Подарок для Дьявола

🎵 Resonance - Djinotan 🎵 🎵 Don't look back - Kissing Cousins🎵 Голоса в голове стихли. Впервые за долгое время в душе юноши воцарилась не просто тишина, а хрупкий, почти невесомый покой. Ему до смерти надоело жить в вечном напряжении, под гнетом леденящего душу ужаса, что выжигал в нём вепу. В руках Сонхва сжимал ту самую Евангелию. Он развернул страницы, ожидая увидеть знакомые язвительные надписи на полях, но… Книга была пуста. Страницы, истончённые временем, пожелтели и стали безмолвными. Ни единого слова, ни намёка на священный текст или дьявольскую насмешку. Юноша не почувствовал ничего, кроме пустоты, и с безразличным вздохом швырнул книгу в снег. Прямо возле неё кто-то рухнул на колени. Лишь сейчас Сонхва очнулся и заметил, что стоит в лесу, залитом неестественным, красным светом. Над головой, сквозь голые ветви деревьев, нависало низкое небо кровавого цвета, отчего снег под ногами отливал зловещим розовым сиянием. Пушистый снег стремительно таял, обнажая промёрзшую, чёрную землю. Резкий, пронизывающий холод впился в кожу тысячами невидимых игл. Сонхва непроизвольно съёжился, скрестив на груди руки в тщетной попытке сохранить тепло. Его собственное дыхание вырывалось короткими, парящими клубами. И тогда его взгляд юноши обрушился на ого кто упал. Хонджун. По его бледному, прозрачному как зимнее утро лицу, струились чёрные, словно смоль, слёзы. Мужчина выглядел смертельно больным. Не раздумывая, Сонхва подбежал и тоже опустился на колени, подхватывая ослабевшее тело Дьявола. Нет, сейчас он не боялся его. Вместо страха в груди заныло и сжалось что-то тёплое и щемящее. Хонджун безвольно рухнул ему на руки,стремительно теряя силы. — Что с тобой? — Сонхва вытер тёмные ручьи с его лица алой мантией. Ему было плевать на пронизывающий холод, на то, что его трясло, а одежда промокла насквозь. —Меня… выгоняют из твоей головы. Прямо сейчас. Выжигают запретным церковным ритуалом, — голос Дьявола был хриплым шёпотом, полным предсмертного отчаяния. Сонхва молчал, наблюдая, как жизнь покидает того, кто должен был существовать вечно. Внутри него бушевал странный вихрь эмоций. Облегчение, смешанное с щемящей болью, прощание с непонятной тоской. Эта агония была невыносимой, ведь он привык ненавидеть, а не… скорбеть. — И ты… — но Сонхва не успел договорить, как тело в его руках выгнулось в мучительном спазме. Хонджуна вырвало. Звук, разорвавший тишину, не был похож на человеческий хриплый стон. От громкого звука стая ворон с карканьем сорвалась с ветвей и умчалась прочь. Юноша смотрел, как из трясущегося тела извергается поток алых лепестков роз. Парень больше не испытывал ни страха, ни отторжения над демоном. Наоборот, он бережно уложил голову Хонджуна себе на колени, глядя в его остекленевшие глаза, из которых уходила жизнь. Это было так странно и так… по-человечески. — Ты больше не вернёшься? — юноша ещё не мог осознать, что это их последняя встреча. Этот ужасный монстр, ставший частью его жизни, должен исчезнуть навсегда. Так почему же в груди будто вырывают кусок за куском, оставляя кровавую, пустую рану? —Я не смогу больше тебя уберечь, — Хонджун закашлялся, и из его глаз с новой силой хлынули чёрные потоки. —О чём ты? — Парень нахмурился, не понимая. Разве не Дьявол уничтожал деревню и пытался сломить его самого? —Разве ты сам выбрался бы когда тебя чуть не сожгли? И успел бы монах прибежать, пока не разожгли костёр? Глаза юноши расширились в немом шоке. Выходит, тогда, в шаге от смерти, его спас… Хонджун? —А детство помнишь? — ещё одна смоляная капля скатилась по бледной щеке. — Сколько раз ты тонул, но река так и не утянула тебя в свои холодные объятия? А как увернулся от кузнеца с раскалённым докрасна железом? — Из горла демона вновь хлынул поток багровых лепестков, и он, согнувшись пополам, сполз с его колен. —Это всё… ты? — Сонхва переваривал услышанное, отказываясь верить. Сердце его трепетало, словно пойманная птица, разрывая грудь изнутри. Оно не хотело верить, и отчаянно