Champion of light

Полные боли крики и оглушающая тишина наполняли Утробу — то, что казалось невозможным представить в обычном мире, здесь существовало неразрывно. Парадокс миров Смерти, самой её неприглядной части. За время, проведённое в Утробе, — Андуин не брался подсчитывать то, что слилось в один сплошной кошмар, — он впитал в себя два негласных правила, действовавших даже после гибели Тюремщика. Когда он сам нуждался в помощи, кругом стояла тишина. Даже собственный голос в минуты наивысшего отчаяния звучал блекло и чуждо, словно его обладатель был старец настолько дряхлый и уставший от жизни, что милосерднее было бы немедленно его упокоить. Падая на холодные и острые камни, царапая ладони железом, Андуин плакал, умоляя о забвении и хоть чьём-либо отклике на зов. Грозные справедливые Кирии, вершащие правосудие; феи Ночного Народца, несущие перерождение; бесстрастные каменные истуканы из Ревендрета, готовые предать суду Обвинительницы; неумирающие костяные воины Малдраксуса… даже верные Утробе — кто угодно, способный вырвать застрявший в груди осколок льда и заполнить оставленную пустоту. Кто угодно, лишь бы не оставаться с ней наедине. Его мольбам не внимал никто, дни тянулись серым дымом и скрежетом проржавевших клеток, в своих скитаниях Андуин был одинок. Проваливаясь в то, что с трудом можно было назвать даже забытьем, он ощущал себя последней тонкой нитью, связывающей Утробу с миром живых. Не так уж много Азерот потеряет, если эта нить оборвётся. А затем пришёл плач. Надрывный, бесконечный, тянущийся на одной высокой ноте, умоляющий о том же, в чём отчаянно нуждался сам Андуин: не-одиночестве. Плач поднял с земли, и Андуин брёл, не разбирая дороги, с трудом разлепляя расцарапанные веки. Не замедляться, не останавливаться, не замирать… но постепенно искра надежды, вспыхнувшая новой звездой, начала тускнеть. Андуин перестал слышать даже собственный голос и не мог думать ни о чём, кроме плача. Голос то затихал, чтобы появиться в противоположной точке, то множился эхом других. Теряя силы, кутаясь в потрёпанный плащ и пережидая стигийскую бурю Тремакулюма, Андуин мечтал вновь услышать себя — непозволительная роскошь для человека в его положении. Он собирал остатки душ — иногда тонкие дымки, иногда ещё сохраняющие прежние очертания, собирал осколки — словом, делал всё, чтобы напомнить себе о том, что он пока ещё связан с жизнью. Только держа в ладонях то, что раньше дышало и любило, Андуин заставлял злой смех в голове замолкнуть. “Тьма поглотит свет”, — шептали пески и завывал ветер. Возможно, когда-нибудь… но не сегодня. Не пока Андуин помнит, что такое сострадание. Пусть и привычной всем реальности рано или поздно придёт конец. “Место раскопок 9” было именно тем местом, куда могли отправиться либо бесстрашные, либо жадные до наживы искатели приключений, либо же те, кому больше не был мил белый свет; тем же, кто пребывал в здравом уме, хватало сообразительности держаться подальше от области, раскопанной гоблинами по приказу безвременно почившего торгового принца Галливикса. Земля эта казалась тяжело и безнадёжно больной, начиная от ядовито-розовых и багровых прожилок, напоминающих распухшие вены, змеящихся по всей земле, заканчивая лиловыми наростами, опухолями и исполинскими цветами, только и ждущими неосторожной жертвы. За что бы ни пытался зацепиться разум, ища привычную точку опоры, всё было тщетно: что бы здесь ни было раньше, теперь оно оказалось во власти порчи, немилосердно стиравшей следы жизни. Даже воздух — и тот кричал о болезни: первые секунды обманчивой сладости вводили в заблуждение, чтобы затем забить обоняние гнилью, спрятаться от которой было невозможно. Каким бы скудным ни было содержимое желудка, оно просилось наружу, добавляя штрих к и без того ужасающей картине. Андуин ни капли не сомневался в том, что описанное в заметках эльфа — правда, но одно дело — читать, и совсем иное — переживать самому. Во рту было кисло: он продержался минуты три, прежде чем упал на колени, исторгая завтрак на покрытые грязью и слизью плиты. Гуляющий под сводами пещеры ветер будто смеялся над его попытками проникнуть в тайны мёртвых эпох, и Андуин позволил себе один-единственный раз обернуться перед тем, как продолжить спуск. Жрец писал, что благодаря умению контролировать разум, — а также некоторой сумме золотых и выпивке, — он сумел разузнать о безымянном городе титанов, что начал возводиться на заре мира, но так и не был достроен. О городе, что, скорее, служил предостережением и гробницей, а не царством жизни. Его постройка — и, конечно, поддержание в надлежащем состоянии, — должна была сдерживать порчу, которая вплелась в ткани Азерот так прочно, что нельзя было разорвать связь, не нанеся непоправимый вред. Как и всё, к чему приложили руку титаны, писал жрец, было наполнено гордыней, но бесполезность своих действий они осознали лишь тогда, когда в самом центре будущего города на главной площади забил фонтан чёрной крови, превращая каменных хранителей в груды дымящихся обугленных булыжников. Чем бы ни было это место, оно намеревалось бороться с любыми гостями, даже если для этого понадобилось бы высосать всю сущность самой планеты. На полях — так мелко, что у Андуина заболели глаза, — была приписка: “Нет ни точных источников, ни, тем более, свидетелей, однако интуиция подсказывает, что здесь мог крыться вход в саму Ни’алоту. Не эфемерное царство, а настоящий город — столицу Тёмной Империи. Стёртая из физической реальности, она, тем не менее, оставила после себя след, который нельзя вымарать. И титаны смирились с этим, решив вернуться и довершить начатое позднее… чего так и не сделали. Но до возвращения они спрятали здесь нечто — сокровище, которое не могли забрать с собой. Слухи, конечно, как сказал один из гоблинов, но с каждым днём в этом месте они всё больше походят на истину. Что-то взывает отсюда, из сердца мёртвого города. Что-то, возможно, вернувшееся к жизни благодаря мечу Саргераса…” — Эй! Осторожно! Андуин запнулся за выступившую меж плит корягу, едва не покатившись вниз кубарем. Из-под перевёрнутой телеги, почти полностью утопленной в чёрно-фиолетовой земле, на него смотрели два жёлтых глаза. — Гляди под ноги, парень, — глаза моргнули, а затем явился и обладатель скрипучего голоса: гоблин весь в грязи и Свет знает в чём. — Видишь узор прямо перед собой? Ещё один шаг — и тебя бы уже не было. А заодно и меня. — Извини. И — спасибо, — Андуин и впрямь был в шаге от плиты с грубо высеченной молнией. — Ты здесь один? — Теперь да. Ну или нет — с твоей компанией. Все мои приятели сгинули, вернуться я не могу. Дал слово Криггсу, что верну его каску и кирку семье. А сам он… — гоблин махнул рукой, — где-то там и остался. А одному мне не пройти. — Я помогу, — Андуин наклонился, протянув руку. — Мы с тобой спустимся туда вдвоём. Согласен? — По рукам, — ни секунды не мешкая согласился гоблин. — Но делай, что я говорю, иначе нам обоим крышка. — Конечно. — Правило первое и единственное: здесь нельзя доверять своим глазам. И ушам. И вообще, — гоблин потёр ладони и, словно воспрянув духом, принялся передвигаться прыжками. — Не мешкай! И пригнись вон за тем поворотом! Они не любят, когда смотрят свысока. Кто “они” Андуин уточнять не стал. Чем ниже они спускались, тем тяжелее становилось. Воздух вместе с пылью и примесями чего-то, о чём Андуин старался не думать, забивался в ноздри, заставлял першить горло, а перед глазами рождал разноцветные мушки. Плотный мареновый туман пропускал в себя неохотно, и от одной мысли о таком же пути назад подкашивались колени. — Это лучше сними, всё равно не поможет, — фыркнул гоблин на платок, которым Андуин прикрывал лицо. — Ещё сильнее надышишься. Если приходить сюда, то