Подарок для Дьявола

Минги и Сонхва вышли на улицу, где зима показывала свои прелести во всей суровой красе. Воздух был густым и колючим, что каждый вдох обжигал лёгкие. Монах одел Сонхва в новую мантию с мехом, но её тепло не могло пробиться до окоченевшей души юноши. Факелы, воткнутые в снег, плясали тревожными языками пламени по всей деревне. Без их света теперь никто не мог уснуть, ведь страх людей был глубже простой боязни темноты. Проклятие, отступив на время, сменило тактику. Оно больше не раздирало плоть, а въедалось внутрь. Из распахнутых настежь окон доносился сухой кашель, люди болели, и плевались кровавой ржавой мокротой, что оставляла за собой уродливые розовые пятна на белом снегу. Лица людей были серыми, а в глазах стояла тупая, безысходная усталость от нескончаемого кошмара. — Сколько я пролежал без сознания? — шёпотом спросил Сонхва, его голос пропадал в вой ветра. —Несколько недель ты лежал в бреду и в агонии. Уже и декабрь взял власть над природой, — ровно ответил Минги, его собственная тень, отбрасываемая факелами, казалась длиннее и чернее, чем у других. — Завтра Рождество. Декабрь... Именно в Рождество у Сонхва день Рождения. Мысль, когда-то вызывавшая трепетное ожидание, теперь была похожа на пепел. Ничего теплого в ней не осталось. — Не бойся, люди не будут кидаться на тебя, — Минги вырвал его из раздумий. — Но будут обходить стороной. —Для них я — причина всего несчастья? — Сонхва горько усмехнулся. — Лучше бы тогда меня правда сожгли на том костре. — Ты не виноват, что стал жертвой нечистого, — голос монаха прозвучал твердо. — Приходящего ко Мне Я не изгоню вон. Иисус даровал прощение всем кающимся, и ты обретешь его, если очистишь свою душу. Слова Минги повисли в морозном воздухе, но в душе парня они не нашли ни отклика, ни утешения. Вместо этого они отозвались едкой, язвительной насмешкой, что жила в нём так долго. «О, как трогательно, — пронеслось в его сознании чужим, знакомым тембром. — Он сулит тебе прощение, как подачку. Приди, пади ниц, признай себя нищим духом — и получи свою крупицу благодати. Разве не за этим ты пришёл в этот мир? Чтобы унижаться и вымаливать то, что у тебя должны были отнять?» Сонхва молчал, глядя на заиндевевшие ветви. Его пальцы под складками мантии сжались в кулаки. Это был голос Хонджуна, но жаль, что не настоящим, а выдуманным эхом Сонхва. Правда звучало оно куда убедительнее, чем слова монаха, от чего юноша сделал выводы. Священник не хочет его спасти. В его намерении сделать парня удобным и сломленным, и самое страшное заключалось в том, что в этой чудовищной логике была своя правда. Та самая, которой дышала вся эта проклятая деревня, в которой царил страх, лицемерество и насилие. Сонхва ощутил, как чужая ладонь ложится ему на плечо, от чего он резко, почти грубо, стряхнул с плеча ладонь Минги. —Не трогай меня, — выдохнул юноша, и в его голосе впервые зазвучала а сталь. Он отступил на шаг, разрывая дистанцию. Парень провёл рукой по своему лицу, словно стирая с него остатки прежней, сломленной версии себя. Где-то глубоко внутри, в той самой пустоте, что оставил после себя Дьявол, зарождалось нечто новое. Сонхва больше не верил в хороший исход. Всем своим нутром он знал, что прежней жизни не будет. Его взгляд скользнул по лицам и встретился с глазами кузнеца. Тот стоял у своей мастерской, бледный, с впалыми щеками, и смотрел на них пустым, невидящим взором. И в этот миг в виски парня врезалась острая боль. В ушах зазвенел, завыл чужой голос, хотя губы кузнеца не шевельнулись. «ЗАДУШИЛ... Я ЗАДУШИЛ ЕЁ... МОЮ ЛЮБИМУЮ... ОНА УЗНАЛА ВСЁ... Я ЗАДУШИЛ...» Голос был полон такого животного ужаса и отчаяния, что Сонхва взвыл и вцепился ладонями в голову, пытаясь физически заткнуть этот кошмар. Но слова лишь нарастали, превращаясь в оглушительный, безумный рефрен. Минги, до этого застывший в оцепенении, вздрогнул. Он ринулся вперед, бессильно пытаясь оторвать его руки от головы. Мужчина не понимал, что случилось. Припадок? Проклятие? Что с ним происходит? Он ничего не соображал, а видел лишь агонию. И тогда юноша грубо вырвался и подошёл к кузнецу. — Ты... ты убил свою первую жену! — Сонхва не помня себя, яростно ткнул кулаком в живот кузнеца. Удар вышел слабым, но отчаяние придавало ему дикой силы. В его холодной и опустошённой душе расцвел ядовитый, и багровый цветок ненависти к этим людям, к их грязи, к их лицемерию, к тому, что их скрытые мерзости теперь стали его личной пыткой. Кузнец отшатнулся, его лицо исказилось не столько от боли, сколько от шока и паники. —Откуда ты... То есть... что ты несёшь, одержимый?! —Сонхва, успокойся! — Чей-то другой мужчина, схватил юношу за плечо, пытаясь оттащить. И тут же в сознание парня ворвался новый поток, тихий и по-своему ужасный: «...МОЯ ДОЧЬ... Я ТАК ЛЮБЛЮ ЕЁ...