A Snow-Kissed Whisper

***

Холод медленно пробирался под одежду, цеплялся за кожу ледяными иглами. В центре деревни полыхал костёр — огромный, бросающий вызов холодной январской ночи. Его отблески скользили по заснеженным крышам, и по напряжённым лицам собравшихся вокруг. Чимин сидел в стороне на покрытом мхом бревне, закутавшись в свою самую тёплую, но всё же бессильную перед ветром и снегом накидку. Его дыхание превращалось в лёгкий туман и быстро растворялось в воздухе. За пару дней до собрания Чимин получил приглашение от Феликса. Причина визита была для него ясна: приближалась Ночь Выбора, и омега вожака, по обычаю, лично опрашивал каждого омегу, достигшего брачного возраста, согласен ли он участвовать. Тэхен рассказал об этом еще в прошлом году, сказав, что сам участвовать не будет, а Чимин волен решать сам. Чимин тогда удивился, что омег не принуждают, а Тэхен лишь рассмеялся. Ведь в их стае есть омеги, которые никогда не вступали в брак, и никто не считал это странным. Чимин внутренне готовился к разговору, ведь уже все решил и спокойно дожидался своего дня. Войдя в дом вожака, он ощутил умиротворяющий запах сушёных трав и смолы. В гостиной, у потрескивающего камина, в кресле сидел Феликс, укрытый пледом. Напротив него стояло еще одно кресло и небольшой столик с чайником и чаем. Его теплый взгляд, полный спокойствия и внимания, согревал почти так же, как пламя в очаге. И Чимин был искренне благодарен, что эта важная беседа проходила наедине — без лишних свидетелей, только он и понимающий Феликс. Феликс не стал торопить его с разговором, лишь молча указал на чайник с чаем и на рядом стоящую кружку. Его терпеливое молчание было красноречивее любых слов — оно словно говорило: «Я здесь, чтобы слушать». И это молчание стало той последней каплей, которая переполнила чашу терпения Чимина. — Я не готов … — сказал Чимин, стараясь согреть о чашку онемевшие пальцы, тяжело вздохнул он, поднял на Феликса свой взгляд. — Не хочу и боюсь… Я знаю, что многие ждут, но я ведь могу отказаться? — Можешь. Без всяких условий, — тихо, но очень чётко сказал Феликс. — Чимин, я сам пришел из стаи, где омегам не давали выбор, — голос Феликса прозвучал приглушённо, словно он вспоминал что-то давно оставленное, но не забытое до конца. — Где волшебная ночь была обрядом, а не решением. Где твой страх сочли бы слабостью. Феликс отставил чашку, и его пальцы на мгновение сомкнулись в замок на животе, прежде чем он снова обрёл привычное спокойствие. — Моё происхождение… — омега перевёл взгляд в окно. — Знаешь, многие думают, что быть сыном вожака — это привилегия… но не во всех стаях. И если ты думаешь, что только Ыну ужасный вожак, то ты ошибаешься. Каждый мой шаг был расписан до того, как я его делал. Омеги и в моей стае считаются вещью или разменной монетой. Но не это самое худшее… Чимин сидел, потупив взгляд, следя за тем, как дрожит его отражение в тёмном чае. Он слушал откровения Феликса и во многом понимал его. — Потому не бойся. Выбор всегда за тобой. — Я боюсь не самой ночи, — прошептал Чимин, делясь самым сокровенным. — Я не хочу принимать решение сейчас. Я не готов. Феликс наклонился вперёд, и теперь его лицо было освещено только отсветами камина. — Ты не обязан выбирать, если не хочешь. Я передам Хосоку, не волнуйся. Значит твое время не пришло, все хорошо. Ты имеешь на это право, пусть альфы подождут. И сейчас, глядя на пламя, пробивающееся сквозь снежную круговерть, Чимин вспоминал эти слова. Внезапно его взгляд упал на Хеджина. Тот стоял рядом с Юнги, кутаясь в роскошную лисью шкуру, что-то оживлённо рассказывая, и наклонился так близко, что его тёмные волосы почти касались плеча альфы. А Юнги… не отстранился. В его позе, в том, как он чуть склонил голову, слушая, не было поощрения, но и отторжения — тоже. Просто… терпимость. И этого было достаточно, чтобы в груди у Чимина что-то надломилось. Замёрзший комок страха и надежды разбил лёд и заставил дышать чаще. Хосок поднялся у костра, его тёмный силуэт чётко вырисовывался на фоне белого снега. Чимин уже знал, что его имени в списке не будет. Он обвёл взглядом собравшихся, видя, как многие омеги с гордостью слушают свои имена, а альфы улыбаются, услышав имя своего возлюбленного. Вожак читал имена, и каждое слово, словно раскалённый уголёк, обжигало зимний воздух. «Доён… Чонин… Хеджин…» Когда прозвучало последнее имя, в толпе пронёсся одобрительный гул. Церемония была завершена. Хосок говорил что-то ещё о долге, традициях, о выборе, но Чимин его уже не слышал. Он не поднимал взгляда и чувствовал на себе множество других — удивлённых, сочувствующих, может быть, даже осуждающих. Все постепенно начали расходиться, пары, укутанные в общие пледы, растворялись в снежной мгле, унося с собой тепло костра и тихое ожидание грядущей весны. Чимин оставался на своём бревне, чувствуя, как ледяная пустота медленно заполняет его изнутри. Он был свободен. Он получил то, о чём просил. Так почему же его сердце сжималось от этого внезапного, оглушительного безмолвия? Внезапно сбоку послышался мягкий хруст снега. Чимин вздрогнул и боялся поднять взгляд, но стоило ему почувствовать знакомый аромат сушёных трав, как он выдохнул. Это был Феликс. Он молча опустился рядом на бревно, не глядя на Чимина, и протянул ему ещё дымящуюся кружку травяного чая. — Держи, согреешься, — его голос был тихим и успокаивающим. Чимин машинально взял кружку, позволив теплу обжечь онемевшие пальцы. Он ждал вопроса, упрёка, даже молчаливого осуждения. Но Феликс просто сидел, глядя на догорающий костёр, его профиль был безмятежным в колеблющемся свете. — Они все… ушли, — наконец проговорил Чимин, и его собственный голос прозвучал чуждо и хрупко в зимней тишине. — Да, — просто кивнул Феликс. — А ты — остался. И сейчас ты жалеешь о своем решении? Феликс не стал ждать ответа. Мягко похлопав Чимина по плечу, он поднялся и тем же бесшумным шагом направился к своему дому, оставив его наедине с морозной ночью, тлеющими углями и внезапно нахлынувшей, оглушающей свободой. И Чимин наконец понял. Самый страшный выбор — это не между «да» и «нет». Это решение о том, кто ты, когда за тебя больше не решает ни традиция, ни стая, ни страх. Ледяная пустота, что всего несколько минут назад сковывала грудь, внезапно обрела вес и голос. Она кричала внутри него оглушительным звоном тишины. «Свобода». Это слово отзывалось почему-то не триумфом, а едкой горечью. Он добился своего, избежал выбора, который пугал его до оцепенения. Так почему же его пальцы сжали кружку так, что костяшки побелели, а в горле стоял комок горше зимнего ветра? Взгляд его снова, помимо воли, устремился туда, где только что стояли Юнги и Хеджин. «А что, если Хеджин говорил правду и Юнги действительно выберет его?» — пронеслось в голове. И снова, будто эхо, прозвучали слова Феликса: «И сейчас ты жалеешь о своем решении?» Ответ пришел мгновенно, жгучий и стыдный. Да. Жалеет… Не об отказе, нет. А о той робкой, трусливой части себя, что позволила страху принять решение вместо него. Он так боялся сделать шаг и ошибиться, что предпочёл не шагать вовсе. После того, как Юнги подарил амулет волка и заверил, что будет рядом, между ними установилась снова хрупкая тишина, наполненная вежливостью. Юнги сдержал обещание: он снова стал для Чимина, молчаливым наблюдателем. Альфа как и прежде приходил на ужины, но вел себя отстранено. Чимин знает, что тот смотрел украдкой, ведь Тэхен просто не мог промолчать и не сказать об этом ему. Но не ждал возле дома, не предлагал прогуляться. Он продолжал оставлять подарки на подоконнике — новые, искусно сделанные