A Snow-Kissed Whisper

***

На кухне пахло тушёным мясом с кореньями и свежим хлебом. Чимин тихо рассказывал Джину о недавнем походе за грибами, пока тот, заметно уставший, но с мягкой улыбкой, помешивал гуляш в котле. Атмосфера была тёплой, по-домашнему уютной. В стороне Тэхён с Намджуном накрывали на стол, их приглушённые голоса сливались с потрескиванием дров в очаге. — Думаешь, Тэхён прав, и Хеджин начнёт мне пакостить? — тихо спросил Чимин, помогая брату нарезать хлеб. — Не знаю Чимин, — Джин вздохнул. — Тэхён всех знает здесь, привык и знает все темные стороны жителей, а мы только осваиваемся, — Джин перевёл взгляд на брата, и в его глазах мелькнула тень старой, знакомой тревоги. — Просто будь осторожен. Ты же знаешь, сплетни иногда ломали жизнь не одному омеге. — Я просто не понимаю, — Чимин вздохнул, откладывая нож. — Юнги может и дарит мне подарки, но он никогда не выделял меня среди других. Почему тогда, он ревнует? Или я не замечал? — Не замечал… — Джин вдруг тихо засмеялся, и в его усталом лице появилось что-то от прежнего, озорного брата. — Вот сегодня отличный шанс проверить, кому ты нравишься больше. Чонгуку или Юнги. При упоминании двух альф Чимин покраснел. С одной стороны, ему было приятно внимание, он чувствовал себя особенным и привлекательным. С другой — он совсем не был уверен, нужно ли ему это. Эта игра казалась одновременно пугающей и манящей. — Я и сам не уверен, нравится ли мне хоть кто-то из них… — вздохнул Чимин. — Понимаешь, с Чонгуком легко и весело, он как ты, только альфа: шутит, помогает, и рядом с ним не страшно. А Юнги… — Юнги другой, — подсказал Джин улыбаясь. — Да, — согласился Чимин. — Юнги молчит, но в этом молчании больше смысла, чем в словах. Он просто смотрит, а я теряюсь и даже рад, что он не говорит. Боюсь, что если он заговорит, я не смогу вымолвить ни слова. А этот бергамот… мерещится мне повсюду… и я… — Какой аромат у Чонгука? — вдруг перебил его Джин. — Что? — непонимающе переспросил Чимин. — Чем пахнет Чонгук? — Я не знаю… — растерялся Чимин. — Вот и ответ, Чимин, — Джин мягко улыбнулся, перекладывая ложку в другую руку. — Ты даже не знаешь аромат Чонгука, хотя он всегда рядом. А бергамот… Ты улавливаешь его даже там, где его нет. Ты сам только что признался — он тебе повсюду мерещится. Чимин замер, вглядываясь в пар, поднимающийся над котлом. Слова брата повисли в воздухе, находя отклик в его собственном сердце. — Но с Чонгуком так… легко, — тихо пробормотал он, пытаясь убедить себя. — Легко — не значит правильно, — так же тихо ответил Джин. — Страх — не значит плохо. Иногда то, что пугает нас больше всего, и есть то, что нам нужно. Просто потому, что это заставляет нас чувствовать себя живым. Чимин молчал, не зная, что сказать брату. Джин был прав: с Чонгуком они провели достаточно времени, чтобы он запомнил аромат альфы, но так и не обратил на это внимания. А вот с Юнги всё по-другому — его запах будто