже не обращал внимания. Каждый такой дар был молчаливым вопросом. Взглядом, ждущим ответа. И каждый раз, находя новую вещь, Чимин чувствовал, как внутри него всё сжимается. Омега не знал, кому что принадлежит — никто не подписывал, не объяснял. Открыто не подходил и не признавался. Подарки появлялись утром, тихо, будто сама стая участвовала в странном ритуале молчаливого ухаживания. И это пугало сильнее, чем если бы ему говорили прямо. Чимин ловил на себе взгляды и омег. Если раньше они смотрели на него с нейтральным любопытством, то теперь в их глазах читалась лёгкая зависть, а у некоторых — и откровенная неприязнь. Часто слышал, как они шепчутся: «…ведь ещё молодой, …видно, ждёт самого выгодного предложения». Слова прилипали к коже, и это внимание не согревало. Оно обжигало. Чимин начал сутулиться, делал шаги тише, старался стать невидимкой снова. Дни становились все короче и Чимин ловил себя на том, что даже солнце кажется теперь другим — более ярким, но почему-то холодным. Как будто само время готовилось к его взрослению. У Тэхёна на его день рождения был целый план, а Чимин только вздыхал на это. Ему совершенно не хотелось выделятся. Джин замечал это молчание и тревогу, но не торопил и ничего не спрашивал. Иногда просто проходил мимо, кладя руку на плечо Чимину — лёгкое, почти невесомое прикосновение, которое говорило больше любых слов: я рядом, просто дыши. Чимин не хотел беспокоить брата, ведь живот Джина становился всё заметнее, а Намджун оберегал его ещё больше. Однажды вечером, перебирая содержимое своего сундука, Чимин с тоской смотрел на коллекцию даров. Они были красивыми. Полезными. Он осторожно провёл пальцем по шерсти рукавиц, по резной спинке совы, по узору заколки, а потом с грохотом захлопнул крышку, как будто мог запереть там и само ожидание, и тяжёлые, оценивающие взгляды, и то неприятное чувство, что его будущее медленно, но верно перестаёт принадлежать ему одному. Сел рядом, привалившись к сундуку спиной, и впервые за долгое время позволил себе заплакать — беззвучно, сжав губы. Слёзы катились по щекам, но Чимин не стал их вытирать. Пусть текут, забирая с собой хотя бы часть тяжести, что давила на грудь. Он и не подозревал, что в это время, в тени деревьев, кто-то пристально и с задумчивостью наблюдает за их домом. Почему-то именно сейчас омега вспомнил, как стоял перед Чонгуком, сжимая шпильку в ладони. Ему казалось, что этот подарок значит больше — что за каждым жестом, за каждым взглядом скрыт смысл, которого он ещё не научился понимать. Он тогда честно попытался отдать её обратно, тихо, чтобы никто не заметил, — и объяснить, что ошибся, что не хотел давать ложных надежд. Но Чонгук только удивлённо приподнял бровь, а потом рассмеялся — легко, открыто, беззаботно. — Что ты, это же просто заколка! — сказал он, словно отмахиваясь. — Я всем такие раздаю, когда иду в поход. Не бери в голову. Альфа тогда ушёл, оставив Чимина с глупым, почти детским чувством стыда. Всё было так просто, так естественно со стороны Чонгука. Ни намёка на обиду, ни тени того глубокого, ранящего молчания, что исходило от Юнги. Чимин вытер слезы рукавом и почувствовал себя снова последним дураком. Он приписал простой жест дружбы сложным ритуалам ухаживания, раздул из случайности целую драму. А Юнги… Теперь, завидев Чимина, Юнги просто разворачивался и уходил в другом направлении — холодный и неприступный, как скала. Он больше не приходил к ним на