вещицы, в которых Чимин видел не только раскаяние, но и тихую заботу. Чимин ждал. Каждое утро он надеялся, что альфа подойдет, скажет хоть слово. Но сам сделать первый шаг он не решался. О них и так уже шептались за спинами. Хотя Хеджин, почему-то и начал его сторониться, и больше не распространял новые сплетни, старые уже успели пустить корни в стае. Любой случайный взгляд, любая задержка Чимина у кузницы вызывали смешки и пересуды. И вот, увидев Юнги рядом с Хеджином, Чимин почувствовал себя преданным. Юнги обещал быть рядом, дать время. А сам стоял там, позволяя другому омеге нарушать его личное пространство. А Чимин тем временем тонул в собственной свободе, которая теперь казалась ему настоящим изгнанием. Чимин посмотрел на свои руки, все еще сжимающие пустую кружку. Ему нужно было место, где нет традиции, нет имен и нет Юнги, который так легко позволил ему уйти. Место, где он снова сможет почувствовать себя собой и провести ночь в полном одиночестве, обдумывая всё, что изменилось в его жизни за последние месяцы. Предупредив семью, он наскоро собрал сумку, сунув туда несколько пледов, и почти бегом пустился прочь от деревни. Грот встретил его ледяным безмолвием, которое казалось громче любого звука. Лунный свет, пробивавшийся сквозь ледяные наплывы у входа, выхватывал из мрака гладь подземного озера — неподвижную, чёрную, таившую в себе что-то древнее и пугающее. Дрожа от холода, и от нервного напряжения, Чимин медленно начал раздеваться. Каждое движение давалось с трудом, пальцы плохо слушались, а в груди стоял тяжёлый комок. Искупаться в источнике, смыть с себя всё сегодняшнее — казалось единственно верной идеей. Одежда одна за другой падала на камень с тихим шорохом, обнажая бледную кожу, которую всего несколько часов назад могли рассматривать десятки чужих глаз. Глубокий вздох — и он шагнул в воду. Теплая влага нежно обхватила его ступни, потом лодыжки, голени… Тело дрогнуло, но он продолжал идти вперед, позволяя теплу подниматься всё выше. Еще один вздох, более спокойный — и он нырнул, глубоко, до самого дна, будто хотел исчезнуть хоть на мгновение, раствориться в этой тихой воде. Вынырнув, он смахнул мокрые волосы со лба — и застыл, чувствуя, как сердце замирает в груди. Из тени, у дальней стенки озера, его внимательно изучали широко раскрытые золотистые глаза. Юнги. Он стоял по пояс в воде, мощный торс блестел в лунном свете, стекающие капли пробегали по рельефным мышцам. Волосы были тёмными от влаги, а выражение на его лице — чистым, голым потрясением, смешанным с чем-то еще… чем-то диким и жаждущим. В этот миг, во влажной, звенящей тишине пещеры, Чимин понял. Этот запах, годами наполнявший грот, всегда принадлежал альфе… бергамот. Терпкий, холодный, пьянящий. Чимин уже ощущал этот запах в гроте, но тогда он был вплетён в аромат хвои. Теперь же чувствовался только он, и всё стало на свои места с болезненной ясностью. И от этого осознания по телу пробежали мурашки. — Ты… — начал Юнги хрипло, и в его голосе слышалась борьба. Он смотрел на Чимина, и в его золотистых глазах отражалась настоящая агония. Альфа видел его обнаженным, уязвимым и… своим. Тишина пещеры, тепло воды и этот сводящий с ума вид сломали последние преграды, которые Юнги выстраивал месяцами, заковывая себя в цепи «вежливости». Юнги понимал: он должен отвернуться, уйти, дать Чимину спрятаться, но тело больше не слушалось рассудка. Но договорить не успел. Волна подступающего гона накрыла его резко. Его глаза потемнели, зрачки распахнулись, а запах бергамота мгновенно стал густым, сладким, невыносимым. Чимин почувствовал, как по его телу разливается тепло, а внизу живота закручивается незнакомое напряжение. Юнги двинулся вперед. Чимин попятился, пока не ударился спиной о холодный камень. Контраст обжёг: сзади