билось в протесте, но каждая правдивая нота в голосе Хонджуна возвращала его к страшной истине. Все эти годы его спасал Дьявол? Можно ли верить тому, кто есть сама Ложь? Но ведь этот же демон воскресил его на кладбище, вернув с того света обратно в мучительное существование. Может, это всё сон? Может, он проснётся, и окажется, что это был долгий, изматывающий кошмар? Сонхва ничего не понимал, но новый приступ кашля вырвал его из раздумий. И он точно знал: Дьявол умирает. Прозрачная, горькая слеза скатилась по его щеке. А за ней и вторая, итретья… Поток было уже не остановить. Парень вернул голову Хонджуна на свои колени и не пытался скрыть дрожь в губах и беззвучные рыдания. — Почему? Зачем ты оберегал мою жизнь? — в голосе юноши звучало отчаяние. —Вы, люди, созданы по нашему образу и подобию, — Хонджун попытался улыбнуться своей ослепительной улыбкой, но его зубы были окрашены в багровый цвет, и тонкая струйка крови уже стекала с уголка губ. — Это мы научили вас чувствовать. — Но ты превратил мою жизнь в ад… — выдохнул Сонхва так тихо, что слова затерялись в шелесте лепестков. —Иначе я не умею ангел... — Хонджун кончиками пальцев дотронулся до щеки Сонхва, и тот впервые отозвался на этот жест, прикрыв глаза и прижавшись к ледяной ладони. В этом чудовище вдруг открылась такая беззащитная нежность… Разве так бывает? Разве демоны падают в ноги ангелам? — Почему? — прошептал Сонхва, словно в бреду. — Ты же… — Эти слова дались ему невероятно тяжело, но он выдохнул их. — Демон, и живёшь вечность. Как ты можешь умереть? Хонджун взял его ладонь в свою и прижал к своей груди, но под тонкой тканью рубашки не чувствовалось привычного мощного сердцебиения. Вместо него был лишь слабый, затухающий трепет, будто угасающая птица. — Чувствуешь? — спросил Хонджун, чей голос был похож на шелест высохших листьев. — Где-то там, далеко… твоё тело горит на церковном полу. А какой-то глупец льёт на тебя святую воду, думая, что спасает. Он говорил, а по его лицу, бледному лицу, продолжали струиться те самые чёрные, густые слёзы. Они падали на алую шерсть мантии юноши, расплываясь тёмными бездонными реками на ярком багрянце. Красная мантия Сонхва ярко алеет на фоне белого снега и чёрных слёз Хонджуна. — Помнишь, я тогда в храме, просил тебя об одном? — прошептал Хонджун, и его пальцы слабо сжали ладонь юноши. — Выживи. И сейчас… я прошу тебя снова. Всего одно. Выживи для меня. Хонджун был существом, приносящим боль, но сейчас в его потухающем взгляде не было ничего, кроме странной, неизбывной нежности и мольбы. Это было так же невозможно, как и то, что Сонхва сейчас плакал над ним, держа его, как самого дорогого человека. — Обещай, — выдохнул Хонджун, и его тело стало прозрачным на глазах, словно сделанным из утреннего тумана. — Обещаю, — сорвалось с губ Сонхва, прежде чем он успел осмыслить слова. Это было не решение разума, а крик какой-то части его души, которую он в себе не подозревал. Улыбка Хонджуна стала лучистой, и по-настоящему счастливой, какой Сонхва никогда у него не видел. Он прошептал что-то беззвучное, и его тело рассыпалось на мириады тёмно-багровых лепестков роз. Они кружились в воздухе, задевая лицо юноши, словно прощальные поцелуи, и таяли, не долетая до снега, оставляя после себя лишь горьковатый аромат увядших цветов и меди. И тут же мир содрогнулся. Резкая боль скрутила желудок Сонхва, и он судорожно рванулся вперёд, уже на церковном полу. Его вырвало чёрной густой жижой, которая с шипением растеклась по каменным плитам. Она пахла остывшим пеплом, тлением и… увядшими розами. — Слава Господу! Нечисть изгнана! — гремел незнакомый голос. — Ты чист. Но Сонхва, всё ещё давясь горьким привкусом во рту и чувствуя на своей щеке призрачное прикосновение лепестков, знал, что только что совершил самое страшное предательство в своей жизни. И дал обещание, которое теперь будет жечь его изнутри куда сильнее любого демона. Свобода. Это слово повисло в воздухе тяжёлым, бессмысленным грузом. Сонхва сглотнул едкую