повсюду, даже там, где он не мог быть, и это немного странно. — Не заставляй себя выбирать разумом, Чимин. Доверься тому, что подсказывает тебе вот здесь. — Джин легонько ткнул пальцем в грудь брата, прямо над сердцем. — Оно никогда не обманывает. В отличие от головы. — Но что, если я ошибусь? — прошептал Чимин, и в его глазах читалась настоящая тревога. — Что, если этот… бергамот… просто привычка? А с Чонгуком я мог бы быть счастлив. — Счастлив? — Джин покачал головой, его взгляд стал проницательным. — Или просто… тебе удобно с ним? Тихий омега и обходительный альфа — красивая картина для других. Чимин потупил взгляд. Воспоминания о старой стае, где каждый его шаг оценивали и осуждали, все еще были свежи. — Ты боишься Юнги, потому что он видит тебя настоящего, — продолжал Джин. — А прятаться за улыбки Чонгука куда безопаснее. Но ответь себе честно: когда ты смеешься с ним, ты чувствуешь то же, что когда просто стоишь под взглядом Юнги? Даже если тебе страшно? — А что если… — Чимин замолчал, глотая комок в горле. — Что если Юнги просто хочет меня как трофей? — Намджун никогда не позволит пользоватся тобой или обидеть, — твёрдо сказал Джин. — Ты сам говорил, он дарит тебе подарки, молча, ничего не требуя. Разве так ведёт себя альфа, ослеплённый только желанием обладать? Не торопись с выбором. Но и не обманывай себя. Некоторые вещи в нашей жизни происходят не просто так. — Ты действительно, так думаешь? — Знаешь, — тихо продолжил Джин, глядя на пар, поднимающийся над котлом, — когда я впервые увидел Намджуна, я тоже ничего не ожидал. Просто ещё один альфа из соседней стаи, пришёл за травами. Я тогда даже глаз поднять не мог, думал только о работе. — Он замолчал, и в его глазах появилось тёплое, далёкое выражение. — Но когда он заговорил… что-то щёлкнуло. Вдруг стало всё равно, что подумают другие, что говорят старейшины. Помнишь, как родители говорили? «Когда встретишь своего предначертанного, поймёшь сразу. Весь мир исчезнет, и останется только он». Я всегда думал, что это красивые сказки. А оказалось — правда. —Джин повернулся к брату, и в его улыбке была вся нежность мира. — Вот и ты поймёшь. Может, не сразу. Может, через страх и сомнения. Но когда это случится — ты просто… узнаешь. Без всяких слов. — А Чонгук… — голос Чимина дрогнул. — Он такой простой и хороший. С ним не будет этой… — Не будет той тишины, в которой слышно самое главное, — тихо закончил за него Джин. — Иди. Просто взгляни на них сегодня вечером. Не думай, просто смотри и чувствуй. Сердце уже всё решило, а голова лишь догоняет. Из глубины комнаты донесся голос Намджуна, звавший их к столу. Джин последний раз обнял брата за плечи. Он мягко подтолкнул в сторону гостиной. Чимин сделал шаг, потом другой, чувствуя, как тревога и надежда борются в его груди. Он вошёл в комнату, и первое, что он увидел, — это тяжёлый, тёмный взгляд Юнги, уже ожидающий его. И в глубине души Чимин уже знал ответ.