ужин, избегал омегу и в деревне. Только иногда — редкое, почти случайное пересечение взглядов. Мгновение — и Юнги уже отворачивался, будто ничего не произошло. Но в этом коротком взгляде Чимин чувствовал целый шторм. Там было всё: сдержанное раздражение, боль, упрямое молчание и ещё что-то, чему трудно дать имя — тёплое, тяжёлое, живое. Чимину казалось, что, когда Юнги проходил мимо, даже воздух менялся. Его шаги едва слышались, но их невозможно было не заметить: уверенные, размеренные, с особым хищным спокойствием, рождающимся не от силы, а от внутренней дисциплины. От него всегда пахло дымом и железом — горячим, терпким запахом кузни с легкой ноткой бергамота. Иногда, возвращаясь домой, Чимин слышал поздно вечером из кузницы ровный стук молота. Он знал, что там работает Юнги. В такие моменты он не решался подойти ближе, а просто стоял в стороне, слушал удары и ощущал странное, глухое, тянущее чувство — словно его сердце тоже били о наковальню. Поначалу он пытался убедить себя, что всё это временно. Что Юнги просто устал, что у него действительно дела. Но дни превращались в недели, и та тишина, что раньше казалась спокойной, теперь звенела в ушах. Ирония была горькой: теперь, когда Чимин был готов — если не принять, то хотя бы выслушать, — Юнги просто не стало. Тот, кто месяцы терпеливо стучался в его дверь, теперь сам её захлопнул. Чимин пролежал почти всю ночь, не смыкая глаз, прижимаясь лицом к подушке, которая впитала и его слёзы, и всю накопившуюся усталость. Казалось, тяжесть, сдавливавшая грудь все эти месяцы, наконец вытекала наружу вместе с тихими, горькими слезами. Когда утро зазолотило край окна, он почувствовал неожиданную пустоту — но не болезненную, а скорее облегчающую. Как будто внутри всё перегорело и остался только холодный, чистый пепел понимания. Дверь скрипнула, и в комнату вошёл Джин. Он молча сел на край постели, его тёплая ладонь легла на вздрагивающее плечо брата. — Спишь. — тихо сказал он, не требуя ответа. Чимин лишь глубже уткнулся в подушку, глядя на солнечные зайчики на полу. — Я слышал… ты не спал всю ночь, — голос Джина был мягким. — Не обязательно держать всё в себе, ты же знаешь это… Губы Чимина дрогнули. Он медленно перевернулся и, глядя в потолок, выдохнул то, что складывалось в нём само собой в предрассветной тишине: — Я просто не понимаю, чего все ждут от меня и почему я должен выбирать, — грустно прошептал Чимин. — Всё верно. Ты не обязан, — Джин сжал его плечо, передавая этим жестом всю братскую поддержку. — Не позволяй чужим решениям держать тебя в плену. И вообще, не стоит торопиться с выбором. Относись к этому проще, как Тэхён или Чонин. Чимин закрыл глаза, и впервые за долгие месяцы на его лице появилось не напряжение, а намёк на покой. Лёгкая, едва заметная улыбка тронула уголки губ. — Спасибо, Джин. Просто… спасибо, что рядом. Слова Джина пришлись как нельзя кстати, но, как это часто бывает, затишье оказалось обманчивым. Облегчение от того, что он наконец сбросил груз молчания, продлилось недолго. Уже на следующий день привычная тревога вернулась, сменившись новым, изматывающим чувством — виной. Он пытался следовать совету Джина и относиться ко всему проще, но как это сделать, если каждый найденный подарок и каждый взгляд альф заставляли его внутренне сжиматься? Чимин чувствовал себя глупо и по-детски — все вокруг легко следовали этим правилам, а он один никак не мог запомнить самый простой урок.