Я ТАК ЕЁ ХОЧУ...» — Убери руки! — Сонхва дико вырвался, отшвырнув ладонь. Его дыхание стало частым и прерывистым,а в глазах помутилось. Он уже не понимал, что говорит. Парень был лишь рупором, извергающим наружу всю ту грязь, что давила на него изнутри. — Вы все... все грешные мрази! Я вас ненавижу! Минги, не в силах смотреть на эту пытку, снова попытался приблизиться, голос дрожал от отчаяния. — Сонхва, что с тобой? Очнись! — Монах встряхнул его за плечи, стараясь привети в чувство. Внезапно Сонхва замер, его безумный и остекленевший взгляд, уставился в пустоту. Губы шевельнулись, и послышался едва слышный, леденящий душу шёпот, обращённый в никуда. — Я... я слышу их... Все грехи... Он медленно повернул голову к монаху, и в его глазах плеснулось такое леденящее осознание, что у того похолодела кровь. И тут его прорвало. Слова, которые он так долго держал в себе, хлынули наружу, смешиваясь с рыданиями. Сонхва содрогнулся всем телом, будто его рвало этой чёрной, липкой правдой. — Он воскресил меня... — сказал юноша, и голос его оборвался, превратившись в сдавленный стон. Горячие и солёные слёзы потекли по его щекам, оставляя на коже блестящие дорожки. Он не вытирал их, позволив им капать на землю, и свои дрожащие руки. — Больно... — выдохнул он, сжимаясь в комок от очередной волны агонии, что исходила из самой глубины его искалеченной души. — Мне так больно, Минги... А монах застыл, будто обращённый в камень. Он понял, что ритуал не подействовал, и душа юноши была растоптана, осквернена самой тёмной из сил. Монах догадался, что Дьявол убил и воскресил юношу для своих целей, чтобы тот слышал грехи людей. Но слышит ли он самого монаха? Сонхва схватился за грудь, когтями впиваясь в ткань рубашки, пытаясь вырвать оттуда источник этой невыносимой боли. На его крики из домов, похожих на склепы, стали выходить другие люди. Их испуганные, измождённые лица. И с каждым новым взглядом на Сонхва обрушивалась новая лавина. «...ЗАВИДУЮ... ХОЧУ, ЧТОБЫ ЕЁ НЕ БЫЛО...» «...ПРИСВОИЛ...ОБМАНУЛ ВДОВУ...» «...БЬЮ ЕГО... А ОН МОЙ СЫН...» «...ХОЧУ ВИДЕТЬ, КАК ОНИ СТРАДАЮТ...» Голоса сплелись в оглушительный, невыносимый рой, разрывая сознание на части. Пронзительный, животный крик вырвался из груди парня. Он рухнул на колени, с силой вцепившись пальцами в виски, и начал бессознательно раскачиваться, пытаясь вытрясти из головы этот ад. Его мозг буквально кипел, а по телу, словно тысячи раскалённых игл, скользила леденящая боль. Вокруг воцарилась паника, столь же плотная и удушающая, как туман. Люди замерли, глаза их были полны ужаса за себя. Старухи судорожно крестились, шепча заученные молитвы, дети же не понимали, что происходит, но чувствами страх взрослых, начали рыдать. И тут кузнец, ослеплённый яростью и страхом разоблачения, рванулся вперёд на парнишку. Его лицо, обычно добродушное, исказилось гримасой ненависти. —Довольно твоей дьявольской клеветы! Его мощный, каменный кулак обрушился на голову парня, и тот не удержался, рухнул лицом в снег. Тяжёлая, мозолистая рука кузнеца придавила его затылок, с нечеловеческой силой вдавливая в холодную землю, не оставляя ни шанса подняться. Минги, как тигр, бросился вперёд. —Остановись! Ты убьёшь его! — его голос прозвучал металлически, но кузнец, казалось, оглох. Монах, гораздо более лёгкий и стройный, изо всех сил старался отодвинуть могучее, неподатливое тело, но тот лишь вёл плечом, отбрасывая его, как назойливую муху. В глазах кузнеца пылала слепая ярость, смешанная с животным страхом. А толпа лишь смотрела. Юноша захлебнулся ледяной крошкой, его тело билось в судорогах, но черная, удушающая ярость оказалась сильнее страха. Что-то хрупкое и человеческое в нем треснуло, освобождая место чему-то древнему и хищному. — Я... ВИЖУ ТЕБЯ! — хриплый крик Сонхва прорвался сквозь снежную массу. Он с нечеловеческой силой рванулся вверх, сбрасывая тяжелую руку. Его лицо, синее от холода и ярости, было искажено гримасой чистого безумия. — Я вижу, как ты душил ее! Она молилась, а ты... ты смеялся! Кузнец остолбенел. Его собственное лицо стало маской ужаса, и монаху удалось немного увести его. — Заткнись... заткнись, исчадие! — Нет! — Сонхва вскочил, а его глаза горели нездоровым блеском. Он метнулся к женщине в толпе, тыча в нее дрожащим пальцем. — А ты... ты подливала яд в суп своей свекрови! Ты радовалась, глядя, как она слабеет! Женщина вскрикнула, закрыв лицо руками. В толпе пронесся гул. Кто-то попятился, кто-то, наоборот сжал кулаки. — А ТЫ! — Сонхва повернулся к старосте, его голос звенел, как разбитое стекло. — Ты всё это начал, как убил быка! Бедное животное! Ты обрек нас всех на гибель! Староста побледнел как полотно и беспомощно опустил голову. Это был хаос, словно рану вскрыли ножом, и из нее хлынул весь гной, копившийся годами. Люди кричали, обвиняли друг друга, пытались ударить Сонхва, но их останавливали собственные вскрывшиеся тайны. Он метался среди них, как пророк апокалипсиса, выкрикивая все новые и новые грехи, обнажая всё их настоящее нутро, что пряталась под тонким слоем приличий. — Прекрати! Сию же секунду! — над всем этим кошмаром возвысился голос Минги. Он шагнул вперед, его лицо было жестким, как камень. В этот миг староста, заметил как Сонхва обратил внимание на монаха, рванулся к юноше, и ударил того по голове. Глухой, костный щелчок оглушительно прозвучал в внезапно наступившей тишине. Сонхва замер на мгновение, его глаза, полные мучительного осознания, расширились от шока. Затем его ноги подкосились, и он рухнул на колени. Юноша медленно поднял голову, и из его собственного горла вырвался горький, смешавшийся со слезами смех. Сквозь слёзы и кровь он смотрел на толпу, и в его глазах горели осколки былой веры, превратившиеся в ярость. — Где же Он сейчас? — прошипел парень, и в его голосе слышалось крушение всех надежд. — Где ваш милостивый Бог? Его взгляд скользнул по перекошенным лицам, полным страха и ненависти. Жалкие трусы, прикрывающиеся верой, чтобы оправдать свою жестокость. — Я ненавижу вас... Ненавижу! — шептал Сонхва себе под нос пока на всё это безумие на него смотрел Минги. Монах не двигался, но в его глазах бушевала собственная буря. Он понимал, что должен сделать, чтобы вытравить нечесть и спасти жителей. Юноша начал постепенно приходить в себя. Он осмотрелся, но больше не заглядывал людям в глаза. Голова ещё болела, а в сознание проникала их голоса, но уже не такие яркие. Парень, тяжело дыша, поднялся. Кто-то от него спрятался в дом сразу же, кто-то сделал лишь шаг назад, но никто даже не хотел ему помочь. От этого ненависть правила его сердце ещё больше. 