горечь на губах и попытался вдохнуть полной грудью впервые без страха, без навязчивого шепота в голове. Но вместо воздуха его лёгкие наполнились ледяной пустотой, что была ужаснее любого кошмара. Он должен был радоваться и чувствовать благодарность, но ощущал свинцовую тяжесть на душе, будто в него влили расплавленный металл. Сердце не пело, а ныло тупой, необъяснимой болью, словно кто-то вырвал из груди что-то жизненно важное, оставив после себя лишь зияющую, кровоточащую рану. «Почему? — безумно стучалось в висках. — Почему больно?» Перед глазами стояло не оскаленное лицо демона, а бледное, искажённое страданием лицо Хонджуна. Чёрные слёзы на его щеках. Слабый трепет угасающего сердца под его ладонью. Тихое: «Выживи… для меня». И этот взгляд, полный такой пронзительной, невозможной нежности, от которой сейчас разрывалась его собственная душа. — Чист… — попытался повторить Сонхва, но слово застряло комом в горле, вызывая новый приступ тошноты. Он поднял руку и провёл пальцами по своей щеке где всего мгновение назад лежала ледяная ладонь.. Кто-то что-то говорила рядом с парнем, но Сонхва не слышал. Он лишь смотрел на чёрную лужу перед собой, и понимал, что это была последняя, материальная часть того, кто был его кошмаром, его мучителем… и, как теперь выяснилось, его самой странной, самой болезненной потерей. Юноша теперь был свободен. Но эта свобода пахла пеплом и смерть, и от этого по его лицу, смешиваясь с потом и горечью рвоты, текли тихие, безутешные слёзы. Парень не должен был плакать, но не мог остановиться. Внутри него умер демон, и часть его самого умерла вместе с ним. 🎵 Requiem: Sanctus 🎵 Сознание возвращалось к парню медленно, будто продираясь сквозь толщу мутной воды. Тяжёлый, удушливый воздух, пропахший воском, ладаном и чем-то кислым ударил в ноздри, а гробовая, давящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием догорающих свечей где-то вдалеке. Он лежал на спине, уставившись в потолок. Высокие, потемневшие от времени своды тонули в бархатном мраке, и лишь слабый отсвет огня выхватывал из тьмы лики строгих, почерневших икон. Их глаза, написанные давно умершим мастером, смотрели на него с высоты не осуждающе, но и не с состраданием, а с отстранённым вечным молчанием. Пыльные лучи утреннего солнца, пробиваясь через запылённое витражное окно, рисовали на каменных плитах бледные пятна кроваво-красного и синего цвета. В воздухе висела намоленная, вековая тишина, как церковное покрывало. Сонхва медленно, и с трудом поднялся на локти. Хоть и голова гудела, а тело неистово ломило, он осилился вспомнить, что произошло, но в памяти стояла стена тумана. Он был в храме. Но как он здесь оказался? Он сделал глубокий вдох, заставив себя подняться на ноги. Шатаясь, словно пьяный, он сделал несколько неуверенных шагов и опустился на скамью у массивного алтарного стола. Он сел, обхватив голову руками, словно пытаясь удержать разум, готовый разлететься осколками. Его пальцы впивались в волосы, а тишина в голове была тяжёлой, как каменная глыба, придавившая все мысли. — Чувствуешь пустоту? — раздался ровный, безжизненный голос. Монах не двигался, сложив руки на груди. Сонхва не ответил. Он просто сидел, сжавшись в комок, пытаясь дышать сквозь тошноту. — Это хорошо. Его больше нет, — священник стоял в паре шагов, и его тень лежала на полу длинным и острым пятном, словно клинок, указующий на юношу. Сонхва медленно поднял голову, слыша как шея скрипела от напряжения. Его взгляд скользнул по фигуре, застывшей в двух шагах от него. Монах не выглядел старым, но казался высохшим, будто выветрившимся изнутри. Его высокая, сухопарая фигура отбрасывала на пол длинную, неестественно чёткую тень. Лицо у него было широким, с резкими скулами и впалыми щеками. Но больше всего цепляли бесцветные светло-серые глаза, что смотрели сквозь юношу, как будто он был пустым местом. Его тонкие губы были плотно сжаты в прямую, безжалостную черту. На нём была поношенная ряса из грубой ткани, а на шее висел простой железный