Ангелы не умирают

Воздух в «Дырявом Котле» был густой, осязаемой взвесью. В ней плавали пыль, поднятая с полуторавековых половиц, испарения дешевого виски — и сигаретный дым, въевшийся в дерево стен за долгие годы. Свет от тусклых магических шаров едва пробивался сквозь эту муть. Холли сидела в самом дальнем углу, в нише, где тени сгущались особенно плотно. Её столик был испещрен памятью о тех, кто приходил сюда до неё. Пальцем, на котором облезал чёрный лак, механически водила по выщербленной столешнице, ощущая под подушечкой шершавые границы вырезанных когда-то инициалов. «R.A.B.». Кто это был? Романтик? Предатель? Жертва? Теперь это была просто зарубка на дереве, такая же, как шрамы на душах всех, кто ютился здесь по вечерам. В пальцах догорала сигарета. Длинный пепельный стержень извивался, как серая гусеница, и наконец рухнул себе на смерть, рассыпавшись на столе серой пылью. Она не замечала. Вкус табака был единственным, что она могла различить, единственным якорем в этом оцепенении, в котором пребывала с тех пор, как… просто с тех пор. Где-то рядом, за спиной, послышался приглушенный смех, звон стекла. Но это был не тот, весёлый и беспечный смех, что звучал здесь до войны. Это был хриплый, короткий звук, больше похожий на лай. А потом — грохот. Резкий, деревянный, с примесью бренчания. Кто-то уронил стакан. — Ещё! Голос прозвучал негромко, но прорезал гул паба, как нож. Он был низким, хриплым, будто его владелец долго и безрезультатно кричал, и теперь голосовые связки отказывались служить. В нём была не просьба, не требование, а констатация факта: жидкость в стакане закончилась, и этот факт необходимо исправить. Девушка медленно подняла глаза от стола. В паре метров, за соседним столиком, сидел парень. Она узнала его сразу — по рыжему хвосту, по рваному шраму вместо уха, по тому, как он был сгорблен, будто пытался спрятаться от всего мира. Джордж Уизли. Один из тех, кто выжил. Но больше всего пугали глаза. Они смотрели внутрь себя, на какой-то внутренний горизонт, где до сих пор бушевала буря. Остальное было неважно. Бармен, старый, молчаливый сквиб, которому было плевать на магические трагедии, поставил перед Джорджем новый стакан, полный до краев темно-золотистой жидкости. Парень протянул руку. Пальцы — длинные, рабочие, с заусеницами и следами сажи — дрогнули с едва заметным, но предательским трепетом. Он промахнулся, едва не опрокинув стакан, лишь обжег кончики палец о влажное стекло. Он сжал кулак, словно ругая себя за эту слабость, и снова потянулся, но движение было ещё более неуверенным. Холли не думала. Тело среагировало само, движимое чем-то необъяснимым, чем вежливость или сочувствие. Это было узнавание. Она наклонилась вперёд, собственная тень упала на стол, и легким, точным движением поправила стакан, пододвинув его ровно настолько, чтобы пальцы могли легко ухватиться за холодную поверхность. Их кожи едва коснулись. Миг, меньше секунды. Её палец, холодный от ночного воздуха, встретился с его пальцем, обжигающе горячим от стыда и напряжения. Искра статического разряда, пробежало между ними. Он замер. Медленно, очень медленно, его пустой взгляд оторвался от стены и поднялся на девушку. Казалось, ему потребовалось огромное усилие, чтобы сфокусироваться. Он увидел её: темные волосы, заплетенные в две небрежные косы, слишком большую для неё кожаную куртку, глаза с темными кругами под ними, в которых читалась точно такая же усталость. Взгляд рыжего был тяжелым, вопрошающим. — Ты тоже не можешь? — она кивнула на его палочку, небрежно брошенную на столе. Он замер. Посмотрел на неё — впервые по-настоящему. Долго. Потом перевел взгляд на свои пустые руки и выдохнул одно слово: — Фред, — он выдохнул это имя, как заклинание. Этого было достаточно. — Да, — ответила она. Ей не нужно было говорить больше. Она не уточняла, что у той свои призраки, свои демоны, свои пустые комнаты, из которых ушло счастье. Он и так это видел. Не говоря больше ни слова, он поднялся, взял свой стакан и пересел за стол. Дерево скрипнуло под его весом. Они сидели друг напротив друга, два островка тишины в шумном, дымном море, разделенные общим пониманием, что их личные бури говорят на одном языке. Они не говорили о войне. О Битве за Хогвартс, о Пожирателях, о Поттере. Эти слова были табу, они висели в воздухе невысказанными, создавая свое собственное, давящее молчание. Вместо этого они пили. Виски обжигал горло, но это был хороший ожог, чувственный, отвлекающий от внутреннего холода. — Ты здесь часто? — спросил он наконец, на третьем или может четвертом стакане. Его голос потерял часть своей хрипоты, смазанный алкоголем. Холли поводила пальцем по ободку своего стакана, собирая капли. — Когда не могу уснуть, — ответила она просто. — А я не могу уснуть почти никогда. — Я тоже, — он откинулся на спинку стула, и дерево жалобно затрещало. Молчание снова окутало их, но на этот раз оно