***

Золотые и багряные краски сентября, хрустящая под ногами листва и прозрачный воздух не приносили облегчения, а лишь подчеркивали внутреннее одиночество Чимина. Однажды Тэхён, не в силах больше видеть его уныние, утащил Чимина в лес за поздней черникой и брусникой. — Сентябрь на дворе, а ты всё киснешь, как недозрелая клюква! — ворчал он, продираясь сквозь багряные кусты. — Последние ягоды надо успеть собрать, а ты сидишь взаперти! Думаешь, если будешь сидеть дома, все о тебе забудут… Чимин послушно следовал за ним, вдыхая прохладный влажный воздух с ароматом листвы и мёда. Он внимательно слушал, изредка кивая или улыбаясь. Лес сиял золотом и багрянцем, а каждый лист будто был вылит из чистой меди. И вот, на солнечной поляне, усыпанной алыми бусинами брусники, они наткнулись на Чонгука. Тот сидел на корточках, его корзина была уже почти полна. Увидев их, он обернулся, и его лицо озарила открытая, беззаботная улыбка. — О, а я думал, сегодня мне одному достанутся все сладости! — крикнул он, приветственно помахав рукой. От его дыхания поднималась лёгкая дымка в прохладном воздухе. В отличие от других альф, его присутствие не заставляло Чимина внутренне сжиматься. Наоборот, плечи сами распрямились, а холодок осени отступил перед его теплом. И в этот момент Чимин с внезапной ясностью осознал: на фоне всеобщего напряжения Чонгук казался лучезарным спасением. — Сладкоежкам тут не место, — парировал Тэхён. — Мы за ягодами, поделишься? Чонгук встал, отряхивая ладони о штаны. Его взгляд скользнул по Чимину, задержавшись на его тонких пальцах, сжимающих корзину. — Конечно, а ты своим помощником? — он мягко улыбнулся, подходя ближе. — Позволишь? И прежде чем Чимин успел что-то сказать, Чонгук взял его корзинку и, присев на корточки у самого обильного куста, начал быстро срывать ягоды, напевая под нос какую-то весёлую песенку. — Я… я сам могу, — смущённо пробормотал Чимин. — Знаю, что можешь, — Чонгук поднял на него глаза, и в них плясали озорные искорки. — Но зачем трудиться самому, когда рядом есть кто-то, кто мечтает это для тебя сделать? Смотри… — Он ловко поддел ветку, усыпанную крупными ягодами. — Видишь, вот самые спелые — они сами просятся в руки. Нужно только знать, как их взять. — Его пальцы мягко обхватили ветку и струсил их, не повредив ни одной ягоды. — Аккуратно… и настойчиво. Чонгук пересыпал горсть тёмно-красных ягод в корзинку Чимина, и его рука на мгновение коснулась его руки. — Вот, пробуй, — Чонгук поднёс к губам Чимина идеальную, крупную ягоду. — Первую ягоду всегда нужно отдавать самому красивому сборщику. Это закон такой… Чимин, покраснев, машинально открыл рот, и сладкий взрывной вкус разлился по нёбу. — Вкусно? — тихо спросил Чонгук, не отводя от него тёплого взгляда. — Очень, — прошептал Чимин, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди. Тэхён, наблюдавший за этой сценой с другого куста, фыркнул и покачал головой, но улыбка не сходила с его лица. — Ну что, — крикнул он, — вы там ягоды собираете или мне одному за всех работать? — Самые спелые ягоды требуют времени, Тэхён-а. — Чонгук рассмеялся, но его взгляд всё ещё был прикован к Чимину. — Им нельзя торопиться. Ими нужно… наслаждаться. И Чимин, глядя в его тёплые, смеющиеся глаза, понимал, что речь уже давно не о ягодах. Омега смотрел на его ловкие, уверенные пальцы, на расслабленную улыбку, с которой тот обернулся, протягивая горсть рубиновых ягод. И в этот миг его сердце замерло, пропустив удар, а затем забилось чаще, посылая по жилам согревающее тепло. Это было не похоже на тревожный трепет от взглядов других альф или леденящий холод от молчания Юнги. Это было… ошеломляюще приятно. — Ладно, хватит вам перешептываться! — Тэхён, наблюдавший за ними с притворным возмущением, не выдержал, фыркнул. — Чонгук, скажи лучше, когда ты обратно в свою стаю собираешься? А то я уже привык к тебе, как к родному брату. Без тебя скучно будет. Чонгук