***

За столом царила атмосфера, резко контрастирующая с уютом кухни. Чимин занял место между Джином и Чонгуком, чувствуя себя как на иголках. Пространство словно разделилось на два противоборствующих лагеря. Чонгук, был эпицентром веселья — его громкий смех легко заполнял комнату, а увлекательные истории о жизни в соседней стае заставляли всех улыбаться. Он ловил взгляд Чимина, подмигивал ему, и омега, против воли, чувствовал, как на его губы пробивается смущённая улыбка. — А потом мы с отцом целое утро ловили этого хитреца! — весело рассказывал Чонгук, и его рука, протягивая Чимину блюдо с жареными кореньями, на мгновение коснулась его пальцев. — Ох, прости! — тут же воскликнул он, но в его карих глазах плескалось озорное веселье, а не смущение. На другом конце стола, в глубокой тени, сидел Юнги. Он не произнёс ни единого слова с начала ужина. Его молчание было тяжёлым и плотным, словно грозовая туча, нависшая над весёлым пикником. Хосок иногда бросал на брата взгляд, и только хмурился, ведя разговор с Намджуном. Феликс же старался подержать разговор с Чонгуком. НО, казалось все сидящие, ощущая на себе гнетущую ауру. От Юнги исходил густой, терпкий аромат бергамота, который Чимин, к своему ужасу, чувствовал даже сквозь запах еды. Намджун, восседающий во главе стола, вёл непринуждённую беседу, но его внимательный взгляд отмечал каждую мелочь. Он видел, как сжимаются кулаки Юнги, когда Чимин заливисто смеётся очередной шутке Чонгука. Он заметил, как сузились золотистые зрачки альфы, когда тот же Чонгук, передавая хлеб, «случайно» коснулся плеча Чимина. — В ваших краях, Чонгук, должно быть, очень весело, — заметил Джин, с трудом скрывая усталость. — Ещё бы! — воскликнул Чонгук, весело блеснув глазами. — Каждый наш день — настоящее приключение. Мы не скрываем свои чувства за каменными масками. — Он метнул быстрый, дерзкий взгляд в сторону Юнги. Воздух в комнате наэлектризовался. Даже Тэхён перестал жевать. Напряжённую паузу прервал Намджун, вежливо предложив перейти к чаю. Хозяин сам встал и принёс с красивого резного поставца глиняный кувшин с уже заваренным травяным сбором, расставив дымящиеся кружки перед гостями. Беседа за чаем потекла вяло и натужно. Чимин держал свою кружку обеими руками, согревая ладони, но дрожь внутри не утихала. Юнги взял чай, но не притронулся к нему, его неподвижная поза и тяжёлый взгляд на Чимине говорили красноречивее любых слов. Именно в этот момент Чонгук, ослепительно улыбнувшись, достал из кармана и протянул Чимину небольшой гребешок, изящно вырезанный из оленьего рога. — Чтобы ветер не путал эти прекрасные пряди, — сказал он. — И чтобы ты помнил о солнечных днях, даже когда небо затянуто тучами. Раздался тихий, но отчётливый хруст. Все повернулись к Юнги. Тот сидел совершенно неподвижно, но на его коленях лежали обломки деревянной ложки. — Кажется, у нас кончились ложки, — спокойно произнёс Намджун. — Чимин, принеси, пожалуйста, ещё из буфета. Чимин, сжимая в руке подарок, кивнул и поспешил выйти. Когда дверь закрылась, Намджун перевёл взгляд на Юнги. — Тебе стоит подышать свежим воздухом, — произнёс он ровным тоном. — Пока не сломал что-нибудь посерьёзнее. Юнги молча поднялся и вышел. Его уход будто разрядил атмосферу. Только тогда Чонгук, удовлетворённо улыбаясь, достал другой свёрток и протянул Тэхёну: — А это тебе на день рождения. Меня не будет в стае в этот день. — Спасибо, — удивлённо пробормотал Тэхён. В это время Чимин стоял и дрожащими руками перебирая ложки в буфете. Он слышал скрип отодвигаемого стула и тяжёлые шаги в