было менее неловким, более общим. Она достала из пачки смятую сигарету, зажала между губами и чиркнула зажигалкой. Пламя осветило лицо на мгновение, показав усталость в уголках глаз. Потом она протянула пачку собеседнику. Он посмотрел на неё, затем молча взял одну. Он наклонился, и она поднесла горящий кончик своей сигареты. В этом жесте была странная, почти интимная близость. Он втянул дым глубоко в легкие, задержал его и выдохнул плотным серым облаком, которое слилось с дымом её сигареты. — Я пробовал вернуться в магазин, — сказал он внезапно, глядя на свое кольцо дыма, словно видя в нём призраки прошлого. — На днях. Дошёл до угла. Стоял там час. Не смог. — Почему? — спросила она, хотя уже знала ответ. — Он везде, — Джордж говорил тихо, почти шепотом. — В каждой трещинке на полу, в каждой пылинке, что летает в воздухе после полуденного солнца. В каждом смехе какого-нибудь глупого первокурсника, который заходит за шоколадными жабами или блевательными батончиками. Я слышу его эхо в каждом углу. Он вдохнул в это место половину своей души. Буквально. И теперь эта половина смотрит на меня с каждой полки,— он замолчал, снова затянулся. — Не смог переступить порог. Она поняла. Ей не нужно было объяснять, что такое быть преследуемым призраком не человека, а памяти, атмосферы, самого места. — А ты? — спросил он, переведя на неё свой тяжелый взгляд. — Что ты пыталась сделать? Холли усмехнулась, но в звуке не было веселья. — Пыталась уехать. Взяла сумку, села на поезд до Ливерпуля. Хотела увидеть океан. Думала, он смоет всё, — она потянула виски. — Прожила в дешёвом мотеле у пирса неделю. Смотрела на воду. Она была серой и холодной. И каждый день в шелесте волн, в криках чаек я слышала… другое. Вернулась через неделю. Первым делом пришла сюда. Он усмехнулся. Это был короткий, сухой, безрадостный звук. — Блять, — выдохнул он, и в этом слове была вся горечь, всё разочарование, вся обреченность, которую они оба чувствовали. — Да, — согласилась она, и впервые за долгое время её губы тронуло что-то, отдаленно напоминающее улыбку. Улыбку понимания. Они вышли вместе, когда бармен начал агрессивно вытирать стойку, намекая на закрытие. Ночь на улице была холодной и влажной, осенний лондонский туман окутывал всё, приглушая звуки и делая огни фонарей размытыми и призрачными. Холли перехватила полы своей куртки и скрестила руки на груди. Она дрожала — не от температуры, а от той внутренней дрожи, что всегда приходила, когда алкогольное тепло начинало рассеиваться, обнажая вечный холод внутри. — Ты куда? — спросил он, стоя рядом на пустынном тротуаре. Дыхание превращалось в маленькое облачко пара. — Не знаю, — честно ответила она, глядя в туманную мглу. — Обратно не хочется. Идти некуда. Он посмотрел на неё. Не сквозь, как раньше в баре, а именно на неё. При тусклом свете уличного фонаря его глаза казались темнее, в них читалась та же потерянность. Он шагнул ближе, сократив расстояние между ними. Дым от его последней сигареты все еще сладко горчил в воздухе, смешиваясь с запахом его кожи — виски, древесины и чего-то неуловимого, чисто мужского. Он поднял руку — медленно, осторожно, давая ей время отстраниться, отпрянуть, отказаться. Но она не двигалась, завороженная этим моментом. Пальцы, теплые и шершавые, коснулись девичьей щеки, провели по коже, смахнув воображаемую прядь волос, а может быть, след былого пепла. — Ты вся в дыму, — прошептал он, и его голос звучал хрипло и тихо. — Ты тоже, — ответила она, и собственный голос показался ей чужим. Он наклонился. Медленно, давая ей последний шанс сбежать. Но она потянулась ему навстречу. Их губы встретились. Поцелуй был не нежным, а жадным, отчаянным. Горьким от виски, едким от сигарет, соленым от слёз, что осталась на губах от ночного воздуха. Это был поцелуй не влюбленных, а утопающих, хватающихся друг за друга в бушующем море. Его руки вцепились в волосы, распуская небрежные косы, её пальцы впились в грубую ткань его куртки, сминая её, пытаясь найти под ней что-то твердое, реальное, за что можно держаться. В этот миг, в этом грубом, отчаянном соединении, она забыла. Забыла, что не может вызвать патронус. Забыла, что внутри неё пустота. На мгновение эта пустота была заполнена не светом, а жаром, не надеждой, а чистым, животным ощущением жизни. Они решили пойти к нему. Его квартира над «Вредилками» была полупустой, как склеп после ограбления. В прихожей валялась пара разбросанных ботинок, на вешалке висел одинокий плащ. Он не включил свет, и они двигались на ощупь, в серебристом свете луны, что пробивалась сквозь немытое окно. В гостиной пахло пылью, одиночеством и всё тем же дымом. Тень от какой-то неразобранной коробки с игрушками громоздилась в углу, как спящее чудовище. Они даже не попытались сделать вид, что здесь есть что-то, кроме необходимости. Она прижала его к стене в коридоре, холодные ладони вжались в осунувшиеся скулы. Губы