медленно выпрямился, его взгляд снова скользнул по лицу Чимина, задерживаясь на его губах, а затем повернулся к Тэхёну. На его губах играла та же беззаботная улыбка, но в глазах появилась шаловливая искра. — Честно? — пожал плечами альфа, и подмигнул Тэхёну. — Я надеюсь уехать не один. Казалось, воздух на мгновение застыл. Эти слова, произнесённые так непринуждённо, повисли в осеннем воздухе, перебивая даже сладкий аромат черники. Они звучали не как намёк, а как тихое и уверенное утверждение. Чимин не мог подобрать слов, ощущая, как жар разгорается на его щеках. Вдруг резкий щелчок и треск веток за спиной заставили всех троих вздрогнуть. На опушке, залитый багряным светом угасающего дня, стоял Юнги. Он не двигался, но его присутствие ощущалось как удар грома. В его руке был тугой лук, за спиной — колчан, но его поза была не охотничьей. Он был статуей из льда и гранита. Его взгляд, тяжёлый и бездонный, был прикован к Чимину, и к его лицу, залитому румянцем. Воздух, только что наполненный смехом и флиртом, мгновенно вымерз. Даже Тэхён застыл с полуоткрытым ртом, и рукой с ягодой на полпути к губам. Чонгук первым оправился, его улыбка не исчезла, а лишь стала чуть острее. — Юнги! Присоединяйся к нам? — крикнул он, и в его голосе звенел беззаботный вызов. — Как раз учим Чимина отличать спелую бруснику. Юнги не удостоил его ответом. Его глаза, пылающие холодным золотым огнём, медленно поднялись на Чимина. В них не было ни вопроса, ни упрёка. Был приговор. И в этом молчаливом приговоре читалось всё: и уход с праздника, и месяцы терпеливого ожидания. Затем, не проронив ни звука, он развернулся и растворился в багряной чаще леса так же бесшумно, как и появился. Тишина, которую он оставил после себя, была оглушительной. — Вот чёрт… — Тэхён выдохнул. — Кажется, я создал тебе проблемы. — Чонгук повернулся к Чимину, и его улыбка наконец погасла, уступив место лёгкой доле сожаления. — И себе тоже, кажется я начинаю понимать причину неприязни Юнги ко мне. Но Чимин его не слышал. Он смотрел на то место, где только что стоял Юнги, и сжимал корзинку так, что пальцы побелели. Сладкий вкус ягоды во рту превратился в пепел. И он понял, что только что своими руками похоронил последний призрачный шанс…

***

Обратная дорога в деревню была сплошным молчанием. Даже Тэхён не решался нарушить его. Чимин шёл, не видя ничего вокруг. Чонгук помог донести корзинки и ушел ссылаясь на дела. Вернувшись в свою комнату, Чимин увидел его. На подоконнике лежал небольшой бархатный мешочек. Сердце заколотилось с такой силой, что в висках застучало. Очередной подарок. Омега боялся прикасаться ко всем дарам, что были в свертках, но в этот раз подарок был другим. Что-то щемящее и звенящее тянуло его к этому мешочку. Он развязал шнурок и высыпал содержимое на ладонь. И замер. Бусы или точнее ожерелье. Цвета маренго. Того самого неуловимого оттенка, что были его собственные глаза. Одни бусины были матовыми, как штормовое небо, другие — отполированными до лёгкого блеска, как вода в его гроте. Они были идеальны. И от них пахло бергамотом. Это был уже не просто «еще один подарок». Это было… послание. Самый тонкий, самый точный намёк из всех. Юнги не просто смотрел на него. Он видел. Видел самую его суть, тот самый цвет, который Чимин всегда считал своим проклятием, и превратил его в красоту. В груди у Чимина что-то сжалось. Он сжал ожерелье в кулаке, ощущая, как гладкие, прохладные бусины впиваются в его влажную от волнения ладонь. Сжал так сильно, что тонкая шелковая нить не выдержала. Тихий, жалобный щелчок — и оглушительный, предательский стук десятков бусин, рассыпавшихся по полу и разлетевшихся во все стороны, как его несбывшиеся надежды. Чимин медленно опустился на колени, и следил как бусины катятся по полу, застыл на коленях, сжимая в пальцах пустую, порванную нить. Он смотрел на рассыпанные по полу бусины и тихий, безнадежный стон вырвался из его груди.

