Быть человеком

- Как ты сбежал? - спросил Баки, как только они, синхронно смяв обертки, отправили их в ближайшую мусорную урну с идеальным броском, который не оставлял сомнений в их обоюдной точности. Конечно, всего лишь одна шаурма не могла насытить ни вечный, разогнанный метаболизм Паука, ни солдатскую физиологию Баки, но для них обоих еда уже давно перестала быть лишь топливом. Она стала актом выбора. Мягкий лаваш, сырный соус, курица, свинина или говядина - все это были крошечные, но значимые победы над миром, где питание было безликой серой пастой из алюминиевой трубки. Паук не ответил сразу. Он сидел, откинувшись на холодную железную спинку скамейки, и смотрел не в пустоту, а куда-то сквозь темноту, за пределы круга света от фонаря. Его профиль в полумраке был четким и неподвижным, как резная камея. И хотя ночь была глубокой и городской шум приглушенным, Баки точно знал - Паук не просто «смотрит». Он видит всё. Каждое шевеление крысы в кустах за сотню метров, каждую тень, меняющую угол на стене соседнего здания, каждую тень на остывающем асфальте. Его взгляд был не рассеянным, он был интенсивно сканирующим. Аналитическим. Таким, каким Баки помнил его во время редких совместных вылазок. Тьма для него не была преградой - лишь другим типом информации. Молчание затягивалось, становилось почти осязаемым. Но Баки не торопил. Он сам знал цену таким воспоминаниям. Как они выходят на поверхность тяжелыми, острыми осколками. Он терпеливо ждал, наблюдая, как легкий ночной ветерок шевелит непослушные каштановые пряди волос Паука. Он выжил. Он здесь. Он ест уличную еду и зубрит формулы. Эта мысль, простая и невероятная одновременно, все еще казалась чудом, от которого в груди разливалось теплое, почти болезненное облегчение, отгоняя привычный, въевшийся в кости холод. Наконец Паук заговорил. Голос его был тихим, ровным, лишенным эмоций, тем самым «отчетным» тоном, который Баки помнил по брифингам после миссий. - После провала миссии в Праге... меня признали нестабильным активом. Решение было стандартным: утилизация. - Он сделал микроскопическую паузу, будто давая Баки время усвоить этот холодный, канцелярский термин, означавший смерть. - Но по каким-то... административным причинам... решили сделать это не на месте, а на базе номер 89. Та, что в пятидесяти километрах от города. И так совпало, - продолжил Питер, его пальцы слегка сжались на коленях, но голос оставался стальным, - что в тот момент на базе произошёл внешний инцидент. Диверсия, наверное. Может, внутренний конфликт. Без разницы... Взрывы. Паника. Огонь. Мне повезло. Они... просто потеряли меня. Достаточно надолго, что бы я убежал достаточно далеко. Он произнес это так, будто говорил о потерянной перчатке, а не о чудовищном стечении обстоятельств, подарившем свободу. «Потеряли». Баки почувствовал, как в его собственной груди что то сжалось - смесь дикой ярости и облегчения. Ярости за то, что они посмели, облегчения за то, что у них не вышло. Баки вздохнул, и этот вздох вышел тяжелым, вытаскивая на свет его собственные демоны. - Меня увезли в Сибирь, - начал он, и его голос, по контрасту, звучал глубже, хриплее, будто в нем оседала вечная мерзлота тех мест. - В какую конкретно базу не знаю. Я думаю, за те годы я побывал во всех её уголках, которые только можно назвать «базой». - Всё же в голосе Баки слышалось что-то темное - То время... я не очень хорошо помню. Не было рядом кого-то, кто мог бы ткнуть меня носом и сказать: «Эй, ты опять всё забыл, придурок». - Он ухмыльнулся смотря на Паука. Тот хмыкнул, и уголки его губ дрогнули в ответ. - Хах. Я не так говорил. - Но смысл был тот же, - парировал Баки, и его улыбка стала чуть шире. Тишина между ними растянулась, но она была теплой, как старый плед. Баки развалился на скамейке, вытянув ноги, и смотрел на редкие звезды, пробивающиеся сквозь городскую засветку. - Так, мы поели шаурму, обсудили, так сказать, последние новости... Что еще делают нормальные люди? - Он сказал это так, будто «нормальные люди» были для него таким же загадочным видом, как инопланетяне. Паук пожал плечами, копируя его расслабленную позу, хотя его спина все еще была идеально прямой. - Смотрят кино. Слушают музыку. Гуляют. Говорят о... ну, о всяком. - О всяком, - повторил Баки, кивая с деловой серьезностью, как будто только что усвоил важную тактическую информацию. - Ладно. Отлично. Давай тогда поговорим о всяком. - Он на секунду задумался, перебирая в голове «нормальные» темы. - Итак. Погода. Сегодня... ночь. Темно. Штиль. Немного прохладно. Обсудили. Паук фыркнул. Короткий, невольный звук, который