Исходный код

*** Время до встречи с Йованом тянется нестерпимо. Нас больше не трогают. Пока что. Я держусь от Кайлера на расстоянии. Больше не пробую заговаривать. Предоставляю ему пространство, притворяясь, что сплю, читаю скучную книгу, делаю что угодно, лишь бы не смотреть на нервное подергивание его ресниц или то, как он кусает нижнюю губу. Его вид, уязвимая сила в его худом теле, то, как он держится, пытаясь не рассыпаться. Это постоянно, тихо гудит в моей крови. Это правила Тюрьмы. Сложная, некрасивая задача, которую я выполнил для нас обоих. У нас не было выбора. Я знаю этого парня два дня. Меня вообще не должно колыхать это все, это просто вопрос выживания, возвращения к привычной жизни. Тупая, механическая работа. Тогда почему, блядь, я не могу спать? Почему вспоминаю без конца его вкус, звук его прерывистого дыхания там, в стерильной комнате, где мы встретились в первый раз? Это было больше чем просто испытание, больше, чем вынужденность. Это было нечто иное. Это принадлежало нам, не им. Я ухожу на работу. Сегодня нам предстоит убираться в читальном зале. Обычное дело, все заключенные выполняют какие-то бытовые обязанности. Так мы и зарабатываем приличную еду и маленькие мелочи, вроде книжек и простеньких настолок. Все мы, кроме красных. Они работают, просто потому что должны. Я в этот раз стараюсь, не отлыниваю. Работа отлично помогает убить время. И я ненадолго ускользаю от Кайлера и его презрения. Хотя все равно думаю о нем без конца. Он один там, в камере. Но вряд ли его станут мучить, пока меня нет. Они назначили меня его палачом, они меня дождутся. Сглатываю тугой комок в горле и принимаюсь усерднее тереть замызганный пол. — Слышал, ты взял бонусом другого заключенного? — подходит ко мне Берко. Вздрагиваю: откуда он, блядь, слышал-то? Похоже, слухи тут разлетаются со скоростью света. — Это не бонусом, — отвечаю, потому что если буду молчать, он не отвянет. — И как он? Хорошо сосет? Или он тебе в жопу дает? Мне отвратителен этот разговор и этот человек. Все эти люди. Но я пока что никуда не могу от них деться. — Да отвали от парня, я как-то тоже взял себе шлюшку, обычное дело, — бросает другой заключенный, имени которого я не знаю, но я его уже видел раньше и про себя называю Горой, потому что он здоровенный. — Надо же тут как-то убивать время. Сколько тебе дали, Джордже? Год? — Полтора, — отвечаю механически, сосредотачиваясь на движениях тряпки по полу. — Это до хрена, — говорит Берко с сочувствием. — Тогда я даже не в обиде, что ты предпочел меня шлюхе. Я хочу ответить, что Кайлер не шлюха, и вообще я его не трахаю, но поднимаю глаза и вижу его. Кайлер стоит в дверях зала, держит в руках швабру. И я понятия не имею, сколько он там стоит и что уже успел услышать. Но, судя по глубокой печали в его глазах, достаточно. — О, а вот и твоя шлюха пожаловала! — усмехается Гора и прищуривается, замечая браслет Кайлера. — Он красный. Да это ж с ним вообще все можно делать. Может, по кругу пустим, а, Джордже? Я давно не ебался. Как думаешь, ему понравится? Я смутно понимаю, почему Кайлер вообще пришел. Ему наверняка хотелось бы побыть в камере одному хотя бы до вечера, но отлынивать от работы здесь нельзя никому. И вот теперь он вынужден слушать всякую грязь о себе, а он ведь ничего этого вообще не хотел. Он не хотел, чтобы я его трахал, пусть даже и кончил в процессе. И эту мерзкую клиническую процедуру точно не хотел. Я вдруг остро ощущаю, как ему здесь тошно. Он совсем один, он даже телу своему не хозяин, с ним делают отвратительные вещи и ему не у кого просить помощи. Я пихал в него свой член. Я с ним кончил. Я должен за него заступиться, это правильно. — Не говори о нем так, — с силой сжимаю черенок швабры и стараюсь, чтобы мой голос звучал грозно. Хотя не представляю, что я могу сделать против Горы, он