🎵 Кукушка - Кино 🎵 Сонхва побежал к тому человеку, что всегда будет его любить. Он бежал, не чувствуя под собой ног, забыв про боль и унижение, и про алую полосу на виске. Сердце его колотилось не от страха аа от предвкушения момента. Вот он вбежит в знакомую горницу, пахнущую травами и теплым хлебом, и она обнимет его, как в детстве, прижмёт к своей мягкой груди. Сонхва бежал всё быстрее и быстрее, и никто не пытался его остановить. Он влетел в свой двор, едва не сорвав с петель калитку. Воздух, который всегда приятно пах, теперь был густым, пахнущим медью и страхом. — Матушка! — его голос сорвался на крик, в котором смешались его собственный ужас и чужая мощь. Дверь в горницу была распахнута настежь, а внутри было непривычно тихо. Юноша шагнул через порог, в предвкушении, что сейчас его обнимет родное тело, и вся боль утихнет. Но пройдя чуть дальше, парень застыл, не в силах больше сказать и слова. Его мать лежала на полу, у порога, будто упала, пытаясь выйти ему навстречу. Её обычный серый платок съехал набок, а в центре её груди, прямо в сердце, торчала рукоять кинжала. Красная лужа медленно растекалась по половицам, словно зеркало, отражая в себе его искажённое лицо. Время остановилось, а шепоты смолкли. Осталась только оглушительная, звенящая тишина, что была громче любого грома. Парень не закричал, и не мог даже зарыдать. Он просто стоял, не в силах пошевелиться, впитывая картину всем своим существом. Складки на её платье, выбившаяся прядь седых волос, неестественная бледность лица, ещё хранившего следы былой доброты застревали в памяти юноши. Именно такой он видит её в последний раз. Ноги сами подвели его ближе, и он медленно опустился на колени рядом с ней, не касаясь, боясь разрушить и этот последний, страшный миг. Его пальцы дрожали, пытаясь сложиться для молитвы, для последнего благословения... но застыли в воздухе. Вера? Она всегда была для него воздухом и твёрдой почвой под ногами даже в самые тёмные времена, даже когда он сомневался, где-то в глубине теплилась искра: «Господь не оставит». Теперь эта искра умерла, на последнем вздохе родной ему души. «Где Ты был? — пронеслось в его остывающем сознании, — Когда её сердце пронзали сталью... Где Ты был? Когда я молил о помощи... Где. Ты. Был?» Сонхва смотрел на её лицо, и в его душе что-то окончательно и бесповодоротно переломилось. Сначала пришло пустое, бездонное понимание, что его не слышат, и навсегда оставили. А слышал ли когда-то его Бог? Парень медленно поднял голову и посмотрел на икону, висевшую на стене. Деревянный лик Христа с потухшими глазами безразлично смотрел куда-то в сторону. Медленно, как во сне, он подошёл к ней. Окровавленными пальцами парень провёл по лику святого, оставив багровый след, похожий на кровавую слезу. Затем он припал лбом к холодной деревянной доске, и губы его дрогнули для молитвы: — Я больше не верю, — прошептал Сонхва, и голос его был хриплым от слёз и ненависти. — Ни в Твою милость, ни в людские души... Если кто и услышит меня сейчас... так это только ты, Хонджун. Воздух в горнице сгустился, а пламя единственной свечи колыхнулось и погасло, будто его задули невидимые уста. По коже юноши пробежал холодок от предвкушения. Впервые за этот кошмарный день в его груди шевельнулось нечто, отдалённо напоминающее надежду. — Услышал... — Прошептал он. — Приди, и забери меня.— Он всё ещё прижимался лбом к иконе, но теперь ждал ответа не от Бога, а от того, чьё имя стало его последней молитвой. Вернувшись к бездыханному телу матери, Сонхва не стал выдёргивать кинжал, и не стал закрывать ей глаза. Он лишь наклонился вперёд и положил свою голову ей на грудь, туда, где не было крови. Прильнув щекой к холодной ткани, чтобы ощутить их последнее прикосновение. — Прости, — прошептал он. И это было прощание не только с ней, а с верой, что навсегда умёркла в нём. Теперь нет того юноши, что искал спасения в молитве. — Я люблю тебя, мама, — одна единая слезинка скатилась по его щеке в скорби. Парень, представил, что он снова маленький сын, и лежит на груди родной женщины, будто снова стал тем маленьким сыном, что прижимался к матери, слушая её сердце. Его мысли унеслись туда, где в доме пахло свежим хлебом, а отец приносил охапку дров, чтобы в их маленьком жилище всегда было тепло. Сонхва не был им родным по крови, но роднее его у них никого не было. И тогда, в этой гробовой тишине парень погрузился в сон где не было ни боли, ни крови, а только тёплый свет очага и любящие руки, готовые принять его домой.