прихожей. Сердце бешено колотилось в груди. Подарок Чонгука обжигал ему карман, а воспоминание о сломанной ложке и тёмном взгляде Юнги заставляло кровь стынуть в жилах. Он медленно вернулся в столовую, держа перед собой несколько деревянных ложек как щит. Его взгляд сразу же упал на пустое место Юнги. — Всё в порядке? — тихо спросил Джин, беря у брата ложки. Чимин лишь кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он украдкой посмотрел на дверь, за которой исчез Юнги, затем на улыбающегося Чонгука, и на подарок в своей руке. Внезапно костяной гребень показался ему невероятно тяжёлым. Тэхён, поймав его взгляд, многозначительно поднял бровь, словно говоря: «Ну что, я же предупреждал». Но было уже поздно — колёса были запущены, и Чимин понимал, что ему предстоит сделать выбор, который изменит всё. — Я… я сейчас, — пробормотал омега и быстрыми шагами направился к выходу, игнорируя удивлённый взгляд Джина. Чимин вышел в прохладный вечерний воздух и сразу увидел Юнги. Тот стоял у забора, спиной к дому, его плечи были напряжены. — Юнги, — тихо позвал Чимин, останавливаясь в нескольких шагах. Альфа застыл и медленно обернулся, будто услышал нечто невозможное. За все это время между ними существовало негласное правило: Юнги оставляет подарки, Чимин принимает. Догадывается, кто их дарит, но делает вид, что не знает. Ни слов, лишь короткие взгляды, украдкой пойманные и тут же отведённые. И теперь, когда Чимин нарушил этот ритуал, обратившись к нему напрямую, что-то в отлаженном механизме их молчаливого общения сломалось. Его лицо оставалось каменной маской, но в глазах, тех самых, что обычно видели всех насквозь, плеснулось что-то тёмное и беспокойное — растерянность дикого зверя, столкнувшегося с невозможным. — Ты должен вернуться, — глухо произнёс Юнги. — Ужин ещё не закончен. — А ты? — Чимин сделал шаг ближе. — Ты просто уйдёшь? Юнги молчал, просто глядя на омегу, любуясь тем, как в свете луны отливают его волосы. — Я… — голос Чимина дрогнул, но он не отвёл взгляда, чувствуя, как от этого прямого взгляда у него перехватывает дыхание. — Я хочу поблагодарить тебя. За все подарки. Он сделал шаг вперёд, сжимая в кармане костяной гребень от Чонгука, словно ища в нём опору. Этот жест не ускользнул от внимания Юнги. Его взгляд скользнул по контуру гребня сквозь ткань одежды Чимина, и что-то тёмное и ревнивое мелькнуло в его глазах. — Почему? — наконец произнёс Юнги. Его голос был низким и глухим, словно ржавые петли давно не открывавшейся двери. — Почему сейчас? Чимин почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Впервые он слышал этот голос так близко, обращённый непосредственно к нему. — Ладно, — улыбнулся Юнги, видя растерянность омеги. — Держи. Я всё равно хотел оставить это на подоконнике, как обычно. — Он достал из кармана небольшой свёрток и протянул его Чимину. Чимин взял свёрток и медленно развернул. Внутри лежало изящное ожерелье из полированных монет, переплетённые тёмным шёлком. Каждая монетка отражала лунный свет. — Что это? — растерянно спросил Чимин. — Просто… подарок. — Юнги отвернулся. — Тебе пора назад. Твой весёлый альфа заскучает. — Он не «мой», — тихо, но чётко сказал Чимин.