снова приникли к чужим губам, кусая до металлического привкуса крови — через боль пробивалось тупое эхо чувства. В ответ низкий стон вырвался из груди. Пальцы с лихорадочной поспешностью рвали пуговицы, ворошили ткань — будто под кожей и костью скрывалось лекарство от всей боли. Они рухнули в спальню, спотыкаясь о порог. Смятые простыни леденили кожу. В мраке тела проступали бледными пятнами, испещренными шрамами видимыми и сокрытыми. Никаких нежных ласк. Лишь жгучая, неистовая потребность заткнуть пустоту, залить ею кричащую тишину. Когда он вошел, стон вырвался сам — не от удовольствия, а от облегчения. Наконец-то что-то реальное, осязаемое, якорь в бушующем океане сознания. Его хватка сдавила ребра, заставив хрустнуть хрящи. Завтра на бледной коже проступят сине-фиолетовые отметины. Доказательство. Доказательство того, что все это было по-настоящему. Ритм стал глубже, медленнее, будто сама плоть искала не освобождения, а взаимного уничтожения. Взгляд утонул во взгляде — бездонном, тонущем в боли. Пальцы впились в влажную кожу спины, пригвоздив к реальности, не давая сорваться в небытие. Внезапная дрожь пробежала по телу, не волна наслаждения, а судорожный выдох, выворачивающий душу. Губы прижались к его плечу, заглушая рыдающий стон. Ответная судорога, тихий, надорванный звук. И затем — полное опустошение, тяжелое и безмолвное. Он рухнул на спину, рука все еще сковывала талию. Дыхание выравнивалось, возвращая в холодную комнату, в холодные простыни. Вместо тепла — липкая пустота, острее прежней. Парень потянулся к прикроватной тумбочке, достал пачку сигарет. Щелчок зажигалки осветил его профиль на мгновение — напряженная линия челюсти, опущенные ресницы. Он закурил и передал сигарету ей. Они курили молча, наблюдая, как дымные кольца уплывают в темноту, растворяясь в лунном свете, не говоря ни слова. Слова были бы лишними, они всё уже сказали своими телами. Утро было безжалостным. Резкий, холодный свет сентября пробивался сквозь щели в шторах, падая на лицо Холли ровными, режущими лезвиями. Сознание ещё цеплялось за обрывки сна, но тело уже подавало сигналы тревоги: запах чужого мыла на наволочке, жесткость матраса, непривычная пустота в собственной памяти. Тепло другого тела рядом казалось чужеродным грузом. Потолок над головой был чужим. Длинная, зигзагообразная трещина расходилась от светильника, как шрам на бледной коже. Воздух стоял густой, спёртый — сладковатый запах табака впивался в более тяжелые, животные следы вчерашней ночи. Поворот головы вызвал скрип пружины. На соседней подушке лежали растрепанные рыжие волосы. Лицо скрывала тень, но линия плеча, старый шрам на смуглой шее под ухом проступали теперь как детали чужого, но узнанного ландшафта. Джордж. Резкое движение, чтобы сесть, заставило простыню соскользнуть. Холодный воздух обжёг кожу мурашками. Шевеление разбудило соседа. Рука потянулась, наткнулась на пустоту, замерла. Приоткрытый глаз поймал Холли. Во взгляде читалась не внезапность, а глубокая, укоренившаяся усталость, будто этот рассвет был неизбежным финалом. — ...Утро, — прохрипел он, и голос был грубым от сна и вчерашних сигарет. — Да, — ответила она, и ее собственный голос звучал так же. Пауза повисла между ними, тяжелая и многословная в своем молчании. Он перевел взгляд на прикроватную тумбочку, потянулся и достал пачку. Щелчок зажигалки прозвучал оглушительно громко в тишине комнаты. Он закурил, глубоко затянулся и только потом, словно вспомнив о правилах приличия, которых между ними не существовало, молча протянул сигарету ей. Она взяла ее, их пальцы снова ненадолго встретились. Кожа его была теплой. Она сделала затяжку, чувствуя, как дым обжигает лёгкие, возвращая хоть какое-то подобие ощущения реальности. — Ты голоден? — спросила она, потому что нужно было сказать что-то обыденное, что могло бы заземлить этот сюрреалистичный момент. Он покачал головой, выпуская дым к потолку с трещиной. — Нет. — Я тоже, — сказала она, и это была правда. Еда была для живых, для тех, у кого был аппетит к жизни. У них его не было. Они не были влюблены. Не было ни нежности, ни обещаний, ни глупых улыбок. Было только молчаливое, обоюдное понимание двух сломанных людей, нашедших на мгновение друг в друге тихую гавань от собственных штормов. Они признали друг в друге одинаковую пустоту, и в этом признании было больше близости, чем в иных страстных признаниях. Они были двумя одинокими островами в одном и том же бурном океане, и на миг мост между ними позволил им забыть, что они тонут. Три дня. Семьдесят два часа, которые растянулись в бесформенную, дымную вечность. «Дырявый Котёл» на этот раз казался слишком ярким, слишком шумным. Холли сидела за своим столиком, в своей нише, но ощущала себя незащищенной. Пальцы, нервные и холодные, безостановочно разминали смятый, засаленный край старого меню. Чернила, выведенные когда-то чьей-то старательной