***

Тем временем на деревенской площади кипел не менее страшный ад. Толпа, что вот недавно была сборищем испуганных овец, преобразилась в единый, свирепый организм. Гнев, что был замешанный на страхе, выжег в них всё человеческое, оставив лишь первобытную жажду самосохранения. — Сжечь его! Надо сжечь нечисть! — кричала молодуха, тряся своим красным от ярости лицом. — Он нас всех проклял! — вторил ей тощий пастух, и в его глазах была злоба. Возле церкви на крыльце стоял Минги. Он был неподвижен, но внутри у него всё горело. Мужчина смотрел на эти искажённые лица, слышал вопли, и в его голове висела лишь одна фраза, почерпнутая из канонических текстов: «И изгоните скверну из среды вашей», Слова Писания, которые он всегда толковал как призыв к духовной борьбе, теперь обретали в устах этой толпы самый буквальный, кровавый смысл. К нему пробился староста, его лицо было бледным и решительным. Он понизил голос, чтобы слова были слышны только монаху. — Батюшка, народ не успокоить. Этот демон вынес нам приговор. А мы теперь вынесем — ему. — Он нервно облизнул пересохшие губы. — Мои люди убили его матушку. Минги медленно повернул к нему голову, но вместо ожидаемого ужаса или осуждения, в глазах монаха читалось странное понимание. Отрезать последнюю нить, значить разрушить мост к миру живых. Без неё парню не для чего будет возвращаться. — Ты сделал то, что должен был сделать, — тихо, но чётко произнёс священник, и в его голосе не было ни капли сочувствия к жертве, кроме холодного одобрения поступка. И тут же в его всплыл новый, тревожный вопрос, который грыз его изнутри. Почему он слышит грехи всех этих людей, но не его? За всю жизнь монах сотворил не мало грешного, куда более страшнее чем воровство или пьянство. Мужчина сделал шаг вперёд к краю крыльца, и его фигура в чёрном одеянии вдруг показалась огромной, налитой безжалостной силой. — Скверну нельзя изгнать, — голос Минги прогремел над площадью, резанув воздух. — Её можно только уничтожить. Знаете ли вы, что больную овцу нужно убить, пока она не заразила всех? Мужчина обвёл толпу тяжёлым взглядом, видя в этих людях не грешников, а орудие Провидения. — Я возглавлю охоту сам, и я лично отправлю эту одержимую плоть обратно в ад, откуда она явилась. В толпе взметнулся одобрительный рёв. Минги же стоял, ощущая в груди жгучую незаживающую рану от своего невысказанного вопроса. Он шёл убивать юношу, боясь, что тот своим молчанием о его собственных грехах вынес ему самый страшный приговор.

***

Последний отсвет умирающего солнца цеплялся за верхушки елей, окрашивая снег в сиреневый цвет. Наступал ранний зимний вечер, что был самым длинный в году. Сонхва лежал на полу, прижавшись щекой к половику, и сон его был лёгким без сновидений. Он проснулся от абсолютной тишины, которую больше не нарушало знакомое дыхание матери. Юноша поднялся, несмотря на то, что его тело ныло от усталости и не выплаканных слёз. Он должен это сделать. Сонхва поднял матушку на руки, что была лёгкой, как пёрышко. Он отнёс её в сарай, где пахло старым деревом и сеном. Там, в углу, стоял дубовый гроб, который когда-то его приёмный отец смастерил специально для жены. Сам он в своём же гробу давно спит. Сонхва со всей нежностью аккуратно уложил мать в грубые деревянные объятия. Пальцы его дрожали, когда он поправил складки её платья, и смахнул седую прядь со лба. Ему стало жаль старушку, и он милостиво закрыл ей глаза, чтобы она не видела этот грешный мир. Интересно, куда отправилась её душа? — Я скоро вернусь, — мягко поцеловал холодный лоб женщины, парень представив, что она лишь спит, взял лопату и вышел во двор, где сумерки царили над природой. Земля была каменной и мёрзлой, от чего каждый удар лопаты отдавался в его воспалённом виске, сливаясь с биением его собственного сердца. Пот липкой плёнкой покрывал его лицо, смешиваясь с копотью и кровью на виске. Мог бы когда-то Сонхва представить, что на канун Рождества и своего Дня рождения он будет копать могилу для собственной матери? «Завтра Рождество, сынок, — говорила она всегда, ласково касаясь его щеки. — Твой день, и наш самый светлый праздник. Думаю, это двойной повод для радости». Теперь этот день навсегда будет пахнуть мёрзлой землёй и смертью. Когда яма стала достаточно глубокой, он вернулся в сарай и вынес в одиночку гроб. Спуская его в чёрную сырую яму, парень почувствовал, как внутри него что-то окончательно рвётся и умирает вместе с ней. Да, Сонхва не рыдал, хотя должен был. Стоя на коленях на краю могилы, он лишь смотрел на деревянную крышку. — Прости, что не спас, — его шёпот был похож на скрип ветки на морозе. — И не стал тем, кем ты хотела меня видеть. Он взял горсть мёрзлой земли и бросил её на крышку гроба, и лишь тогда слезы напомнили о трагедии. — Я пойду туда, куда ты бы меня не пустила. — С каждым словом, он всё агрессивней кидал землю, что смешивалась с каплями его слёз, и глухим стоном. Закопанная могила была последней, что связывала его с миром людей. Юноша оглянулся, и заметил какие грязные были его руки и одежда. Скоро Луна уже взойдёт, и он должен быть готов. Пустота избы встретила его молчаливым укором, от