тут же заставил его насторожиться, будто он выдал какую-то тайну. Но Баки только широко ухмыльнулся. - Видишь? Получается. У нас отличная светская беседа. Прямо как на каком нибудь званом вечере. А теперь... что там было по телевизору? - Он повернул голову к Пауку. - Ты вообще смотришь телевизор? - Иногда. С тетей Мэй. Она любит эти старые черно-белые романтические комедии, - сказал Паук, и в его голосе послышалась легкая, теплая нота. - И кулинарные шоу. Она потом пытается повторить рецепты. - И как? - оживился Баки. - Плохо, -без тени сомнения ответил Паук. - Однажды она чуть не спалила кухню, пытаясь сделать «фламбированное» что-то там. Запах стоял неделю. Но иногда... Очень сильно иногда, получается вкусно. - Значит, у тебя есть свой личный, слегка пироманиакальный шеф-повар, который периодически устраивает пожарные учения, - заключил Баки с одобрением. - Неплохо. А музыка? Что там слушают современные подростки, когда не спасают мир? Паук задумался, его пальцы бессознательно отстукивали ритм по колену. - Нэд фанатеет от саундтреков к фильмам и сериалам. У него есть плейлист где больше чем сто часов. ЭмДжей слушает какого-то инди-фолк, про который никто никогда не слышал, а тетя Мэй обожает старые диско-хиты и включает их, когда печет. - Питер на мгновение умолк, подбирая слова. - Мне больше нравиться... Ну... Так сказать "слушать город". Его ритм. Это как своя симфония. - Паук быстро посмотрел на Баки, будто проверяя, не звучало ли это слишком странно. Но Баки не моргнув глазом кивнул, как знаток, принявший эту странность как нечто само собой разумеющееся. - Понимаю... - Баки фыркнул - А в моей голове... там такой винегрет из всего. Я помню песни сороковых. Эту... свинговую музыку. Бенни Гудмен, Гленн Миллер. - Он на мгновение закрыл глаза, и на его лице появилось далекое выражение. - «Moonlight Serenade». Ее часто крутили по радио. - Он открыл глаза и фыркнул. - А теперь Сэм втирает мне какого-то рэпера... Старк орет на свою кислотную рок-музыку в мастерской в три ночи. А у Роджерса до сих пор плейлист из военных маршей и джаза. Так что теперь у меня в голове, - он постучал пальцем по виску, - идет битва между «Chattanooga Choo Choo» и чем-то, где парень очень зол на весь мир и рифмует это с матом. Уголки губ Паука дрогнули, а потом и вовсе растянулись в широкой, беззвучной, но совершенно настоящей улыбке. Он попытался скрыть ее, потянувшись поправить капюшон, но было поздно. Глаза выдавали все. - Чего? - притворно-сурово спросил Баки, приподнимая одну бровь, но его собственные глаза смеялись, и в уголках губ гуляли веселые морщинки. - Тебе смешно? Ты представляешь, каково это, мыть посуду под бит, где тебе очень подробно, с метафорами, рассказывают, как именно автор собирается расправиться со своими недругами с помощью садового инвентаря? Это не музыка, это подробный тактический план захвата власти в отдельно взятой теплице. Паук не сдержал короткого, хриплого смешка. Звук был непривычным, словно скрипом давно не открывавшейся двери. -А Стив? Он что, моет посуду под марш? - выдохнул он, все еще улыбаясь. - О, это отдельная история! - Баки оживился, размахивая руками. - Он включает эту помпезную тему «Капитана Америки» и начинает мыть тарелки с таким видом, будто закладывает фундамент для нового мирового порядка. Каждое движение - выверено, стратегически важно. Блеск на кастрюле для него это символ победы над грязью и хаосом. Однажды я застал его, как он, напевая «The Star-Spangled Banner», драил сковородку от яичницы с таким пафосом, будто это щит, отразивший удар молота Тора. Я полчаса просто стоял в дверях и наблюдал. Шоу было лучше, чем любой блокбастер. Паук хихикнул, прикрыв рот тыльной стороной ладони, но смех прорывался сквозь пальцы. - А Наташа? - рискнул он спросить, все больше входя во вкус этой абсурдной игры. - Наташа? - Баки понизил голос до конспиративного шепота, наклонился ближе и огляделся по сторонам с преувеличенной осторожностью, хотя вокруг по-прежнему никого не было. - Она не слушает музыку. Она заставляет музыку слушать себя. У нее есть один плейлист. Он называется «Работа». И состоит из десятичасовой записи белого шума, поверх которого иногда накладывается скрипка Шостаковича. Она включает это, когда читает досье или точит ножи. Говорит, «настраивает атмосферу». После пяти минут в одной комнате с этой «атмосферой» хочется немедленно покаяться во всех грехах, включая тех, которые ты еще не совершил. Паук почти начал смеяться открыто, короткими, отрывистыми выдохами, его плечи слегка тряслись. Это был странный, непривычный звук в ночной тишине