ледяная стена, спереди — тело альфы, горячее как огонь — Ты, — просипел Юнги, и в этом одном слове была вся его сорванная сдержанность, месяцы накопленного желания. Юнги впился в его губы. Поцелуй был голодным, без права на отказ. Чимин издал тихий, беспомощный звук и попытался оттолкнуть альфу руками, но собственное тело будто растворилось под чужой силой: тепло накатывало волнами, стирая страх, логику, сопротивление. Сильные пальцы альфы скользили по его мокрой коже, изучая каждый изгиб с благоговейным трепетом. Грубые ладони опустились и обхватили бёдра омеги, прижимая ближе, и Чимин почувствовал, как дрожь пробегает по его спине. Юнги прижался к нему всем телом, и Чимин позволил, застонав тихо и беспомощно. Он позволил его языку проникнуть в рот, его рукам блуждать по своему телу, чувствуя возбуждение через тонкую преграду воды. Вместо того чтобы оттолкнуть, он обхватил руками голову альфы и отвечал со всей своей неопытной страстью, с тихими всхлипами между поцелуями. Юнги целовал, вгрызаясь в рот омеги, наслаждаясь, как Чимин стонет и пробует ответить. Альфа оторвался от губ омеги и опустил голову, впился губами в шею, обжигая кожу горячим дыханием, заставляя Чимина вздрагивать. Зубы чуть сжали кожу на ключице, и омега выгнулся со стоном, чувствуя, как волны удовольствия разливаются по телу. Одна рука альфы прижимала Чимина к стене, другая скользнула между его бёдер. Обхватив его возбуждение пальцами и неспеша поглаживал. Чимин ахнул на ласку, чувствуя, как всё внутри сжимается от предвкушения. — Нет… — выдохнул омега, но это был не протест, у него просто не хватало воздуха, голос сорвался на шепот. В то время как одна рука альфы продолжала скользить по его члену, другая впилась пальцами в бёдра омеги, там, где кожа была особенно тонкой и чувствительной. Чимин вплёл пальцы в мокрые волосы альфы, чувствуя, как дрожь пронизывает его до костей, а по щекам текут слезы переполняющих эмоций. — Ты… такой прекрасный… — выдохнул Юнги тихо, почти с отчаянием, и его голос дрожал. Юнги сильнее прижал Чимина к стене, отпустил его возбуждение, приподнял его немного и задвигал бедрами. При каждом толчке твёрдое возбуждение альфы находило его промежность через воду. Чимин закинул голову назад, и глухие стоны сорвались с его губ, эхом раскатываясь по пещере. Внезапно Юнги развернул его и прижал спиной к своей груди. Его руки схватили Чимина — одна железной хваткой сомкнулась на талии, вжимая его в себя так, что перехватывало дыхание, а другая опустилась ниже живота, прикрыв ладонью пульсирующее возбуждение. — Чувствуешь? — прошептал Юнги в самое ухо, хриплым голосом. И его бёдра снова пришли в движение. Горячий член альфы скользил между ягодиц Чимина, раздвигая их, касаясь самого сокровенного, но не проникая внутрь. Только трение. Только жар. Только сводящее с ума желание, от которого у Чимина темнело в глазах. Рука Юнги в такт этим толчкам скользила по члену Чимина — настойчиво, властно, но с пронзительной, почти болезненной нежностью. Их движения слились воедино — порывистые, влажные, неистовые. Чимин задыхался, мир перед глазами плыл. А в ушах стоял гул от собственных хриплых стонов. Каждое прикосновение, каждый толчок сопровождался пробегающими по коже мурашками. — Я… не… могу… — простонал Чимин, чувствуя, как теряет контроль, как нарастает волна где-то глубоко внутри. Юнги впился губами в его ключицу — не кусая до крови, но с такой силой, будто хотел впечататься в омегу. Он понимал, что завтра Чимин проснется с этим клеймом, понимал, что это выдаст их обоих, но в этот момент дикий зверь внутри него торжествовал, празднуя победу над навязанным благородством. Боль и наслаждение взорвались внутри Чимина ослепляющей вспышкой. Его тело выгнулось, а из губ сорвался немой крик. Из-за спины раздался