играть по правилам. Они почувствуют, если попытаешься схитрить. Он перепрыгнул с одной кочки на другую, покачнулся. Тело повело назад, руки взмыли в воздух, уцепившись за тёмное растение с грязно-оранжевым отростком. По пещере прокатился гул, ядовито-розовое озеро забурлило, а сама земля вздохнула устало. — Э нет, вы меня не проведёте этими фокусами, — гоблин вытер липкие руки о штаны и показал вперёд. — Видишь? Мы совсем рядом. Можешь расслабиться, здесь больше никаких опасностей. Теперь встань-ка сюда… да-да, вот сюда! — он ткнул в набухший розовый нарост в метре от себя. Андуин, до этого смотревший либо ему в спину, либо себе под ноги, замер. Перед ним простирался целый комплекс сооружений титанов. Ведущие в город ворота и лестница, некогда величественные статуи, теперь пронизанные не то жёсткими ветвями, не то окаменевшей от времени чёрной кровью. — Не тупи, ну! — в голосе явно прорезалось раздражение. Андуин послушался, занимая указанную позицию. Под ногами хлюпнуло и лопнуло, а затем пришла в движение небольшая платформа, явно неохотно уходя вниз. Гул сменился скрежетом, словно давно забытые ржавые механизмы пришли в движение. Распахнулись тяжёлые двери, ведущие в единственное уцелевшее здание. Большая светящаяся сфера на ладони одной из каменных стражей, установленных на платформе рядом с крышей, пошла трещинами. — Да, да… — гоблин устремился вперёд с небывалой прытью. — Вот оно! Видишь? Андуин боялся шелохнуться. Червячок сомнения, свернувшийся внутри него, разинул пасть и разом прогрыз огромную дыру. Гоблин определённо не из-за памяти друга так перевозбудился. — Это ты описал дорогу… — Тому эльфу? Неа, это был Криггс. Дурак решил стать проводником и кинуть меня! Пришлось выследить их и немного скорректировать путь, а затем сбросить Криггса в озеро. Они были довольны, позволили мне заниматься исследованиями без препятствий в обмен на веру и новых искателей приключений. Но вас становилось всё меньше и меньше, а когда Галливикс умер… они стали недовольны. — Но почему ты не ушёл с остальными? — Потому что здесь всё реально. Но из-за этой дурацкой кнопки, на которой ты стоишь, я не мог пройти дальше. Им нужно чувствовать… ты первый, кто решился зайти со мной так далеко, так что сможешь увидеть… вот только другим вряд ли расскажешь. Хихикнув, он двинулся дальше, и Андуин мог только наблюдать за тем, как тянутся к нему чёрные корни, закручиваясь в спирали, а шипастые растения возбуждённо шевелят лепестками. Выбор был невелик: стоять и смотреть, ожидая неизбежного, или двинуться следом, рискуя навлечь гнев. Любопытство подтолкнуло его, когда тишина подозрительно затянулась. Внутри здания был один-единственный зал с каменным постаментом, вокруг которого и вертелся гоблин. — Не открывается! Проклятье! Нас опередили или… или всё с самого начала было ложью! В ярости он пнул постамент и взвыл, схватившись за ногу. — Подожди… — Андуин осторожно обошёл сооружение по кругу: гладкий, будто вырезанный из единого массива, постамент и впрямь нельзя было ни сдвинуть, ни повернуть, но это не означало, что его нельзя было открыть иначе. Взывать к Свету, надеясь на ответ, здесь было бы крайне неразумно, и Андуин просто положил руку на венчавшую постамент сферу. Резкий укол в центре ладони заставил поморщиться и отдёрнуть её, наблюдая, как втягивается обратно шип, впитывая яркую каплю. Сфера замерцала изнутри, а затем разлетелась вдребезги. Снаружи раздался пугающий скрежет. Гоблин, забыв о боли, выскочил из здания, и Андуин последовал за ним. Статуя каменного стража, находившаяся аккурат между двумя меньшими хранителями, и державшая огромную золотую чашу над головой, накренилась. — Надо подтолкнуть… ага, да! — воодушевившись, гоблин принялся метать подхваченные с земли камни, тщетно надеясь внести ещё больше повреждений. — Чего стоишь, помогай! Андуина одолевали