же в два раза меня больше. И я вообще не умею драться, я никогда не бил людей. Но я ударю, если придется, а там будь что будет. — А не то что? — Гора усмехается, смотрит на меня с недоумением и неприкрытым любопытством. Его это развлекает. Забавная встряска среди скучных тюремных будней. — Не то тебя по кругу пустят, — выделяю интонацией каждое слово. Блядь, я точно свихнулся! Я угрожаю человеку, который мне череп одной левой проломит. — Смотрите, какой грозный, — Гора заливисто смеется. — Эта блядь нашла себе лопушка, который ее защищает! Йован говорил мне когда-то, что бить нужно стремительно и туда, куда противник меньше всего ожидает. Я тогда его совет пропустил мимо ушей, а сейчас вспоминаю. И следую. Мне вообще плевать, как это выглядит со стороны, кто-то скажет, что не по-мужски, но как по мне, не по-мужски унижать другого человека, когда даже не знаешь, что он сделал такого, чтобы оказаться в своем нынешнем положении. Да и вообще унижать кого-то — последнее дело. Я бью Гору по яйцам деревяшкой от швабры, а когда он сгибается пополам, хватаясь за пах, прописываю еще и по морде. И застываю, понимая, что наверняка на меня сейчас кто-то набросится. Гора или другие заключенные, я для них весь такой внезапный и дерзкий, и вот с ними я уже ничего не смогу поделать. Но никто на меня не бросается, все только смотрят ошарашенно, а кто-то — даже с плохо скрываемым восторгом. — Чтоб я ни слова про него больше не слышал от тебя, — поднимаю палку, давая понять, что ударю еще раз, если придется, и Гора чуть дергается, пытаясь отпрянуть. Надо же. Он боится меня. Я осматриваюсь. — Ни от кого из вас. Ясно? — Да ладно, пацан, не трогаем мы твоего друга, — разводит руками Берко. — Так, посмеялись. Я не решаюсь повернуться к ним спиной, чтобы посмотреть, как там Кайлер. Просто бросаю молчаливому роботу-надзирателю, который наверняка сообщил уже куда надо, что тут драка: — Мы в другом месте убираться будем, — и ухожу из читального зала. Другое место — это сортиры, их никто добровольно мыть не вызывается, но для меня сейчас это кажется более легкой задачей, чем терпеть эту толпу глупого тестостерона. Слышу, как Кайлер идет за мной, но не оглядываюсь, пока мы не подходим к ближайшей комнате с общими сортирами. — Он мог тебя побить, — говорит Кайлер мне в спину, когда за нами закрывается дверь. — Или даже убить. — Ну мог, — я вообще об этом не думал тогда, а ведь правда мог. Тут бывает и такое. Трагическая случайность, которая на самом деле вовсе не случайность. — И что, нужно было стоять и слушать? — Ну да, — Кайлер принимается надраивать умывальник и тоже на меня не смотрит. — Нафиг тебе портить отношения с ними из-за меня? — У меня с ними нет отношений. — У тебя и со мной нет, — Кайлер прямо очень усердствует, тряпка мелькает в его руках так, словно он дыру в фаянсе протереть хочет. — Тебя заставили, это не значит, что ты мне чем-то обязан. — А я и не думаю, что обязан, — пожимаю плечами. — Просто я такой, я же говорил. — Придурок? — Возможно. — Ты так не доживешь до встречи со своим Йованом. — Как-нибудь доживу. Зато, может, к тебе лезть поменьше будут. Я вижу, как легкая улыбка трогает его губы. И это трогает что-то во мне. Кайлер не слабый, он вообще удивительно сильный, если бы что-то подобное сделали со мной, я не знаю, как бы я мог стоять вот так и разговаривать, выполнять работу, думать о чем-то, кроме того, как мне больно и плохо. А Кайлер держится. Черт знает, конечно, что у него внутри, но с виду он не выглядит сломанным. — Ты как вообще, в порядке? — спрашиваю, радуясь, что наконец-то могу с ним поговорить. — Я не в порядке, — Кайлер поворачивается ко мне, и в его взгляде нет презрения, только глубокая тоска. — Я не хочу тут быть. Я не знаю, что будет завтра. Или уже сегодня. Я… — Тебе не обязательно к ним ходить, — говорю