***

Юнги сидел на закопчённом чурбане и смотрел на маленький мешочек в руке, прекрасно зная, что внутри. Дверь слегка приоткрылась, но никто не вошёл, зато Юнги почувствовал аромат ландышей и сразу понял, кто это был. Не Хосок и не Намджун, которые заходили в его кузницу, как к себе домой. И не Ёнги, что обычно стучал. — Войди, Феликс, — глухо произнес Юнги, даже не оборачиваясь. Только этот омега мог пахнуть так, как первая весенняя оттепель. — Как узнал? — Феликс легко подошёл и присел на соседний чурбан, не дожидаясь приглашения. — От Хосока пахнет властью. От тебя — пониманием и весной. Сейчас мне второе нужнее, — Юнги так и не оторвал взгляд от ожерелья. Феликс проследил за его взглядом. Его голубые глаза, обычно такие ясные, смягчились. — Что там? — с любопытством спросил Феликс. — Подарок для Чимина ко дню рождению, — тихо ответил Юнги. — Что-то новое и необычное? — Я сейчас не очень уверен… — Сам сделал или снова выменял на шкурки? — с интересом спросил Феликс. — Сам… — Юнги замолк, и достал из мешочка ожерелье. — Тебе нужно с ним поговорить, — сказал Феликс, не отрывая взгляда от ожерелья. — Особенно сейчас. Юнги резко поднял на него взгляд. В его золотых глазах бушевала буря — стыд, горечь, беспомощность. — Он меня боится, Феликс. Все эти месяцы… я думал, что если буду терпелив и просто показывать, что он достоин всего лучшего, он поймёт. А он… — голос у него дрогнул. — А Чимин по-прежнему видит во мне угрозу. Принял подарок другого альфы, этого… щенка, который умеет только улыбаться и говорить красивые слова! — в голосе прозвучала не просто злость, а настоящая боль. — Улыбается и… — Открыто принял ухаживания другого альфы. — закончил за него Феликс. — Я не умею так! Я не умею… это. Говорить. Улыбаться. Я могу выковать ему дворец, но не могу попросить его просто погулять со мной! — вздохнул Юнги. — А ты пробовал? — Пробовал что? Говорить пустые слова? — Юнги посмотрел на омегу, словно тот спросил, пробовал ли он летать. — Нет, — засмеялся Феликс. — Спросить, не намёками. Не подарками. А просто. Словами. «Чимин, пойдём со мной посмотреть на ту поляну, где я нашёл ту самую лису». Или «Мне нужна помощь — разобрать травы для отвара, ты же в них разбираешься». Юнги замер. Эти слова болезненно напомнили ему то, что он уже слышал от Ёнги. Друг охотно раздавал советы, но сам так и не пригласил Чонина даже на прогулку. Но из уст Феликса, омеги, это звучало иначе. Будто это было не просто тактическое наставление, а… разрешение. Разрешение позволить себе быть уязвимым. — Он подумает, что я слабый, — прошептал альфа, отводя взгляд. — Чимин? — Феликс мягко рассмеялся. — Юнги, он вырос в стае, где сила — это кулак и приказ. Он до сих пор не может понять, что у нас все устроено по-другому. Вспомни, как долго я привыкал к Хосоку. Чимин всю свою жизнь видел только карикатуру на альф, покажи ему, что есть и настоящие. Феликс отвернулся и посмотрел, на то, как пляшут блики от горна на полированных монетках ожерелья. Вспомнив, как и сам избегал Хосока и ждал от него подвоха, но так и не дождался. А спустя время даже был рад, что второй раз его продали именно ему. — Чимин не боится тебя, Юнги, — начал Феликс. — Он боится твоего молчания. Ты старше, и он не понимает твоих намёков. Сначала он действительно опасался тебя, но уже давно приглядывается, — омега улыбнулся своим словам. — Поверь, мне как омеге виднее: ты ему нравишься, но сейчас