сомнения. Путешествие, показавшееся хорошей идеей, теперь усмехалось верной смертью. Кто знает, возможно, им через тысячи лет суждено стать находкой в музее Харрисона Джонса. — Надо уходить, — сказал он. — Оставь это, возвращаемся! Гоблин не слышал или не хотел, продолжая бить по статуе. К насилию Андуину прибегать не хотелось, бросать союзника — пусть и бывшего — тоже. — Свет, прости меня, — пробормотал он, поднимая руку. Искры вспыхнули, но так и не сорвались с пальцев: гоблин своего добился раньше. Статуя надломилась, и гигантская чаша вонзилась ребром в землю прямо перед гоблином, подняв в воздух облако пыли. Золото и драгоценные камни зловеще сверкали в дымке, но внимание Андуина привлекло иное: чернильно-чёрный многоугольник, не излучающий, а, словно, втягивающий в себя свет. На нём то вспыхивали, то исчезали золотые прожилки, что могло быть причудливой игрой воображения… но он нутром чуял: это всё взаправду. То, на след чего вышел эльф, не успев заполучить. То, что оставили и не успели перенести титаны. То, что может помочь победить… — Дурак! — гоблин расхохотался, ныряя в золото и раскидываясь на нём звездой. — Криггс этого никогда не увидит, все богатства — мои! Он заметил камень, и вид изящной вещи в грубых зелёных руках на миг пробудил тёмное и собственническое в Андуине. Он собирался рвануть вперёд, вырвать самоцвет… но это не понадобилось. Гоблин сам отбросил камень в сторону как безделушку, продолжая умываться золотом. Ты поплатишься. Голос в голове Андуина не был похож ни на один из известных. Так завывали ветра в страшную бурю, бросая корабли на рифы; так хохотало пламя, пожирая города. Так выносило приговор разрушение, не оставляющее надежд. Пренебрежение силой — смерть. Голова хранителя приземлилась прямо на гоблина, вдавив в землю. Пещера вновь загудела, и на этот раз это было не предупреждение. Здание просело, начиная проваливаться внутрь себя, и повсюду больная почва будто втягивалась внутрь. Гигантские бутоны распускались, ярко-оранжевые тычинки сияли как в последний раз, позволяя Андуину видеть проход, ведущий дальше и глубже… Решать нужно было здесь и сейчас. Андуин поднял отброшенный камень, метнулся назад… но там, где минуту назад был проход, зияла бездна. Перепрыгнуть яму не было шансов, нырнуть в озеро означало подписаться под мучительным приговором. Он оказался в ловушке — глупой и смертельной. Не знаю, как ты, а я хочу жить. Самоцвет в ладони пульсировал, в нём разгоралась огненная сердцевина. — Как и я. Я безумно хочу жить. Значит, выбираемся. Сюда. Рука дёрнулась в сторону, указывая на переплетение корней и сосудов в новом провале. Самый быстрый и единственный способ выбраться. Но придётся запачкаться. Готов? — Что я должен… Постарайся не потерять меня. И, по возможности, не дыши глубоко. Андуин заранее набрал полную грудь воздуха — и прыгнул. Это было похоже на горячо любимые в детстве горки. С тем лишь отличием, что там всегда была известна точка приземления. Здесь же, вдобавок к неизвестности, не покидало ощущение неминуемой кончины. А ещё — голоса. Те, что раньше были гулом и неразборчивым шёпотом, теперь обретали форму. Андуин вновь слышал плач и мольбы, смех и ругань, но куда больше и громче звучало… восхищение. Принц снова с нами. Принц спасёт нас. Принц, мы клянёмся тебе в вечной верности и вверяем свои жизни. Андуин нёсся по волнам памяти Азерот и чего-то иного, бесконечно древнего. Перед глазами один за другим вспыхивали воспоминания. Азерот несёт в себе так много судеб, этому нельзя позволить сгинуть от козней… Поток свежего воздуха хлынул в лёгкие, кожу обдало холодом. Из озера, в которое он практически окунулся с головой, смотрели, не мигая, два жёлтых рыбьих глаза. Нечто ласково коснулось волос. Отдохни. Сон лечит. Позволь кошмарам остаться погребёнными. Я поберегу твой сон. Андуин подтянул колени к груди и закрыл глаза.