чего парень механически затопил печь, чтобы согреться. Он умылся, стянул с себя потрёпанную одежду и переоделся в новую чистую. Стоя возле огня, чтобы поскорее согреться, взгляд юноши упал на старый сундук в углу. В нём лежала та самая красная мантия с которой всё началось. А что, если бы не она? Вопрос прозвучал в его сознании тихо и чётко. Что, если бы в детстве его не придподнесли как подарок Дьявола? Что было бы если тогда старый монах не дал ему эту мантию? Матушка жила была? От того верующего Сонхва не осталось и следа. Парень сжимал шёлк в кулаках, и ткань жгла ладони. Вся его жизнь была ясна с того момента, как младенца окропили кровью. И теперь, когда подарок был распакован и испорчен, когда у него отняли единственное, что имело значение, он сам стал угрозой для всей деревни. Парень поднёс мантию к лицу, вдыхая её пыльный, сладковатый запах. Хозяин скоро придёт за своим, и Сонхва был готов его встретить. Он накинул красную мантию на плечи стоя посреди горницы. Казалось, сама тьма вокруг сгущалась, притягиваясь к этому кровавому пятну в полумраке. Каждая клетка его тела была напряжена в немом вопле, в ожидании прихода. И тогда до него донёсся первый звук. Низкий, нарастающий, как шум гул приближался. Он шёл с улицы, от чего Сонхва замер, чтобы прислушаться. Он сделал шаг к заледеневшему окну покрытым морозными узорами, и надежда его рассыпалась в прах. Улица была заполнена людьми, держащими в руках огненные факелы. Люди приближались и окружили дом Сонхва. Монах поднялся на одну точку, как на импровизированную трибуну. Его лицо, обычно спокойное, было искажено фанатичным экстазом. — Он осквернил саму святыню семьи! — гремел Минги, и толпа отвечала ему рокотом. — Дом его отныне — храм скверны, и скверну эту можно очистить только огнём! Во имя Господа, во спасение душ ваших и ваших детей! — Ведьмак! Детоубийца! — выкрикнул чей-то надтреснутый голос. — Ты нас всех погубишь! — подхватила другая. — Сжечь! Сжечь нечисть! Слова впивались в Сонхва, как отравленные иглы. Он увствовал всепоглощающую, чёрную ярость, и его пальцы впились в подоконник, оставляя на обледеневшем дереве следы. Парень видел, как первые факелы взметнулись в воздух в сторону его дома и упали на крышу. Сначала едва уловимый запах дыма ударил в ноздри, а потом всё более густой, удушливый чат начал сочится во все щели. Юноша вовремя отпрыгнул от окна до того как в него прилетел огромный камень, разбивая стекло. Пламя уже лизало стены, пробиралось в щели, а жа́ра становилось всё больше. Парень прикрыл рот и нос мантией, чтобы не вдыхать чадный дым, что уже заставлял его кашлять. Он метался по всей избе, словно мог найти где-то выход где никто его не найдёт. Парень откинул голову и увидел как потолок уже начинал тлеть, и с него сыпались искры. Воздух выгорал в лёгких, ему нечем было дышать, а в глазах уже темнело. Лишь трекс, падающей балки заставил Сонхва собраться с силами и крикнуть рыком, затравленного зверя: — ХОНДЖУН! И в тот же миг земля содрогнулась, и падающая балка упала на стену, проделав в ней дыру. Почва под ногами толпы вздулась волной, и люди с криками падали на колени. Треск огня сменился воплями чистого, животного страха. Внутри горящего дома Сонхва шагнул к пролому в стене, а в его груди бушевала сжигающая ярость без капли холодного страха. Минги, едва удержавшись на ногах, с ужасом взирал на хаос. Он понял, что ему надо успеть как можно скорее. Так что достав с пояса острый кинжал, он побежал прямо в очах огня, что горел во имя Господа. Его монашеское одеяние вспыхнуло от летящих искр, но он видел лишь одну цель. Мощной рукой, что привыкла к тяжёлым молитвенникам и физическому труду, впилась в плечо Сонхва. Минги рванул его к себе, вырывая из объятий дыма. В другой его ладонь блеснул короткий, острый кинжал, нацелен в горло тому, кого он ещё утром хотел спасти. — Я отправлю тебя ад! — его лицо, освещённое снизу адским заревом, было искажено праведным гневом. И в этот миг тень сгустилась вокруг них, а холодные, невесомые пальцы легли на руку Минги, сжимавшую кинжал. Прикосновение было обжигающе ледяным от чего мускулы монаха онемели, а пальцы разжались сами собой, заставляя кинжал упасть с глухим стуком. Монах застыл парализованный. Он смотрел, как тень обвивает Сонхва, и тот исчезает в клубящейся тьме, не сводя с него своего пронзительного взгляда. Тяжёлая, чёрная рука взметнулась, и пальцы с когтями впились в шею монаха, поднимая его с земли, как тряпичную куклу. Минги затрепыхался, его ноги беспомощно забились в воздухе, а лицо начало синеть от нехватки воздуха. Вторая рука Дьявола, столь же чёрная и безжизненная, резким движением прикоснулась к груди монаха. Когти прошлись сквозь кожу и мышцы. Минги издал хриплый, прерывистый звук, смотря в чёрные глаза князя Тьмы. Его глаза, полные невероятного ужаса и боли, расширились, уставившись на то, что происходило с его собственным телом. — Ты опоздал, монах, — прошипел Хонджун, и губы его искривились в подобии улыбки. Пронзающий звук разрывающей плоти заполнил, словно всё пространство, и толпа, наконец, сорвалась с места. Люди, забыв всё, бросились прочь, давя