он переживает, что разочаровал тебя. Когда ты молча ушёл с праздника… для него это был не просто уход. Это был приговор. Тихий, как и всё, что ты делаешь. Юнги на слова Феликса сжал в руке ожерелье и его плечи, всегда такие прямые и неуступчивые, на мгновение ссутулились. — Что же мне теперь делать? Чимин… он даже не смотрит в мою сторону. — А я вижу всё иначе, но первый шаг должен сделать именно ты, — сказал Феликс, поднимаясь. — Только не так, как раньше. Не как охотник за добычей, а как альфа, который любит его и хочет создать с ним семью. Он поймёт. Чимин гораздо умнее и смелее, чем кажется. Просто ему ещё не дали возможности это доказать, — Феликс сделал шаг к выходу, но на пороге обернулся. — И, Юнги… ожерелье — оно прекрасное. Но сначала дай ему понять, что это твой подарок, и что за ним стоит не просто искусный кузнец. А альфа. Феликс вышел, оставив альфу одного со своими мыслями и страхами. Юнги остался один. Он снова взглянул на ожерелье, затем на свои грубые, в шрамах и ожогах руки — руки, способные творить красоту, но не умеющие её дарить. И он понял, с чего начнёт: с самого простого, и одновременно с самого трудного — с разговора.

***

Последние дни пролетали в предвкушении праздника, и Чимин, по совету Джина, старался относиться ко всему проще. Он даже согласился вместе с остальными омегами отправиться в лес за грибами. Сегодня он почему-то готовился дольше обычного: аккуратнее заплёл волосы в косы, вплёл несколько бусин, взятых у Тэхёна, надел свою самую мягкую, выцветшую от множества стирок рубаху и дольше, чем обычно, смотрел на своё отражение, будто пытаясь разглядеть того, кого видят другие. На поляне у старого дуба уже собралась весёлая компания омег. В воздухе смешивались ароматы влажной земли, хвои и заливистого смеха. Чимин поначалу застенчиво держался в стороне, но вскоре втянулся в общую суматоху. Хёджин, омега с тёмными, как свежевспаханная почва волосами, как оказалось, был старше всего на пару лет и сейчас учил его отличать рыжик от волнушки, а двое подростков, Чан и Минхо, то и дело затевали возню, на что старшие ворчливо, но с добротой реагировали. — Смотри, — Хеджин ловко срезал ножом крепкий боровик и протянул его Чимину. — Совсем как наш угрюмый кузнец, снаружи суровый, а внутри — лучший, что можно найти. Чимин невольно улыбнулся его сравнению, но сердце ёкнуло. Он снова почувствовал на себе чей-то взгляд. Тяжёлый, пристальный. Он медленно обернулся. На опушке леса, прислонившись к сосне, стоял Юнги. Он был здесь по делу — неподалёку паслось несколько лошадей из стаи, за которыми он, видимо, приглядывал. В его позе не было ничего нарочитого, он просто стоял, скрестив руки на груди, и смотрел. Но на этот раз его взгляд был не скользящим и не осуждающим. Он был… задумчивым. Их глаза встретились. Чимин замер, ожидая привычного холодного отвода взгляда. Но Юнги не отвёл. Он продолжал смотреть — прямо, открыто, почти вопрошающе. В его золотистых глазах, обычно таких невыразительных, читалось что-то сложное — не гнев, не раздражение, а скорее усталое недоумение и та самая глубокая, живая боль, которую Чимин уловил тогда, в лесу. И тогда Чимин, сам не понимая, откуда берётся смелость, сделал это. Он не опустил глаза. Он не сжался. Взгляд Юнги был как натянутая струна, и Чимин почувствовал, что должен ответить. Уголки его губ дрогнули, сложившись в мягкую, неуверенную улыбку, и он почти незаметно кивнул. Один