низкий, звериный рык альфы, и горячая влага пролилась меж его ягодиц, оставив после себя дрожь и горькое чувство пустоты. Сознание возвращалось обрывками. Первым пришло осознание боли на ключице. Чимин приподнял руку и нащупал пухлое воспаление. Всего лишь засос. Но такой явный, такой унизительный. Фиолетовый след, который будет напоминать об этой ночи неделями. Тихий, прерывистый вздох застрял у него в горле — клубок из облегчения и накатывающего ужаса. — Нет… — вырвалось у Чимина, и голос сорвался на шёпот, полный отчаяния. — Не должно было этого быть… Резко вырвавшись из ослабевших объятий, он выскочил из воды, спотыкаясь о скользкие камни. Пальцы дрожали, с трудом натягивая мокрую одежду на липкую от воды кожу. Чимин чувствовал на себе тяжёлый, испепеляющий взгляд альфы, но не оборачивался — не мог вынести того, что увидит. Юнги не пытался его остановить. Он стоял неподвижно, сжав кулаки так, что костяшки побелели, и смотрел, как Чимин бежит к выходу. Тихий, надломленный стон вырвался из его груди, когда силуэт омеги скрылся в темноте. Когда вокруг не осталось никого, кроме эха, Юнги с силой ударил кулаком по воде, поднимая фонтаны брызг. — Чёрт! — его рык эхом раскатился по пещере. — Чёрт! Он бил по воде снова и снова, пока боль в костяшках не стала острее боли в груди. Это была злость — не на Чимина, никогда на него. А на себя. На свою слабость. На то, что сорвался и оставил на его коже этот дикий, звериный след. На то, что теперь Чимин будет неделями скрывать под одеждой свидетельство его потери контроля. На то, что теперь ему придётся видеть в его глазах не доверие, а ужас. Он замер в пустой пещере, задыхаясь. С его рук стекала вода, смешанная с запахом Чимина — сладким, сводящим с ума. Этот запах, о котором он мечтал, теперь казался ему обвинительным приговором. Он не просто коснулся его — он разрушил ту хрупкую дистанцию, которую Чимин так отчаянно пытался сохранить. Юнги понимал: завтра в глазах Чимина при встречи с ним будет только ужас. И этот страх, поселившийся в самом дорогом взгляде, станет для него худшим из изгнаний.

***

Чимин не помнил, как добежал до дома. В памяти смазанными пятнами промелькнули тусклые огоньки свечей в окнах соседних домов, темные заснеженные кроны деревьев и резкий скрип обледеневшей калитки. Он ворвался в свою комнату, захлопнул дверь, закрыл на засов и прислонился к ней спиной. Дыхание вырывалось из груди рваными облачками пара, сердце колотилось где-то в горле, отчаянно выстукивая ритм паники. Всё тело била крупная, болезненная дрожь. Мокрая одежда во время бега стала ледяной, а кожа, еще хранившая жар чужих рук, теперь горела от резкого, колючего холода. Он чувствовал себя так, словно его вышвырнули из огня прямиком в сугроб. С трудом стянув с себя промерзшие вещи, Чимин подошел к небольшому зеркалу. В слабом лунном свете, пробивавшемся сквозь иней на стекле, он увидел его. Пятно на ключице. Темное, воспаленное, оно казалось на его бледной коже клеймом. Чимин коснулся его кончиками пальцев и тут же отдернул руку, словно обжегся. Это не просто след. Это было свидетельство того, что они переступили черту. И что теперь, куда бы он ни пошел, запах бергамота будет преследовать его, напоминая о каждой секунде, проведенной в руках альфы. Возможно ему и удастся скрыть его под одеждой, но Чимин ведь знал, что на его коже есть пятно. Он провел ладонью по щекам — они горели огнем. Пальцы дрожащими кончиками коснулись ключицы, где пылала невидимая, но отчетливо ощутимая метка. Временная. Всего лишь временная, однако сам факт её существования сводил с ума. Каждое прикосновение, каждый шероховатый шепот, каждый поцелуй — всё это было выжжено на его коже, в его памяти, в самых потаенных уголках его тела. Но вместо сладкой истомы, о которой он когда-то украдкой