друг друга, бросая факелы, которые поджигали одежду и волосы бегущих. Никто не смотрел назад, ведь вид демона, вырывающего сердце из груди их духовного лидера, сжёг в них всё. Дьявол медленно разжал пальцы внутри его груди. Когда он вынул руку, в его чёрной ладони лежало ещё пульсирующее, теплое сердце, которое сжималось и разжималось в последних судорожных попытках жить, обливая его пальцы тёмной, густой кровью. А позади демона, в клубящейся тьме и отсветах огня, стоял Сонхва. Его лицо было бледной маской, а широко раскрытые глаза впитывали каждую деталь этого прекрасного ужаса. В душе его не было ни страха, ни сомнений, кроме трепетного торжества от того, что грешные души наконец получают по заслугам. Хонджун медленно повернулся к нему, открывая юноше весь свой облик во всей его пугающей полноте. Его фигура, высокая и иссиня-чёрная, впитывала в себя свет, а из глаз струилась живая, клубящаяся мгла. Длинные пальцы с когтями, были похожи на осколки ночи. — Скучал по мне, ангел? — его голос прозвучал как скрежет камня по камню. 🎵 Let the world burn - Chris Grey 🎵 Сонхва, давно позабывший, что значит улыбаться от счастья, ощутил, как на его губы само собой расстянулись в подобии улыбки. Он рванулся вперёд, врезаясь в твёрдые, покрытые прохладной мышцы. Его руки вцепились в спину демона, а пальцы впились в плоть. Сам он прижался всем телом, ища опоры и защиты в самом источнике кошмара. Их губы сомкнулись в ядовитом, жгучем поцелуе, и юноша опьянел от жара чужого языка, и от сознания, что чудовище его сердца теперь с ним. — Сожги их! — Парень с силой разорвал поцелуй, а его голос сорвался на громкую, исступлённую мольбу. Заглядывая в бездонные глаза демона, он выдохнул. — Я хочу, чтобы они все горели в аду! Каждый! Ненависть, как тёмный цветок, что пророс в его сердце, расцвела пышным, ядовитым бутоном. Он жаждал не просто смерти, а искупительных страданий для каждого жителя этой деревни. Дьявол оскалился в хищной, ослепительной улыбке, в которой не было ничего человеческого. Он щёлкнул длинными пальцами и пламя прямиком из Преисподней охватило деревню. Этот огонь был цвета запёкшейся крови и чёрного дыма. В его языках кричащие люди видели отражение своих же грехов, страданий, что причинили своим близким, крики родных их предсмертные хрипы и проклятия. А в самом сердце ярче и невыносимее всего, пылала тень матери, что раньше прокляла эту деревню. Её невинная кровь придала пламени новую, всепоглощающую силу. Сонхва же, не отрываясь из объятий демона, смотрел на это победное шествие расплаты с восхищённым, замороженными глазами. 🎵 Meddle About - Chase Atlantic 🎵 🎵 Swim - Chase Atlantic 🎵 🎵U need me - zandros 🎵 Парень поднял сияющий, полный экстаза взгляд на Хонджуна, и тот снова, уже с животной, всепоглощающей жаждой впился в его губы. Этот поцелуй был неистовым, полным векового ожидания. В тот же миг тёмная сила сжала пространство вокруг, воздух загустел, поплыл маревом, и они перенеслись в опустевшую церковь. Мрак внутри расступился, и стены, и алтарь осветились всполохами сотен свечей, отбрасывающих на лики святых пляшущие, кощунственные тени. Демон резко прижал Сонхва к алтарю, от чего холодный мрамор больно ударил спину. Когти демона с характерным шелестом разрезали рубашку, и ткань легко разошлась, как под лезвием, обнажая бледную, идеальную кожу. Зубы Хонджуна впились в шею почти до боли, но Сонхва лишь выгнулся, впиваясь пальцами в его плечи, слыша, как под ногтями трескает ткань одежды демона. Внезапно Хонджун замер, и его дыхание стало тяжёлым и прерывистым. Он провёл языком по оставленным на шее отметинам, ощущая бешеную пульсацию крови под тонкой кожей. Каждый сантиметр влажного места он исследует тщательно своими холодными пальцами. Они скользнули по рёбрам, заставляя юношу содрогаться от каждого прикосновения. Ледяные пальцы обвели ореолы сосков, и Сонхва ахнул, когда они резко набухли и затвердели. Но следующее мгновение принесло обжигающий жар, ведь демон покрыл их губами, заставляя юношу извиваться между холодом мрамором и горячего языка. Он ждал этого 20 лет, что пролетели для него как одно мгновение. Зубы впивались в кожу, оставляя багровые следы, пока парень в исступлении впивался пальцами в его чёрные как смоль волосы, прижимаясь всем телом, словно пытаясь слиться воедино. Следуя первобытному порыву, Сонхва двигал бёдрами навстречу каждому движению, разжигая и без того адское пламя в демоне. Тот легко разорвал остатки одежды, обнажая юношу, чьи щёки заливал розоватый румянец. Но, проглотив комок волнения, Сонхва дрожащими руками потянулся к верёвкам рубашки Хонджуна. Тот, наблюдая, как глаза парня бегают по сторонам, а пальцы слегка подрагивают, снисходительно позволил себя раздеть. Холодные пальцы обхватили подбородок юноши, властно поворачивая его лицо к себе. «Я весь твой. Смотри на меня!» Словно опьянённый, Сонхва в этом сладостном бреду поднял руку демона и, не отрывая горящего взгляда, обвил его большой палец губами, ощущая вкус крови. Эта картина не просто позабавила Хонджуна, а пробудила в нём жгучую, почти человеческую потребность, которая отзывалась тупой болью ниже