крест. Костлявые, сильные руки были сложены на груди, а сам монах стоял неподвижно, как изваяние. — Ты сказал... что выгнал его, — тихо начал Сонхва, не отрывая взгляда от рук мужчины, следя за каждым мускулом, готовым в любой момент сжаться в кулак. — Верно, — ответил он ровным голосом, когда его пальцы лишь чуть сильнее впились в рукава рясы. Юноша медленно поднял глаза на его бледное, истощённое лицо. —А как... как ты это сделал? — он сам поймал себя на том, что его голос дрогнул от нарастающего, липкого недоверия. Сердце заколотилось где-то в горле, предчувствуя недоброе. Монах слегка наклонил голову, будто его шеей управляли верёвочки. —Инструменты не важны, важен результат, верно? — он разжал одну руку и жестом, полным странной театральности, указал на черное пятно на полу. — Инструменты... — Сонхва перевёл взгляд на чёрное пятно своей рвоты на полу. Он не понимал своих чувств, этого вихря опустошения и тревоги. Его собственные пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но эта боль была ничтожной по сравнению с пустотой внутри. — Ты знаешь, как его звали? В глазах монаха мелькнула быстрая искорка настороженности от чего его брови чуть дрогнули. —Имена тьмы не имеют значения, ведь они все одинаковы. Ты дал ему имя в своём сердце, и это была твоя первая ошибка. — Мужчина сделал шаг вперёд. — Но теперь он мёртв, и мёртвым имена не нужны. Тишина сгустилась, становясь почти осязаемой. Сонхва почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. — Тебе, наверное, интересно, кто я и как сюда попал, — монах зажёг свечу точными и выверенными движениями, будто он бесчисленное количество раз повторял этот ритуал. — Мне не давали покоя тревожные слухи. Братья шептались о деревне, где творится что-то непотребное, и я приехал по зову долга. Он повернулся, и его глаза, отражая огонёк, на мгновение вспыхнули. В них не было тепла, кроме холодного отражение пламени. — И что я застал? Я заглядывал людям в глаза и не видел их душ, словно они были пустыми куклами. А потом... — он сделал небольшую паузу, взгляд его стал отсутствующим, устремлённым в прошлое, — ...потом я узнал, что нашли на кладбище старого монаха, а рядом лежал юноша в красном плаще и с кинжалом в руках. На нём не было ни единой царапины, но он был мёртв. Сонхва слушал, и холодный ком в его груди сжимался всё туже. Он смотрел на горящую свечу, и ему казалось, что этот же огонь горит и внутри священника. Парень понял, что монах видит в людей кукол, а разве все здесь не стали марионетками? Марионетками проклятия, страха, этих чёрных следов на снегу... Он пришёл спасать кукол, даже не спросив, хотят ли они этого спасения. — Но я... — юноша слегка запнулся, но продолжил, стараясь вытолкнуть слова из пересохшего горла. — Я не мёртвый. — Это ничего не меняет! — Голос священника внезапно сорвался на металлическую ноту. Он резко шагнул вперёд, и его тень поглотила юношу. — Ты не понимаешь? Он не просто преследовал тебя! Он был внутри! В твоих мыслях, в твоих снах, в самой твоей душе! Он дышал твоим дыханием и смотрел на мир твоими глазами! Его собственные глаза горели странным, нездоровым блеском. Сонхва невольно отклонился назад, спина его наткнулась на холодный алтарь. Это был уже не спокойный мужчина, а человек, одержимый своей идеей. — Я читал трактаты, — монах понизил голос до страстного шёпота, пристально глядя на парня, и его лицо приблизилось так близко, что Сонхва почувствовал запах старого пергамента и полыни от одежды. — Когда сущность так глубоко врастает в душу, обычные молитвы, как шепот против урагана. Нужно... выжечь её. Вырвать с корнем, даже если с корнем вырвется часть души. Лучше чистая пустота, чем порочная полнота! Сонхва смотрел на него, и холодный ужас медленно сменялся озарением. Этот монах... он не просто хотел помочь. Он жаждал этого. В его словах была не праведная ярость, а странный, почти голодный фанатизм. Священник отступил на шаг, и его лицо снова стало маской, в которой теперь читалась опасность. —Ты