мечтал, его переполняла удушающая паника. «Он поставил метку… — стучало в висках. — Временную, но всё же… Боже, он мог взять меня прямо там, и я… я отвечал ему. Я хотел этого всем своим существом. Что теперь будет? Что я наделал?» Внезапный стук в дверь, резкий и настойчивый, заставил его вздрогнуть и отпрянуть, словно от удара током — Чимин? Ты там? — это был голос Тэхёна, пробивающийся сквозь массив дерева. — Я слышал, как ты ворвался, как ураган. Ты же хотел остаться в гроте на ночь, что случилось? Открой. Сердце Чимина упало. Он не хотел никого видеть. Ему было стыдно, страшно, он чувствовал себя абсолютно оголенным. Но сила привычки и глубокая потребность в поддержке заставили его с трудом, будто налитыми свинцом руками, отодвинуть засов. Дверь открылась, и в проеме возник Тэхён. Его взгляд, сначала спокойный и вопросительный, за долю секунды изменился. Он скользнул по раскрасневшемуся, заплаканному лицу Чимина, остановился на его алых, припухших от поцелуев губах, и, наконец, застыл на его шее, будто пытаясь разглядеть невидимый отпечаток. Глаза Тэхёна округлились от изумления. От Чимина исходил густой, пьянящий шлейф — терпкого бергамота, свойственного Юнги, и что-то еще… что-то дикое, сладкое и мускусное, запах возбуждения и секса, настолько явственный, что его невозможно было игнорировать. — Ого… — прошептал Тэхён. — Вот это … Это все… Юнги? Чимин лишь беззвучно кивнул, впиваясь ногтями в ладони, чтобы остановить дрожь. Слов не было. Из горла вырвалось рыдание — горловое, надрывное, — а по лицу потекли слезы, которых он так стыдился. Он снова почувствовал себя маленьким и беспомощным. Тэхён, не теряя ни секунды, закрыл за собой дверь и мягко, но настойчиво подвел его к кровати и усадил на край, сам присев рядом. Укутал дрожащего друга в одеяло. — Эй, эй, успокойся. Дыши, — голос Тэхёна звучал тихо, но твёрдо. — Глубоко. Слушай меня. Что случилось? Он тебя… — Тэхён запнулся, подбирая слово. — …силой? — Нет! — выдохнул Чимин, яростно вытирая лицо. — Нет, я… я сам… это я ответил. Но я не хотел! Вернее… в тот момент хотел. А теперь… теперь боюсь! Что Юнги теперь обо мне подумает? Что я… что я легкодоступный? — Так, стоп, давай сначала и по порядку, — Тэхён положил руку ему на плечо, успокаивающе. — Я ничего не понимаю. С самого начала Чимин. Чимин начал. Его рассказ был сбивчивым, прерывистым, он путался в словах и возвращался назад несколько раз. — Я добежал до грота, мне нужно было остаться одному… всё обдумать. Я когда увидел Юнги рядом с Хеджином, там на поляне, мне стало …. Ну понимаешь… А в гроте было тихо и пусто. Я решил искупаться, смыть с себя всё… сегодняшний день. Разделся и зашёл в воду. Она была тёплой… почти горячей. Я нырнул, пытаясь уйти от своих мыслей, хоть на секунду исчезнуть… — Он замолкает, его пальцы бессознательно сжимают край одеяла. — А когда вынырнул… Юнги был там. Стоял по пояс в воде, совсем рядом. Смотрел на меня удивленно. Его глаза, он смотрел не так… Я понял, что этот бергамот, который я чувствовал… это был он. Юнги бывал там часто. — И что потом? — мягко подталкивает Тэхён. — Потом… Я почувствовал, как его запах стал густым, тяжёлым… сладким. Он двинулся ко мне. Я отступил, ударился спиной о камень… а он уже был передо мной. Горячий как огонь. И всё… всё понеслось с такой скоростью… — Чимин закрывает лицо руками, его плечи вздрагивают. — Поцелуй был… не таким, как в моих фантазиях. Он был грубым. Голодным. Я пытался оттолкнуть его, но моё собственное тело… оно предало меня. Откликнулось. Я отвечал ему с той же дикостью. А потом… потом он оставил метку. Временную, но… Это было одновременно больно и… Боже, так хорошо, что я не мог думать ни о чём другом. Чимин смотрит на Тэхёна глазами, полными стыда и ужаса. А тот молчал и не перебивал его. — И я не