пояса. Он грубо схватил парня за шею, снова припав к его губам, безжалостно кусая и слизывая проступившие алые капли. Другая рука скользнула по набухшим соскам, опускаясь всё ниже, к самому эпицентру нарастающего напряжения. Ладонь сомкнулась вокруг возбуждённого члена, и от сжатия, одновременно нежного и властного, по телу юноши пробежала судорога наслаждения. — Умоляю, Хонджун... — выдохнул он прямо в его губы, и их горячее дыхание смешиваясь с демоническим. Он жаждал отдаться полностью, как и подобает даренной вещи. Дьявол понял всё без слов. Раз уж его ангел просит, он получит то, для чего был рождён. Хонджун приподнял его, заставив встать, и развернул лицом к алтарю. Сонхва опёрся на локти, прикусывая уже разбитую губу. Демон с наслаждением взирал на это зрелище. Его тяжёлый и проницательный взгляд, скользил по изгибу спины, подолгу задерживался на тонкой талии и округлых, бледных бёдрах, подрагивающих в ожидании. Это тело, столь чистое и одновременно столь осквернённое грехом, было прекраснее любой иконы в этом храме. Каждая линия казались созданными специально для него. Кожа юноши переливалась в свете свечей, то бледная как мрамор, то покрытая румянцем страсти. Кончиком пальца он провёл по позвоночнику, заставляя Сонхва вздрогнуть. Но демон расслаблял его тело тёмной силой, готовя к принятию. Громкий шлепок по ягодицам эхом прокатился по храму, и Сонхва сдавленно вздохнул. Его больше не заботило, что творится за стенами, ведь он жаждал только Хонджуна, невзирая на ожидания боли. И демон, словно услышав, вошёл в него. Пухлые губы Сонхва растянулись в беззвучном стоне, когда боль, которую он ожидал, растворилась в волнах нарастающего удовольствия. Он забыл обо всём, когда его собственный стон разорвал церковную тишину. Демон начал двигаться с каждым толчком погружаясь глубже в податливую, горячую плоть. Сначала медленно, почти нежно, давая парнише привыкнуть к каждому сантиметру, к каждой пульсации. Затем ритм ускорился, стал яростным и неумолимым. Каждое движение было идеально рассчитано, чтобы доставить максимальное наслаждение от быстрых, коротких толчков, заставляющие Сонхва терять рассудок. — Хонджун... — простонал парень, бессильно вцепившись пальцами в дерево стола. Его костяшки побелели от напряжения, но он не обратил на это внимание. Его тело было полностью заполнено, и каждая клеточка отзывалась пламенем ощущений. Ему хотелось, чтобы это никогда не кончалось, и демон входил в него с новой силой, стирая последние следы стеснения. Сонхва не скрывал своих грешных стонов, нарушавших святость места. Кожа парня лоснилась от пота и собственной смазки, стекавшей по внутренней стороне бёдер. Воздух стал густым, насыщенным запахом страсти, ладана и чего-то демонического. — Я никогда к себе не прикасался... чтобы ты меня... так хорошо имел... — прошептал он, думая, что его не услышат. Но Хонджун был демоном, и он слышит всё. С нечеловеческой скоростью он поднял юношу и сам лёг на алтарь, усаживая его сверху. Его глаза, ещё недавно затянутые дымкой, теперь сияли человеческой формой и демоническим огнём. Он крепко держал Сонхва за бёдра, но позволял тому двигаться самому. — Ты всегда был моим, ангел, — прошипел он. Парень, уже привыкший к наполнению, почувствовал странный холод там, где должна была пылать страсть. Он потянулся к полюбившимся губам, теперь сам целуя и покусывая их. Да, Сонхва понимал, что у него нет силы демона, но он жаждал так же владеть им. Ладонью он направил его член и медленно опустился, с наслаждением возвращая себе потерянное было чувство полноты. Теперь он контролировал глубину, ритм, угол, и это давало новое, опьяняющее ощущение власти для юноши. Церковные свечи горели неровным жёлтым пламенем, освещая картину, что стала новой иконой этого осквернённого места. Сонхва с нетерпением двигался навстречу каждому толчку, а холодные пальцы демона сжимали его хрупкую шею, оставляя синяки, как напоминания. Парень поднимался и опускался, ловя ритм, находя те точки, которые заставляли его глаза закатываться от наслаждения, а голос срываться. Хонджун наблюдал за ним с обожанием, смешанным с голодом. Его руки скользили по бёдрам Сонхва, впитывая каждую дрожь, каждый вздох. Когда он почувствовал, что юноша близок, его пальцы впились в его талию, помогая двигаться быстрее, и глубже. — Кончай, — снова приказал он, и на этот раз в его голосе была не только власть, но и странная нежность. Сонхва взвыл, его тело затряслось в оргазме, но демон не останавливался, продолжая движения, продлевая наслаждение до грани боли и безумия. Только когда сам Хонджун нашёл завершение, наполнив его своим семенем, он позволил им обоим остановиться. Они лежали на алтаре, грудь Сонхва вздымалась в такт дыханию демона. По его спине струился пот, смешиваясь с каплями крови от царапин. В церкви стояла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечей и их тяжёлым дыханием. Хонджун провёл рукой по вздрагивающему животу Сонхвы, ощущая под пальцами последние судороги удовольствия. — Теперь ты действительно мой, — произнёс он, и в его голосе звучало странное удовлетворение, смешанное с чем-то почти нежным.