— И ты это знаешь. — Он сжал ожерелье в ладони. Металл был холодным, но быстро согревался от тепла его руки. — Так ты признаёшься, что дарил мне все эти подарки? — Не все, — Юнги внимательно смотрел на омегу. — Тебе они не понравились? — Я не открывал свёртки… Юнги на слова омеги только приподнял удивлённо одну бровь, но ничего не сказал, ждал, что скажет Чимин дальше. — Почему ты никогда ничего не говоришь? — прошептал Чимин. — Почему только подарки и этот… так смотришь на меня? Юнги не отвечал, смотрел куда-то в темноту. Казалось, он собирается с мыслями, но вместо этого просто покачал головой. — Возвращайся в дом, Чимин. — А ты? — Мне нужно… проверить кое-что… Он развернулся и ушёл, не оглядываясь. Чимин остался стоять один, сжимая в руке ожерелье и понимая, что этот разговор породил больше вопросов, чем ответов. Чимин ещё долго стоял во дворе, перебирая в пальцах холодные металлические монетки. Из дома доносились приглушённые голоса, смех Чонгука, но всё это казалось таким далёким и незначительным. Он поднял ожерелье к глазам, разглядывая тонкую работу. Каждая монетка была отполирована до зеркального блеска, а узелки на шёлковом шнуре завязаны с идеальной аккуратностью. Эта вещь говорила о терпении, о часах кропотливой работы. Совсем не то, что легкомысленный гребень Чонгука. «Не все», — вспомнил Чимин слова Юнги. Он резко развернулся и прошёл в дом, но не в гостиную, а прямо в свою комнату. У окна стоял тот самый сундук. Чимин опустился перед ним на колени и откинул тяжёлую крышку. Раньше он видел лишь беспорядочную груду даров. Теперь же его взгляд выхватывал детали. Резная сова — слишком искусная работа для простого ремесленника. Тёплые рукавицы — швы идеальные, орнамент выткан с особым усердием. И та самая первая шпилька… простая на вид, но с той самой завитушкой, что была на разбитой фигурке волка. Он брал в руки каждый предмет, и ему казалось, что он чувствует лёгкий шлейф бергамота, въевшийся в дерево, кожу… Из-за двери донёсся голос Тэхёна: — Чимин? Ты где? Джин волнуется. Чимин захлопнул сундук. — Иду! — крикнул он, на ходу засовывая ожерелье в карман. Когда он вернулся в гостиную, его взгляд сразу встретился с глазами Чонгука. Тот улыбался, но в его взгляде читался вопрос. Чимин сел на своё место, положив руку на карман, где лежало ожерелье. Он больше не слышал весёлых историй. Он чувствовал лишь холод металла у себя в кармане. Весь остаток вечера Чимин провёл в отстранённом молчании. Он механически кивал на реплики Чонгука, но его мысли были там, в сундуке, и в тёмной кузнице на окраине деревни. Он ловил себя на том, что его пальцы то и дело нащупывают в кармане гладкие монетки ожерелья, будто пытаясь найти в них ответ. Когда гости начали расходиться, и Чонгук, немного разочарованный его отсутствующим видом, попрощался, Чимин на мгновение задержался в дверях. Он смотрел в сторону, где угадывались очертания кузницы, и видел лишь тёмный, безжизненный силуэт. Но он знал — Юнги там. И он знал, что завтра ему придётся сделать выбор: продолжать прятаться в тени сомнений или наконец подойти к этой двери. Позже, когда они с Тэхёном остались одни в комнате, Чимин молча выложил ожерелье на стол. — Ну что, поверил наконец, что это он? — его голос звучал без обычной насмешки, скорее с облегчением. — Я же говорил. Все эти месяцы… Он как тень. Убирал слишком настойчивых, откупался от тех, кого не мог напугать. Все думали, он просто охраняет свою будущую пару. А он… он просто давал тебе время. Боялся спугнуть. Чимин смотрел на монетки, и впервые за весь вечер его сердце сжалось не от страха, а от чего-то острого и болезненного — стыда. Стыда за своё неведение, за свою слепоту. — Что же мне теперь делать? — прошептал он. — То, что подсказывает тебе сердце… — Тэхён положил руку ему на плечо. — А что подсказывает твое? — Чимин улыбнулся другу. Тэхён же только улыбнулся, но не стал отвечать, поцеловал Чимина в щеку и ушел в свою комнату.