слишком молод, чтобы понимать цену компромиссов. Я уже её заплатил. —И какую же цену ты заплатил? — спросил юноша, мысленно обдумывая план побега из храма. Снова. Его взгляд метнулся к двери, подсчитывая шаги. Мужчина отвернулся и провёл рукой по лицу, словно стирая с него на мгновение прорвавшиеся эмоции. Когда он снова заговорил, голос его был ровным. —Когда я был ещё мал, в моей деревне тоже считали, что можно договориться и умилостивить. Сначала пропала скотина. Потом начали пропадать дети. А старейшины шептались, что это древний дух леса требует жертв. И все молчали, и шли на компромисс. — Он резко обернулся к парню, и в его глазах плясали отблески адского пламени, которое он когда-то видел. — Моя младшая сестра... её нашли в лесу. Сердце вырвано, а на снегу были следы, не похожие ни на чьи другие. И все так же молчали! Потому что боялись. Потому что пошли на сделку со злом! Сонхва медленно поднялся, ощущая, как подкашиваются ноги. Он видел ту же боль в этой деревне, и ту же порочную тишину. И этот человек был сломленным горем, который поклялся никогда больше не идти на уступки. — И ты думаешь... что здесь то же самое? — тихо спросил Сонхва, отступая к алтарю. Его спина упёрлась в холодный камень. — Всё всегда одно и то же! — голос монаха снова сорвался на крик. Он ударил костяшками пальцев по алтарному столу, и гулкий стук прокатился под сводами. — Только имена меняются! Дух леса, падший ангел, древнее проклятие... Суть одна! И я не позволю этому повториться. Не позволю ещё одной деревне погрузиться в молчаливое безумие. Даже если мне придётся... — его взгляд упал на заостренный край металлического подсвечника, — ...стать более безжалостным, чем сама тьма. — Но эта деревня проклята матерью, — юноша продолжал пятиться, стараясь держать дистанцию. Дверь к выходу была близка. Он чувствовал, как бьётся его сердце, словно пытаясь вырваться из клетки. — А ты был отмечен Дьяволом, — парировал монах. Юноша замер, смотря на священника, на это подобие человека. — Мать твоя рассказала, как нашла тебя. Бедная... Нелегко, наверное, жить с мыслью, что твой приёмный сын является пристанищем для тьмы. В голове Сонхва, словно разрозненные обломки, начал складываться пазл в единую, пугающую картину. Не случайно юноша оказался здесь. Монах сказал, что его нашли мёртвым на кладбище, а последнее, что помнил Сонхва, — это умирающее тело демона. Выходит, всё время он был вне своего сознания? А люди в деревне... Скорее всего, слухи о «одержимом» парне разлетелись в каждый дом. Проклятие не просто убивало, а разъедало самые крепкие связи, превращая любовь в страх, а доверие в шепот за спиной. — Он мёртв в моей голове, но его же нельзя убить? — в голосе юноши прозвучала тревога. Он сглотнул ком в горле, чувствуя, как предательская дрожь бежит по рукам. —Не может же обычный смертный убить бессмертного, — с губ священника так легко сорвались эти слова, что парень снова насторожился. — Ритуал не убил его, а лишь разорвал связь с тобой, отправив в небытие. —Ты точно монах? — Пальцы юноши инстинктивно потянулись к тому месту на поясе, где когда-то лежал кинжал. — Зови меня Минги. Сонхва мысленно распробовал это имя. Оно было коротким, резким и чужим, как сам его обладатель. Оно не несло в себе ни тепла, ни утешения, а звучало как приговор. Теперь находиться здесь было небезопасно. Что будет дальше? Дьявол оставил его? Не вернётся больше? Но что же с проклятием деревни? Минги убрал его? Или оно пропало так же, как и голос Хонджуна в его голове? На удивление, в голове было пусто и тихо. Так... непривычно и жутко. Эта тишина звенела в ушах, напоминая о потере, смысл которой ему ещё только предстояло осознать. Он остался один. Один против фанатика, который видел в нём лишь грех для очищения. И один в проклятой деревне, где каждый мог оказаться либо жертвой, либо палачом, и эта мысль была страшнее любого демона. Его старый кошмар закончился, но начался новый, и на этот раз у него не было ни демона-защитника, ни веры в спасение