рукой, расплылись от давно пролитого эля, превратив названия коктейлей в сине-фиолетовые абстракции. Она смотрела на эту кляксу, пытаясь разглядеть в ней хоть какой-то смысл. Она не признавалась себе, что ждёт. Она просто была здесь, потому что её комната стала слишком тесной, а стены — слишком громкими. Ровно в одиннадцать дверь паба скрипнула, впустив клубок холодного ночного воздуха и силуэт. Он появился на пороге, замер на мгновение, давая глазам привыкнуть к полумраку. И затем его взгляд, острый и цепкий, даже сквозь алкогольную пелену, мгновенно нашёл её в углу. Не блуждал по залу, не скользил по стойке — именно нашёл, будто между ними уже была натянута невидимая нить, маяк, ведущий его через любое море. Он шел к ее столу уверенно, не спрашивая разрешения, не ища одобрения. Это было странно, вызывающе и — правильно. Так и должно было быть. — Ты пришла, — произнес он, голос был низким, лишенным удивления. Он сбросил на свободный стул потрепанный дождевик, пахнущий влажным асфальтом. — Ты ждал? — спросила она, и в голосе прозвучал вызов, слабая попытка взять под контроль ситуацию, которую она уже чувствовала выходящей из-под контроля. — Нет, — ответил слишком быстро, отводя взгляд. Ложь. Она увидела её в мельчайшей дрожи его пальцев, когда он поймал взгляд бармена и молча показал два пальца, указав сначала на себя, потом на спутницу. Двойной виски ему. Огненный — ей. У них уже было «обычное». Всего за одну встречу оно успело родиться. Они пили молча. Дым от её сигареты клубился между ними плотной, полупрозрачной завесой, рисуя в воздухе мимолетные узоры, которые никто не видел. Она наблюдала, как он смотрит куда-то сквозь столешницу, в какой-то свой внутренний ад. — Сегодня снилось, что он смеётся, — голос прозвучал внезапно, глухо, будто из глубокого колодца. Он не смотрел на нее. — Не во сне, а по-настоящему. Так, что живот сводило. Проснулся — и полчаса не мог понять, где я. Кто я. Её рука, держащая стакан, сама, без осознанного приказа, потянулась через стол. Холодные, почти ледяные пальцы легли на его запястье, на теплую кожу, под которой прощупывался ровный, навязчивый ритм пульса. Он вздрогнул от прикосновения, но не отдёрнул руку. — У меня иногда звонит телефон, — выдохнула она, сама удивляясь, что говорит об этом. — Старый, маггловский, на диске. Он должен был давно отключиться. Но он звонит. Я поднимаю трубку, а там... — Тишина, — закончил он за неё, и голос был безжалостно мягким. — Да, — прошептала она. — Просто тишина. Он медленно развернул её руку, лежащую на его запястье, ладонью кверху. Большой палец, шершавый и теплый, провел по линии жизни на ее ладони — жест неожиданно нежный, изучающий, будто он пытался прочитать историю новой собеседницы, не задавая вопросов. — Пойдём, — сказал он тихо, но твердо. Она лишь кивнула. Они шли по спящему Лондону без направления, плечом к плечу, их шаги отдавались эхом в узких переулках. Фонари бросали на мостовую рваные полосы света, и тени от них ложились так же неровно, как шрамы на их душах. Было холодно, и их дыхание превращалось в седые облачка, которые сливались в одно. — Здесь был пролом, — внезапно сказал он, остановившись и указывая подбородком на ничем не примечательную кирпичную стену какого-то старого склада. — От взрыва. Какого-то темного артефакта. Мы с Фредом пришли наутро — всё было в розовой пыли. Буквально всё. Как будто гигантская машина для производства сахарной ваты взорвалась. Она посмотрела на стену, пытаясь увидеть прошлое сквозь настоящее. Она представила их — молодых, дерзких, целых, с одинаковыми озорными ухмылками, обследующих место чужого несчастья с любопытством изобретателей. — Ты смеялся? — спросила она. — Как ненормальный, — ответил он, и губы дрогнули, сложившись в нечто, отдаленно напоминающее улыбку. Это было ново, хрупко и невероятно красиво. Она поймала себя на мысли, что хочет прикоснуться к этому выражению, запечатлеть его, сохранить, как реликвию. Вместо этого она закурила, чтобы чем-то занять дрожащие руки. — Мне снится поле, — сказала она, передавая ему сигарету. — Бесконечное поле клевера. И кто-то зовёт меня... голос знакомый, но я никогда не могу разглядеть лицо. Никогда. Он вдруг резко остановился, схватил за локоть и прижал к холодной кирпичной стене — не для поцелуя, не в порыве страсти, а чтобы встряхнуть, чтобы вернуть в настоящий момент. — Смотри, — прошептал он, указывая взглядом вверх. Над острыми углами крыш, на фоне угольно-черного, беззвездного неба пролетала сова. Не почтовая, с казенной бандеролью на лапке, а дикая, величественная хищница. Полет был бесшумным и мощным. Они следили за ней, затаив дыхание, пока темный силуэт не растворился в ночи, не стал частью тьмы. — Хороший знак, — пробормотал он, всё ещё глядя в небо. — Для кого? — спросила она, и голос прозвучал сипло. — Для нас, — сказал он просто, и снова взял девушку за руку, чтобы вести за собой.