***

Комната Намджуна и Джина тонула в мягком свете масляной лампы. Воздух был наполнен знакомыми уютными запахами — сушёных трав, старого дерева и сладковатым ароматом беременности, который теперь всегда витал вокруг Джина. Намджун сидел на краю их большой кровати, осторожно массируя отекшие лодыжки омеги. — Он сломал ложку, — нарушил тишину Намджун. — Юнги. За весь вечер не сказал ни слова, а потом — хруст, и на коленях две половинки. Джин не открыл глаз, лишь губы его тронула лёгкая улыбка. — Удивительно, что он до сих пор не сломал шею этому наглому щенку Чонгуку. — Ты что, за ним следил? — Намджун прекратил массаж, удивлённый. — Не следил. Просто вижу, — Джин наконец открыл глаза, и в их глубине светилось тёплое, понимающее знание. Он медленно приподнялся, опираясь на локоть, и положил руку Намджуна на свой округлившийся живот. — Твой лучший друг смотрит на моего брата, как на последнюю воду в пустыне, но подойти боится больше, чем к рассвирепевшему кабану. Почувствовав под ладонью лёгкое движение, Намджун невольно улыбнулся, но тут же снова стал серьёзным. — Он просто… не умеет подходить. — А кто умеет? — мягко парировал Джин. — Ты, когда впервые пришёл за травами, тоже молчал как рыба. Только смотрел. Но ты хотя бы подошёл. — Он перевернулся на бок, с трудом устроив свой изменившийся живот поудобнее. — Скажи ему, мой волк. Скажи этому упрямцу, что кабаны хоть и страшные, но омег не воруют. А вот другие альфы — да. Этот весёлый Чонгук уже положил глаз на то, что Юнги считает своим. И он не отступит, потому что не понимает, с кем имеет дело. — Чимин не привык к такому вниманию. Он думает, что должен выбрать одного и всё, поставить галочку. Как будто это задание, а не… — Намджун тяжело вздохнул, его рука нежно гладила округлый живот. — А не судьба? — договорил Джин. Он прикрыл глаза, прислушиваясь к шевелению внутри. — Он поймёт скоро. Поймёт, что с Чонгуком — легко и смешно. А с твоим Юнги — страшно и… живо. До слёз живо. И тогда он может испугаться. Выбрать то, что не пугает. Просто потому, что устал бояться. В его голосе прозвучала лёгкая, знакомая Намджуну усталость. Та самая, что появлялась у Джина в последние недели, когда груз беременности становился особенно тяжёлым. — Я поговорю с ним, — твёрдо пообещал Намджун, наклоняясь и касаясь лбом виска омеги. — Завтра же. — Хорошо, — прошептал Джин, и его тело наконец расслабилось, отдавшись усталости. — А теперь спи. Твой сын сегодня слишком активный, и мне нужны твои силы, чтобы его укачать. Намджун улыбнулся, почувствовав под ладонью новый, настойчивый толчок. Он притушил свечу, лёг рядом и обнял Джина сзади, заключив в свои объятия и омегу, и их будущего ребёнка, и тихую, тёплую надежду на то, что и для его друга найдется такое же простое счастье.

***

Не дожидаясь восхода солнца, так и не уснув за ночь, Чимин вышел из дома. Ноги сами понесли его через спящую деревню к тёмной кузнице. Из-под двери струился слабый свет и доносился ровный, методичный стук молота. Юнги не спал. Чимин замер у входа, сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно через дверь. Он не знал, что скажет. Он просто поднял руку и постучал. Стук молота прекратился. Воцарилась тишина, более громкая, чем любой шум. Потом дверь со скрипом отворилась, и в проёме возникла высокая фигура, освещённая отблесками догорающего горна. Юнги стоял, застыв на пороге. В его глазах мелькнуло удивление, быстро сменённое привычной настороженностью. Он был без жилетки, в простой заношенной рубахе, закатанной до локтей. Лицо и руки покрывала тонкая плёнка пота и угольной пыли. Они молча смотрели друг на друга. И в этом молчании было больше слов, чем за все предыдущие месяцы. — Я… — начал Чимин, и голос его предательски дрогнул. Он сжал в кармане ожерелье. — Я пришёл сказать… спасибо. За подарки. Юнги не двигался, лишь его взгляд стал пристальнее. — И… — Чимин сделал шаг вперёд, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — И спросить… Он не смог договорить. Вдруг всё стало слишком большим, слишком настоящим. Воздух между ними сгустился, наполняясь невысказанным. Юнги медленно отступил, пропуская его внутрь. Жест был красноречивее любых слов. Чимин вошёл внутрь, и воздух кузницы обжёг ему лёгкие — густой запах металла, угля и бергамота. Он огляделся: в полумраке плясали отсветы догорающего горна, на стенах висели инструменты, а на наковальне лежала незаконченная работа. Юнги молча указал на грубую деревянную скамью в углу. Сам остался стоять у наковальни, скрестив руки. Его поза говорила о готовности к обороне, но во взгляде читалось нечто большее — уязвимость, которую он никогда никому не показывал. — Я не открывал подарки, — тихо начал Чимин, глядя на свои руки. — Складывал в сундук. Боялся… Боялся, что они что-то значат. Что я окажусь должен. Юнги молчал, и эта тишина тянулась мучительно долго. — А сегодня… — Чимин достал ожерелье, и монетки мягко зазвенели в его дрожащих пальцах. — Сегодня я понял. Ты не требовал ничего взамен. Все эти месяцы… Он поднял глаза и встретился взглядом с альфой. В золотистых глазах Юнги не было ни гнева, ни упрёка — только глубокая, тихая боль. — Почему? — выдохнул Чимин. — Почему ты никогда не сказал ни слова? Юнги медленно подошёл к нему. Его шаги были бесшумными, как у дикого зверя. Он остановился так близко, что Чимин снова почувствовал его запах — не просто бергамот, а что-то глубже, что-то, отчего перехватывало дыхание. — Слова… ломаются, — наконец прозвучал его низкий голос, хриплый от долгого молчания. — А то, что я чувствую… не должно сломаться. Он протянул руку и коснулся ожерелья в ладонях Чимина. Его пальцы были шершавыми, покрытыми шрамами и мозолями, но прикосновение было невероятно нежным. — Я не умею говорить, как другие, — продолжил Юнги, не отрывая взгляда от ожерелья. — Но каждый узел на этом шнуре… каждый блик на металле… это слово, которое я не смог произнести. Чимин почувствовал, как по щекам текут слёзы. Он так долго боялся этого молчания, а оказалось, что в нём была вся правда. — Я… я не знал, — прошептал он. — Я думал… — Я знаю, что ты думал, — Юнги мягко прервал его. — И я не виню тебя. — Он сделал паузу, и в его глазах появилось что-то новое — решимость. — Но теперь ты знаешь. Он отступил на шаг, и внезапно между ними снова возникла дистанция. — Теперь выбор за тобой, — тихо сказал Юнги. — Ты можешь взять это ожерелье и уйти. Или… — он запнулся, впервые за весь разговор потеряв уверенность, — или можешь надеть его и я… — И ты… — Да… Чимин смотрел на ожерелье, затем на Юнги. Вся его жизнь свелась к этому моменту, к этому выбору. И сердце, наконец, перестало метаться, найдя долгожданный ответ. Он медленно поднял ожерелье. Руки дрожали, но движения были твёрдыми. Холодный металл коснулся кожи, когда он застегнул застёжку. Монетки тихо зазвенели, ловя отсветы горна. — Я… я не умею делать это красиво, — прошептал Чимин, поднимая глаза на Юнги. — И не знаю правильных слов. Но… — он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между ними, — но я хочу научиться читать твоё молчание. Юнги замер. Его грудь вздымалась от сдерживаемых эмоций. В глазах вспыхнула искра надежды, такой хрупкой, что Чимин боялся дышать, чтобы не спугнуть её. — Ты не ошибёшься, — тихо сказал Юнги. — Потому что для тебя… я всегда буду говорить правду и заботится о тебе. Он протянул руку, но не к ожерелью, а к щеке Чимина. Шершавые пальцы коснулись кожи с такой осторожностью, будто держали самое хрупкое сокровище. — Даже если эта правда приносит разочарование? — спросил Чимин, прикрывая глаза. — Да, — ответил Юнги, и в его голосе впервые прозвучала тёплая нота. В кузнице стало тихо. Даже горн словно затаил дыхание, наблюдая за тем, как два одиночества наконец-то нашли дорогу друг к другу. И когда Чимин наклонил голову, прижимаясь щекой к ладони Юнги, он понял — некоторые вещи не требуют слов. Особенно те, что идут от самого сердца.