парка. - А еще есть Брюс. Святой человек. - Баки задумался, почесывая затылок. - Он всегда слушает что-то очень спокойное. Классику. Индийские раги. Иногда джаз, но тихий, для фона. Пока он слушает все поблизости ходят на цыпочках и говорят шепотом. Однажды Старк, назло или от скуки, включил хэви-метал прямо над его лабораторией на полную мощность. Окна дрожали. - Баки сделал многозначительную паузу. - На следующий день у Старка все кофемашины в башне начали варить только ромашковый чай. Старку пришлось две недели пить кофе из кафе на углу. Бэннер ни в чем не признался, но улыбка у него была... очень, очень довольная. Питер снова фыркнул, на этот раз громче, живо представив себе Тони Старка, нервно постукивающего пальцами по стойке, в очереди за латте, в то время как его собственные творения-кофемашины предательски булькали ромашкой. И вот они снова замолчали. Тишина была приятной, насыщенной, наполненной эхом общих шуток и легкой, благодатной усталостью от всего пережитого за долгий, эмоционально выматывающий день. Баки уже собирался завести речь о чем-то еще. Может, о спорте? (Он слышал, подростки любят спорт) - но тут у Паука в кармане тихо, но настойчиво зазвенел будильник на телефоне. Звук был мягким, похожим на стрекот электронного сверчка, но в хрупкой тишине между ними прозвучал неумолимо четко, как сигнал отбоя. Паук вздрогнул, словно его выдернули из теплой ванны, и быстро, почти виновато, вытащил телефон, заглушив сигнал одним движением большого пальца. - Тебе пора? - спросил Баки, и в его голосе не было ни упрека, ни разочарования, только понимание. Он и сам жил по графикам и таймерам большую часть жизни. - Да, - кивнул Паук, и его плечи слегка ссутулились, будто под тяжестью возвращающейся реальности. - Я стараюсь в среднем спать часа четыре в сутки. Полчаса на дорогу обратно, и как раз остается в районе четырех. - Четыре часа? - Баки нахмурился, и это беспокойство прозвучало в его голосе чуть резче, чем он планировал. Даже для него, чей сон часто прерывался кошмарами или был вовсе не нужен в криокамере, это казалось мало. - Не маловато ли будет, парень? Ты же растешь. - Мне хватает, - коротко, но без раздражения ответил Паук, вставая со скамейки. Он постоял секунду, не зная, как правильно завершить эту странную, замечательную встречу. Просто развернуться и уйти казалось слишком резким. - Мм... До встречи, тогда? - неуверенно, почти вопросительно предложил он. - До встречи, - кивнул Баки, тоже поднимаясь. Каждая мышца в его теле протестовала против окончания, но он понимал. Держать дольше было бы эгоистично. Паук уже сделал пару шагов в сторону темноты, его силуэт начал сливаться с тенью большого дуба, готовясь раствориться в ней, как он умел лучше любого призрака. - Погоди! - окликнул его Баки, прежде чем тот успел окончательно исчезнуть. Голос его сорвался, прозвучав чуть громче и резче, чем нужно, прорвавшись сквозь слой привычного, железного контроля. Питер замер, полуобернувшись. Его лицо в глубокой тени капюшона было неразличимо, лишь бледный овал подбородка ловил отсвет далекого фонаря. - Если что... - Баки запнулся, лихорадочно подбирая слова, которые не звучали бы как приказ, не выглядели бы слабостью, но доносили бы суть. - Если что... если вдруг... просто так. Захочется поговорить. Не о делах, не о прошлом. А о... о всякой ерунде. О том, что твоя тетя снова устроила фейерверк на кухне. О том, какой идиотский вопрос попался в тесте по химии. - Он сделал паузу, вбирая воздух. - Позвони. Или пришли сообщение. В любое время. Я... я обычно ночью не сплю. Так что... не помешаешь. Может ли это быть плохим решением? Определённо нет. Тем более что, если честно, И, если честно, Баки уже знал, что будет больше ждать этого звонка или сообщения, чем Паук возможности их отправить. Паук замер, потом медленно, осторожно кивнул, коротко и почти незаметно, но для Баки этого было достаточно. - Обещаю, Зимний, - тихо сказал он, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучала не осторожность, а что-то вроде... теплой договоренности. - Спокойной ночи. - Спокойной ночи, Паук. Он видел, как Паук бесшумно, без единого шороха, скользнул в черную щель между двумя старыми дубами и исчез, словно его и не было. Ни вспышки света, ни звука шагов. Только легкое движение ветра в листве там, где он прошел. Баки еще долго стоял возле, теперь уже пустой скамейке, глядя на то место, где только что стоял мальчик, который выжил, который смеялся, который называл городскую какофонию симфонией. В груди клубилась странная, сложная смесь щемящей боли и тихой, непривычной надежды.