***

Его квартира. На этот раз он щёлкнул выключателем, и комната озарилась тусклым, желтоватым светом от лампы под абажуром, испещренным паутиной трещин, словно застывшими молниями. Свет был милосердным, он скрадывал острые углы пустоты, но не мог скрыть её вполне. Взгляд девушки упал на небольшую, изящную шкатулку из темного дерева, стоявшую на полке среди разного хлама. Рука сама потянулась к ней, движимая любопытством. — Не трогай это, — голос прозвучал резко, почти по-звериному, заставив ту вздрогнуть. Она отдернула пальцы, как от огня, но обиды не почувствовала — она увидела, как мгновенно напряглись плечи, как спина выпрямилась в струну. — Его? — тихо уточнила она. — Да, — он выдохнул, и напряжение немного спало. — Там... обломки. От одного из наших первых изделий. Он всегда его хранил. Вместо того чтобы идти в спальню, они опустились на пол, спиной к старому дивану, затянутому потертой тканью. Он достал из груды книг бутылку виски, почти полную, и открутил крышку без церемоний. Они пили прямо из горлышка, передавая друг другу. — Расскажи про него что-нибудь... не геройское, — попросила она, чувствуя, как алкоголь разливается по венам приятным теплом. — Что-то обычное. Смешное. Джордж замер, и по его лицу пробежала тень — не боли, а скорее острой, внезапной памяти. Потом он рассмеялся. Это был не его обычный, сдержанный смех последних лет, а тот самый старый, громкий, раскатистый хохот, который всегда был их с Фредом общим оружием против всего скучного и мрачного в мире. Звук был таким неожиданным, что Холли вздрогнула. — А, ну да… — сказал он, всё ещё улыбаясь, и в его глазах, наконец, появился не призрачный, а настоящий огонёк. — Помню, однажды на кухне в Норе был полный разгром. Фред… — голос Джорджа дрогнул лишь на секунду, прежде чем продолжил с прежней энергией, — он тогда поклялся, что мамины пирожки с почками — это абсолютный провал. Она так разозлилась, что целую неделю кормила нас только ими. В отместку он подкинул парочку слизней в супницу, за что мы потом отдраивали плиту всю ночь. Джордж снова засмеялся, но теперь в его смехе слышалась вся та бесшабашность, с которой они прожили двадцать лет бок о бок. — Он тогда сказал, что эта вонь — наше лучшее прикрытие для побега, если мы снова решим подложить драконьего навоза под кровать Перси. Мол, он всё спишет на грибы. Смех стих, оставив после себя тёплую, чуть горьковатую тишину. Она рассмеялась вместе с ним, и это ощущение было таким же странным и новым, как его улыбка. И вдруг, движимая этим мимолетным островком легкости, она выдохнула, почти не думая: — Expecto Patronum. Ничего. Ни вспышки света, ни намека на форму. Только пустота, всасывающая этот смех, как черная дыра. Но на этот раз он не скривился, не помрачнел. Он просто взял у нее из рук бутылку, его пальцы ненадолго сомкнулись на ее пальцах. — За следующий раз, — сказал он тихо и поднес бутылку к губам. *** Она пришла к нему под проливным дождем, вся промокшая насквозь, с волосами, прилипшими к лицу, и с пустотой внутри, которая кричала громче любого звука. Она была зла — слепой, беспощадной злостью, направленной на весь мир, на себя, на него за то, что он был здесь, за то, что видел её такой. Она едва попала ключом в замочную скважину. Он дал ей свой ключ на третий день, молча, просто положил ей в ладонь. В прихожей она с силой тряхнула головой, разбрызгивая капли воды, и стала сдирать с себя мокрые ботинки, пошатываясь. Он вышел из гостиной, мятый свитер надетый наизнанку, в руке — какая-то шестеренка, которую он, видимо, чинил. — Ты пьяна, — констатировал он. Голос был плоским, без осуждения, просто как факт. Он видел, как ее зрачки расширены, а движения размашисты и неточны. — Немного, — буркнула она, пытаясь пройти мимо него в ванную. Он схватил ее за плечи, крепко, почти больно, заставив остановиться. — Что случилось, Холли? — Съебись, Джордж. — Что случилось? — Сегодня годовщина, — выпалила она, и эти слова прозвучали как плевок. — Чья? — спросил он, и пальцы слегка разжались. — Не твоя, — прошипела она, глядя на него с вызовом, желая задеть, причинить боль, разделить с кем-то свое отчаяние. Он отпустил её. Девушка увидела, как сжались его челюсти, как напряглись мышцы на скулах — но не от злости на неё. От чего-то другого. От понимания. От беспомощности. — Иди в душ. Смой с себя этот дождь. Я сделаю чай, — произнес он тихо и развернулся, уходя на кухню. Когда она вышла, завернувшись в его большой, потертый халат, пахнущий им и древесной стружкой, на журнальном столике в гостиной стоял стакан с чистой водой и аккуратно лежали две таблетки от головной боли. — Я не хочу чай... — начала она, всё ещё пытаясь сохранить остатки своей брони. — Не для этого, — перебил он, указывая взглядом на девичьи руки. Она посмотрела вниз. Её пальцы, лежащие на складках халата, мелко и предательски дрожали. С похмелья? С нервов? С горя? Неважно. Молча, покорившись, она взяла стакан, проглотила таблетки. Вода была прохладной и невероятно чистой на вкус. Он не стал спрашивать, чья годовщина. Он просто сидел рядом и смотрел в стену, давая ей пространство для её тихой бури. Она проснулась от движения. Он встал с кровати — резко, как по сигналу тревоги. В сером, предрассветном свете его силуэт казался напряженным. Обычно он спал долго и тяжело, почти до полудня, если удавалось. — Что? — прошептала она, голос сонный и хриплый. — Магазин, — ответил он, уже натягивая джинсы. — Сегодня. Она приподнялась на локте, протирая глаза. В его голосе была сталь, но также и тень паники. — Ты уверен? — спросила она. — Нет, — честно признался он, и она увидела, как предательски дрожат его пальцы, пытаясь застегнуть пуговицы на рубашке. Он делал это вторую попытку, не глядя на неё. — Подожди, — сказала она мягко. Она встала босиком, холодный пол пробежал мурашками по её коже. Подошла к нему, молча отстранила его дрожащие руки и сама аккуратно застегнула пуговицы, поправила воротник, смахнула несуществующую пылинку с плеча. — Теперь иди, — сказала она, глядя тому прямо в глаза. Он кивнул, коротко, резко, и ушел, не оглядываясь. Она осталась одна в его постели, еще теплой от их тел. Она курила его сигареты, одна за другой, и думала о том, как это странно и страшно — снова начать заботиться о ком-то. О ком-то, кто так же сломан, как ты сам. Это делало тебя уязвимым. Это давало миру новый крючок, чтобы зацепить и причинить боль.