раз. Это было молчаливое признание: «Я тебя вижу. Я понимаю». Реакция была мгновенной и впечатляющей. Суровое лицо Юнги не изменилось, но брови чуть приподнялись от искреннего удивления. Он выпрямился, отстранив плечо от сосны, и, кажется, на секунду перестал дышать. Всё длилось лишь миг. Затем он так же медленно кивнул в ответ — коротко и сдержанно, но в этом жесте было больше понимания, чем в тысяче слов. — Чимин, ты чего застыл? Грибы сами в корзину не попрыгают! — крикнул Тэхён, разрывая мгновение. Чимин вздрогнул и обернулся к другу, чувствуя, как жар заливает щеки. Когда он снова решился взглянуть на опушку, там уже никого не было. Лишь ветер шелестел листвой, а лошади спокойно щипали траву. В груди у Чимина осталось странное, теплое, трепетное чувство. Это был не прорыв и не объяснение, а первая крошечная трещинка в стене непонимания между ними. И он понял, что, несмотря на страх и неловкость, хочет, чтобы эта трещинка превратилась в мост. Единственное, чего не учёл Чимин, так это злого взгляда Хёджина, который наблюдал за их гляделками, а потом всё время сторонился и злобно смотрел, пока Чимин не видел. Когда грибы были собраны и компания потянулась обратно к деревне, Тэхён незаметно придержал Чимина, пропуская других вперёд. — Слушай, — его голос потерял обычную беззаботность, став серьёзным. — Ты сегодня молодец. С Юнги, я имею в виду. Но… — он оглянулся, убедившись, что их не слышат. — Будь поаккуратнее с Хёджином. —С ним? Но он же… помогал мне. Был добр. — Чимин удивлённо поднял бровь. —Притворяется, — Тэхён покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то твёрдое, почти взрослое. — Он не то чтобы плохой, но… ревнивый. И расчетливый. Они когда-то с Юнги были близки, не знаю, насколько, сам понимаешь, это не обсуждается. Но Хёджин всем твердил, что Юнги на нём женится. А тут появляешься ты, и Юнги почти в открытую предъявляет на тебя свои права. Хёджин такого не прощает. От этих слов по спине Чимина пробежали мурашки. Он вспомнил приветливую улыбку Хеджина, его помощь с грибами… да и раньше омега был приветлив. — Но… он же ничего не сказал, — неуверенно пробормотал Чимин. —Ему и не надо. Он предпочитает действовать тихо, — Тэхён многозначительно поднял бровь. — Мелкие пакости, сплетни, «случайно» оброненное слово… Он мастер в этом. Так что просто держись от него подальше. Не принимай подарков, не оставайся с ним наедине. Поверь мне. Чимин кивнул, чувствуя, как радостное волнение от случившегося смешивается с горьковатым привкусом новой опасности. Казалось, он только начал понимать одни правила этой стаи, как тут же столкнулся с другими, скрытыми и куда более сложными. — Спасибо, что предупредил, — тихо сказал Чимин. — Да ладно, — Тэхён снова стал самим собой, беззаботно тряхнув рыжими прядями. — Кто ещё будет смотреть за тобой, если не я? Беги быстрее, а то Джин без нас весь пирог сам съест! Но даже его смех не смог полностью развеять лёгкую тень, упавшую на сердце Чимина. Он бросил последний взгляд на уходящую в сторону деревни группу омег и заметил, как Хеджин, уже стоя на тропинке, обернулся и посмотрел прямо на него. Его лицо было абсолютно бесстрастным, но в тёмных глазах стояла такая холодная, оценивающая усмешка, что Чимин инстинктивно отвёл взгляд. Единственное, чего не учёл Чимин, так это того, насколько точен был совет Тэхёна. И как быстро эта холодная усмешка сможет обернуться реальной угрозой.