сопротивлялся, Тэхён! Я отвечал, я тянул его за волосы, я… я стонал. А в конце я … — Чимин прикрыл глаза руками. — Юнги мог взять меня там, а я не был бы против, но он не сделал этого, только временную метку… он мог поставить настоящую, но не стал. Он сдержался, даже в таком состоянии. Но этот взгляд… он был как клеймо. И тогда я сбежал. Просто выскочил из воды и побежал, не оглядываясь. — Так… погоди, — Тэхён поднял руку, останавливая его поток слов. Помолчал, собирая в голове услышанное. — То есть… ты хотел. Тебе понравилось. Ты откликался. А теперь пугают не сами ощущения, а то, что будет после? — Он посмотрел на меня в конце… — Чимин сглотнул, и его голос предательски дрогнул. — В его глазах было столько… не обладания даже. Зверя. Первобытной силы. Меня это раздавило, Тэхён. Я испугался силы его желания. И силы своего ответа. И я просто… сбежал. Как трус. Оставил его там одного. — Слушай, — Тэхён крепко взял его за руки, согревая своими ладонями ледяные пальцы, и не отпускал, пока их взгляды не встретились. — Юнги — не монстр. Да, он альфа до мозга костей. И да, сейчас он, наверное, не в себе, опьянён твоим ответом. Но он ничего не возьмёт силой. Никогда. Ты же его знаешь. Будь у него такие намерения — были бы сотни возможностей. Он годами держал оборону. И только с тобой… только из-за тебя эта оборона рухнула. — Но что мне теперь делать? — голос Чимина звучал беззащитно, как у ребенка. — Как мне смотреть ему в глаза? Что он обо мне подумает? — А что хочешь ты? — ещё тише переспросил Тэхён, и его взгляд, пронизывающий, стал мягким. — Забудь на минуту про Юнги. Забудь про альфу, про долг, про «должен» и «не должен». Выбрось из головы правила и страх. Чего хочешь ты? Только ты. Никто, кроме тебя. Чимин закрыл глаза, пытаясь заглушить внутреннюю панику. Он старался прислушаться к себе. Перед ним снова всплыло лицо Юнги — не искажённое страстью и ужасом в конце, а другое. То, каким он был в самую сокровенную секунду близости. Не подавляющее, а… прекрасное. Прекрасное своей силой и тотальной самоотдачей. Он вспомнил тепло больших рук на своей талии — они не сжимали, а притягивали, будто что-то бесценное. Вспомнил вкус его губ — властный и умоляющий одновременно. И ту волну жара, что смела все границы. — Я не знаю… — честно выдохнул наконец Чимин. Страх был единственным, что он чётко осознавал; всё остальное терялось в его гуле его мыслей. — Хочу, чтобы он снова поцеловал меня… но не так, как в гроте. Как в моих фантазиях. А я боюсь… что теперь всё будет иначе. Тэхён медленно покачал головой, и в его глазах мелькнула тёплая, понимающая улыбка. — Всё уже изменилось, Чимин, — произнёс он тихо. — Момент, когда ты откликнулся на его поцелуй, перевернул всё. Ты уже не можешь притворяться, что ничего не было. Осталось только одно — разобраться. Не убегать. Не прятаться. Посмотреть в глаза. И ему, и собственному отражению. — Тэхён снова похлопал Чимина по плечу. — И поверь мне, что бы Юнги ни чувствовал, сейчас он ждёт не испуганного мальчика. Он ждёт тебя. Настоящего. Со всеми твоими противоречиями. Тэхён поднялся и направился к двери. На пороге обернулся: — А фантазии всё-таки были? — бросил он с ухмылкой и тут же увернулся от летящей в него подушки. Когда Тэхён закрыл за собой дверь, Чимин долго сидел в темноте, прислушиваясь к тишине дома. Он медленно стянул одеяло и лёг, подтягивая колени к подбородку. Запах бергамота всё ещё был здесь — в его волосах, на кончиках пальцев. Чимин закрыл глаза и, преодолев страх, впервые не стал отгонять этот запах. Напротив, он вдохнул его глубже, позволив Юнги остаться здесь — незримым, но ощутимым. И уже не себе, а темноте прошептал: — Что же мы наделали… Сон пришёл не сразу. А когда пришёл — в нём снова было озеро. И золотые глаза. На этот раз — не пугающие.