***

Он стоял у порога магазина сорок минут. Просто стоял, сжимая в кармане ключ, который отказывался слушаться пальцев. Внутри, за пыльным стеклом, всё было как раньше — манекены в дурацких колпаках, коробки с «Блевательными батончиками», старая вывеска, которую они с Фредом красили в четыре руки. Потом он вспомнил, как Фред однажды сказал: «Если боишься зайти — просто падай внутрь. Так быстрее». Джордж закрыл глаза, толкнул дверь и вошел.

***

В полдень она услышала, как скрипит дверь. Он вернулся. В его рыжих волосах застряли клочья пыли и паутины, на тыльной стороне ладони краснела свежая царапина. Он пах старым деревом, пылью и потом. — Ну? — спросила она, сердце замерло в груди. — Там ещё пахнет им, — сказал он, и его голос был уставшим, но чистым. — Пылью, волшебством и... его духами. Все еще пахнет. — И? — она боялась дышать. — Это... не плохо, — выдохнул он, и в его глазах стояло что-то новое. Не радость. Не счастье. Но и не та всепоглощающая боль. Примирение? Ностальгия? — Это просто... есть. Она просто кивнула, понимая, что никакие слова здесь не нужны. Поздно вечером, когда Джордж уже спал глубоким, тяжелым сном человека, выигравшего небольшую битву, Холли встала у открытого окна. Ночной воздух холодил кожу. Впервые за долгое время она не пыталась ничего контролировать. Не пыталась заснуть, не пыталась заглушить мысли, не пыталась быть сильной. Она просто стояла, чувствуя за спиной его дыхание, и позволила себе — быть. — Expecto Patronum, — прошептала она, скорее для себя, чем для комнаты. На секунду, на одно короткое, потрясающее мгновение, в комнате мелькнул серебристый силуэт—изящная, быстрая лиса. Она пронеслась по комнате, и ее свет на миг осветил спящее лицо Джорджа. И в ту же секунду из угла комнаты, словно в ответ, возник другой свет — большой, мохнатый, неуклюжий и невероятно нежный серебристый орангутан. Он сидел, прислонившись к стене, и смотрел на лису спокойным, мудрым взглядом. Призраки их душ встретились на мгновение в тишине ночи, поздоровались и растаяли. Он уже мог его вызывать. Оказывается, уже мог.