***

🎵 Пепел - oooes🎵 Яркое утро Рождества осветило мир, который больше не принадлежал людям. Безазличное и холодное солнце играло на сугробах, под которыми чернели обугленные бревна, оплывшие куски железа и пепел. Так много пепла, что кружился в морозном воздухе, ложился на снег серым саваном, и попадал в горло едкой пылью. Это больше была не земля, а огромная урна с прахом грешных душ. В этот день, когда верующие отмечали рождение своего спасителя, Сонхва праздновал своё собственное рождение в новом в новом мире, где единственным богом был тот, чьи объятия он теперь принимал Он шёл по хрустящему снегу, а его алый плащ развевался на утреннем ветру, в этом безмолвном, монохромном пейзаже. Шаги замедлились, когда он приблизился к центру бывшей деревни. Воздух здесь был густым и сладковатым от запаха гари и смерти. Там, на огромном почерневшем деревянном кресте, было распято тело Минги. Голова монаха бессильно склонилась на грудь, глаза были закрыты, но на лице застыла гримаса последней агонии. Рот был полуоткрыт в беззвучном крике, а на виске застыла струйка запекшейся крови, смешанной с грязью. Его руки, некогда крепкие и уверенные, были раскинуты и прибиты к перекладине массивными железными гвоздями. Они вошли точно в запястья, раздробив кости. Пальцы застыли в судорожном спазме, будто даже в смерти пытаясь сложиться в молитвенный жест. Грудь была разорвана, ребра разведены в стороны, обнажая пустую грудную полость, ведь сердца не было. Кровь стекала по дереву креста тёмными, почти чёрными ручьями, застывшими причудливыми узорами. Она капала на землю тягучими каплями, образуя у подножия креста липкую, багровую лужу. Ноги Минги также были пробиты одним гвоздём, ступни были перекошены под неестественным углом. Вся поза выражала предельное, циничное надругательство. Сонхва смотрел на это безмолвное свидетельство мести, и в его собственном сердце, уже опустошённом и холодном, не шевельнулось ничего. Никакой веры больше не было. С неба начали падать алые, и бархатистые лепестки роз. Они кружились в морозном воздухе, смешиваясь с пеплом, ложась на почерневший снег, цепляясь за одежду Сонхва, застывая на обледеневших ресницах. Несколько лепестков упали на распятого Минги. Эта небесная, невозможная нежность на фоне земного ада, как божественный жест в эпицентре кощунства. Сонхва медленно поднял голову, на небеса. Но над ним было лишь низкое свинцовое небо, сплошное и безразличное, из которого продолжали сыпаться эти кровавые цветы. Никакого прощения, никакого ответа, ьолько тихий, безмолвный приговор. Из-под груды почерневших балок и обгорелой утвари выползла теньстарухи. Юноша узнал подругу его покойной матушки, что в самая, что в трудные времена призывала его мать молиться. Её лицо, изборожденное морщинами, было покрыто слоем копоти и засохшей крови. Одна щека распухла от ожога, из разбитой губы сочилась кровь. Она не видела парня, ведь её помутневшие, старческие глаза, были устремлены в небо, к падающим алым розам. Иссохшие, потрескавшиеся губы старухи шептали что-то, и лишь приглядевшись, можно было разобрать обрывки старой молитвы: — Господи, Иисусе Христе... Сыне Божий... — каждый слог давался ей с трудом, дыхание сбивалось. — Помилуй мя, грешную... Спаси... спаси душу... Одна её дрожащая рука с обгоревшими пальцами, пыталась сложиться в крестное знамение, но она не слушалась, беспомошно дергаясь. Другая прижимала к груди обгоревший уголок вышитого полотенца. И что-то забытое дрогнуло в парне. Отзвук той жизни, где слова «спаси душу» имели смысл, а не были просто набором звуков, брошенных в безразличную пустоту. Рядом с ним з-за спины, словно из самой тени, возник Хонджун в человеческой оболочке без дымки на глазах. Он посмотрел на старуху, которая, увидев его, застыла с открытым ртом, и замертво упала. — Надо же, — произнёс он с лёгкой, почти человеческой иронией. — Похоже, её Иисус услышал. Сонхва медленно перевёл взгляд с бездыханного тела женщины на падающие с неба алые лепестуи. Именно они волновали его больше всего в этой картине. Он бессознательно перевернул ладонь, и спустя мгновение на неё мягко опустился бархатистый красный лепесток, ярким пятном выделяясь на его бледной коже. — Почему розы? — его голос прозвучал тихо. Он смотрел на этот хрупкий и беззащитный лепесток в его руке. — Разве не ирония? — демон подхватил падающий алый бутон. — Цветок Девы Марии символ божественной любви... — Его пальцы сжались, и лепестки опали на белоснежный снег серым пеплом. Он приблизился к юноше. — Шипы — грех и плоть. Цветок — дух и чистота. — Хонджун провёл пальцем по лепестку в ладони Сонхва . — Ты носишь в себе и то, и другое с самого начала. Сонхва смотрел на лепесток в своей ладони,и задал вопрос, который грыз его изнутри: — А грехи... Почему я начал их слышать? Хонджун замер, и тень улыбки тронула его губы. — Ты слышишь не просто грехи, ангел, а тишину. — Он провёл пальцем по внутренней стороне руки парня, и тот почувствовал, как по коже пробежали мурашки. — Там у кладбища ты принес себя в жертву перед умершим, и твое сознания было открыто для грешных душ. — Парень поднял голову и посмотрел на тело Минги, задавая таким образом вопрос. — Монах провел ритуал, и выгнал меня с твоего сознания, тем самым поставив щит. Сонхва медленно перенаправил свой взгляд на Хонджуна, и в его глазах не осталось ничего, кроме тихого принятия. Он видел перед собой не чудовище, не искусителя, как раньше, а единственную истину, что осталась в его мире. Его губы сами приоткрылись в безмолвном приглашении без святотатственной невинности. Хонджун наклонился так близко, что его холодное и сладкое дыхание коснулось щеки юноши. — Если бы ты не призвал меня, я бы не смог вернуться к тебе, ангел, — прошептал он, и в его голосе звучала странная, недемоническая нежность. — Но ты позвал, я пришёл. Их губы встретились. Это был не поцелуй страсти или желания, как раньше. Он был как запечатывание договора их душ. В тот миг, когда их уста соприкоснулись, земля содрогнулась с таким глухим стоном, будто сама планета не выдержала тяжести происходящего. Трещины разбежались от их ног, поглощая пепел, розы и остатки забытых молитв. Камни алтаря рухнули вниз, и они медленно поплыли в бездну, окружённые вихрем алых лепестков и всполохами адского пламени. — С днём рождения, — прозвучал в его сознании голос Хонджуна, пока они падали в объятия вечной тьмы. Дьявол наконец забрал то, что было предназначено ему с самого начала. И сломленный ангел полностью принадлежал ему.