***

Их отношения не были любовью. Это была взаимная анестезия, временная и ненадежная, как дым от сигареты в ветреный день. Они цеплялись друг за друга не из желания, а из отчаяния — два утопающих, которые вместо того чтобы спасти друг друга, рискуют утянуть на дно. Призраки их патронусов появились в ту ночь, а затем растворились, словно испугавшись собственной наглости. Неделю спустя Холли попробовала снова, стоя перед зеркалом в ванной его квартиры. Ничего. Только смутное ощущение чего-то серебристого на краю сознания, которое тут же ускользало, как только она пыталась сфокусироваться. Джордж больше не пытался. Он сказал, что видел своего — неуклюжего, мохнатого орангутана, сидящего в углу спальни той ночью. Этого было достаточно. Как будто факт его существования успокаивал больше, чем возможность вызывать того по желанию. Они существовали в подвешенном состоянии, в пространстве между его пыльной квартирой, ее безликой съемной комнатой и «Дырявым Котлом». Они спали, ели, курили, занимались сексом — не страстно, как в первую ночь, а с каким-то методичным, почти ритуальным отчаянием, как будто пытались физическим контактом доказать, что они всё ещё живы, всё ещё способны чувствовать что-то кроме пустоты. Однажды ночью, после того как они в молчании разделили бутылку дешевого вина, он вошел в нее медленно, почти нежно, лицом к лицу. Луна освещала его профиль, и она видела, как его глаза закрыты, губы плотно сжаты. Не в экстазе, а в концентрации. Она обвила его ногами вокруг спины, притягивая ближе, глубже, пытаясь слиться воедино, растворить границы. Холодные пальцы вплелись в ее пальцы, прижимая их к простыне по обе стороны от головы. Это было не соединение, а битва — тихая, отчаянная битва против внутреннего холода, который пробивался даже сквозь тепло их тел. Когда все закончилось, он не откатился на спину, как обычно. Он остался внутри неё, тяжелый и реальный, опустив лоб на плечо. Дыхание было горячим на её коже. — Я хожу в магазин каждый день, — прошептал он впадину шеи. — Открываю. Сижу на кассе. Иногда даже продаю что-то. — Это хорошо, — ответила она, проводя рукой по его мокрой от пота спине, ощущая под пальцами старые шрамы. — Это ад, — поправил он, и голос его дрогнул. — Потому что я делаю это не для себя. Я делаю это, чтобы было куда прийти вечером. Чтобы было что тебе рассказать. Она замерла. Его слова повисли в воздухе, тяжелые и неоспоримые. Они оба это делали. Жили не ради жизни, а ради вечернего отчета друг другу. «Сегодня я вышла на улицу и дошла до парка». «Сегодня я починил летающую модель „Громового болельщика“, которая десять лет пылилась». Их маленькие победы были не победами вовсе. Они были валютой, которую они обменивали, чтобы оправдать своё совместное существование. Холли почувствовала, как что-то холодное и твердое сформировалось у неё в груди. Это была не боль. Это было осознание.

***

На следующее утро она проснулась раньше него. Лежала и смотрела, как первый луч солнца падает на его рыжие ресницы, на расслабленную линию рта. Она любила его. Не так, как любят в романах. А так, как любят товарища — свирепо, отчаянно, с благодарностью за то, что он был рядом. Триггером стало письмо. Оно пришло в полдень, принесенное усталой совой, которая тут же уселась на спинку стула и задремала. Конверт был из Министерства магии, отдел восстановления после военных действий. Её вызвали на собеседование. Месяц назад она в порыве того, что ей тогда казалось слабостью, а теперь понимала — последним проблеском воли, ответила на их объявление о поиске архивных клерков. Теперь они звали её. Она сидела за его кухонным столом, сжимая в руках пергамент, и смотрела, как он возится с чайником, спина к ней, в одних джинсах. Он напевал что-то под нос. Ту самую дурацкую песенку про волшебных прыгунов, которую когда-то сочинил Фред. Он пел её всё чаще в последнее время. Сначала тихо, потом громче. Как будто память переставала быть раной и становилась просто памятью. И она поняла: он выздоравливает. Медленно, мучительно, с откатами в темные ночи, когда он будил её своим тихим плачем. Но он двигался. Магазин. Эта песенка. Патронус, который пришел, пусть и один раз. Он нашёл свою точку опоры. И эта точка опоры была в его прошлом, в памяти о брате, в наследии их общего безумия. А её точка опоры? Её точка опоры вот уже несколько месяцев сидела за этим столом, пила чай и курила, и слушала, как он напевает. Она стала его костылем. А он — единственным смыслом выходить из комнаты. Они заперли друг друга в клетке взаимного сострадания, и эта клетка была так же губительна, как одиночество. — Я пойду, — сказала она вслух, перекрывая звук его напева. Он обернулся, бровь вопросительно поползла вверх. — На собеседование? Конечно, пойдешь. Я тебя отвезу. У меня как раз сегодня… — Нет, Джордж. Я уйду. Чайник зашипел, выкипел. Он выключил огонь, медленно, слишком медленно. Потом повернулся к ней полностью, облокотившись о столешницу. Лицо было пустым, маской. — Уйдешь куда? — Просто уйду. Отсюда. От тебя. Тишина была оглушительной. Сова на стуле во сне пошевелила крылом. — Почему? — спросил он. Один-единственный, глупый, избитый вопрос, на который не существовало простого ответа. — Потому что если останусь, я никогда не научусь дышать самостоятельно, — сказала она, и слова резали ей горло, как битое стекло. — И ты — тоже. Ты идешь в магазин, чтобы рассказать мне. Ты чинишь игрушки, чтобы показать мне. Ты живешь для нашего вечернего отчета. А где твоя жизнь, Джордж? Где моя? — Здесь! — он ударил кулаком по столешнице, и чашки задребезжали. — Блять, Холли, она здесь! В этой гребаной, вонючей, развалюхе квартире! В нашем виски, в наших сигаретах, в нашей… — он запнулся, не в силах произнести слово «постель». — Это и есть жизнь! Та, что осталась! — Это существование! — она встала, и голос сорвался. — Это ожидание, когда станет хоть чуточку менее больно! Я не хочу просто меньше боли, Джордж! Я хочу… я не знаю, чего я хочу! Но я хочу захотеть чего-то! А здесь, с тобой, я хочу только тишины и забвения. И это убивает меня. Это убивает и тебя. Ты просто боишься признать это. Он смотрел на нее, и в его глазах плескалась буря. Гнев, боль, предательство, а где-то в самой глубине — холодное, ужасающее понимание, что она права. — Так просто, да? — прошипел он. — Встретились, поспали, поныли вместе и разбежались. Как последние подонки. — Нет, — она покачала головой, и по щеке скатилась первая предательская слеза. — Не просто. Это самое сложное, что я когда-либо делала. Потому что с тобой… с тобой я не одна. И это так, мать твою, удобно. Но это ложь. Мы не спасаем друг друга. Мы хороним друг друга заживо в наших общих могилах. Он молчал. Долго. Потом медленно подошел к столу, взял пачку сигарет, вытащил одну, прикурил от щелчка пальцев. Магия, простая и будничная, которая вернулась к нему вместе с силой заживлять мелкие царапины и подогревать чай. — Когда? — спросил он на выдохе дыма. — Сегодня. Сейчас. Он кивнул. Ни мольбы, ни угроз, ни попыток удержать. Он принял решение так же, как принял когда-то смерть брата — с тихим, всепоглощающим ужасом и пониманием, что иного выхода нет. Она упаковала вещи за десять минут. У неё было мало своего: та самая кожаная куртка, пара футболок, зубная щетка, палочка. Она оставила на тумбочке его халат, аккуратно сложенный. Он стоял у окна в гостиной, курил и смотрел на улицу. Когда она вышла с сумкой в руке, он не обернулся. — Я могу зайти за ключом позже, или ты оставишь его у Харри? — Оставлю у Харри, — сказала она. Бармен «Дырявого Котла» знал всё и всех. — Хорошо. Еще одна пауза. Пропасть между ними росла с каждой секундой, становилась реальной и непреодолимой. — Спасибо, — выдохнула она, уже держась за ручку двери. — За что? — его голос прозвучал хрипло. — За то, что мы использовали друг друга как пластырь? — За то, что ты был рядом, когда этот пластырь был нужен. И она вышла. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком, который прозвучал громче любого хлопка. Она не плакала, пока не спустилась по лестнице, не вышла на улицу, не прошла два квартала. А потом её вывернуло в сточную канаву — сухо, болезненно, без сил. Она села на мокрый бордюр, достала сигарету и поняла, что забыла зажигалку. Ту, с драконом. Дождь мочил лицо, смешиваясь со слезами, которые наконец пошли.

***

Холли пошла на собеседование. Получила работу. Место было серым, кабинеты — тесными, работа — монотонной: упорядочивать свидетельства о смерти, отчеты о разрушениях, заявления о пропаже. Каждый день она касалась чужой боли, систематизировала её, раскладывала по полочкам. Это было ужасно. И это было лекарством. Видеть, что её трагедия — не единственная, что мир состоит из миллионов сломанных жизней, которые как-то, дементор возьми, продолжаются. Девушка сняла комнату побольше, с окном во двор. Купила растение, кактус, который почти невозможно было загубить. Иногда, по ночам, она всё ещё просыпалась от воображаемого звонка телефона. Но теперь она не поднимала трубку. Она просто лежала и смотрела в потолок, пока сердцебиение не успокаивалось. Однажды, спустя месяца три, она зашла в «Дырявый Котел». Не в свой угол, а за стойку. Харри, бармен, молча налил ей огненный виски. Холли спросила о ключе. Харри покачал головой. — Он не оставлял. Сказал, если придешь — сама отдашь. Холли кивнула и допила виски залпом. Он всё ещё ждал какого-то жеста, знака. Она не дала его.

***

Она увидела его ещё раз, случайно, через полгода. Он выходил из «Волшебных вредилок». Не один. С ним был Ли Джордан, они несли огромную коробку, что-то кричали и смеялись. Джордж смеялся. По-настоящему, с запрокинутой головой. Он похудел, но не осунулся. В движениях была энергия, целеустремленность. Он не заметил её, прошел мимо, увлеченный разговором. Холли замерла, провожая их взглядом. В груди было странное режущее чувство. Она развернулась и пошла в другую сторону. К своему серому офису, к кактусу на подоконнике, к тихой жизни, которая понемногу переставала быть просто ожиданием смерти. В кармане пальто лежала пачка сигарет и зажигалка. Обычная, не гравированная. Иногда, в особенно темные ночи, она брала палочку и шептала в темноту: — Expecto Patronum. Раз или два в месяц в комнате мелькал серебристый свет. Быстрая, изящная лиса пробегала от стены к стене, останавливалась, смотрела на Холли своими светящимися глазами — и таяла. Однажды утром она поймала себя на том, что насвистывает. Фальшиво, гнусаво, но насвистывает. Она не сразу вспомнила, когда в последний раз это делала. Их войны были ещё не закончены. Но теперь они сражались на разных фронтах. В одиночку. Как и полагается выжившим.