уверенно. — Тут не только убираться заставляют, можешь работать в цеху, там тихо, никто не полезет. В цеху и правда тихо, шитье — работа для неженок, и надзиратели следят, чтобы все, кто там занимается, выполняли все бережно, наши поделки потом продают снаружи. Кайлеру — самое оно. — Красным нельзя работать в цеху, — грустно вздыхает Кайлер. — Это привилегия, нам не положено. — А если попросить? Ты пробовал? Я знаю, что иногда так делают. Просто просят, без всяких испытаний и бонусов. Хозяева Тюрьмы не заинтересованы в том, чтобы нас окончательно сломать, и могут пойти на уступку, если совсем уж тяжко. Но это, опять же, не касается заключенных из красной зоны. Но я все равно пробую, попытка — не пытка. — Эй, слышите! — кричу, задрав голову к динамику, когда вечером нас приводят обратно в камеру. — Пусть Кайлер завтра пойдет в цех. Ответа нет долго, я уже думаю, что они решили просто проигнорировать просьбу наглого заключенного, когда динамик оживает: — Мы можем разрешить это. Ты должен трахнуть заключенного 734, и он должен кончить, не прикасаясь к себе. Это шутка такая? Как это — не прикасаясь? Он не девчонка же, или они думают, что член в заднице — это настолько приятно? И почему вообще у них все только на сексе завязано? — Извращенцы, — вздыхаю и смотрю на Кайлера. Он на меня смотрит так, что я вообще не понимаю, о чем он думает. — Но я попробовал. — Я буду дальше убираться, — говорит он, опустив голову. — Не хочу в цех. Понятное дело, он не собирается заниматься странным сексом за право больше не встречаться с толпой озабоченных мужиков. И я даже не предлагаю ему подумать как следует, хотя я не против. Если бы он захотел. Я помог бы ему, конечно. Блядь. Он не хочет. С чего я вообще думаю о том, что он может хотеть такого? Смотрю с минуту, как он теребит нитку, тянущуюся из шва на брюках. Задыхаюсь от висящей в воздухе неловкости. — Хотя, возможно, я бы и смог, — вдруг выдает он так тихо, но я все равно слышу, и у меня внутри все подпрыгивает и перекатывается, одна сплошная, чистая эмоция, которая хрен знает откуда взялась, и я понятия не имею, что с ней дальше делать. — Это не обязательно, — говорю, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я знаю. — И ты не хочешь. — Не хочу, — он говорит не сразу, почему, блядь, он говорит не сразу? — И мы не будем… — Да. Теперь он надолго замолкает и так на меня и не смотрит, и мне ужасно странно и некомфортно. Я все кручу в голове это их предложение, не могу отвлечься, а Кайлер сидит, нахмурившись, и надо бы перестать на него пялиться, но я и это сделать не могу. Потому что, блядь, Джордже, пора перестать врать себе. Я его хочу. Они сказали трахнуть, и я сразу вспомнил то, что мы с ним делали. И мне тогда понравилось. В первый день, конечно же. То, что во второй было, может только распоследним извращенцам понравиться, а я не такой. А в первый было круто. То, как я его трогал везде, как он кончил… Черт, со мной, похоже, что-то конкретно не так. Для Кайлера это было насилие. Секс без альтернативы, без права отказаться — это насилие. И то, что у него оргазм был — простая физика. Он не хотел этим заниматься. Они его заставили. А я его еще и кончать заставил. Наверное, я вдвойне ему противен. Хотя я ведь тоже не мог отказаться. Но это не в меня хер запихивали. Черт, да почему я не могу об этом не думать? — Интересная книжка? — вдруг спрашивает Кайлер, и я дергаюсь весь, до того неожиданно звучит его голос в тишине камеры. Смотрю на книгу, которая валяется открытой у меня на кровати. Она от Берко осталась, я совсем немного прочитал и толком еще не врубился, о чем она. — Пока не очень, — улыбаюсь ему и протягиваю книгу. — Хочешь? — “Другое тело”, — он рассматривает обложку. — Я читал у Павича “Хазарский словарь”, это было любопытно. Попробую почитать эту. Хоть какое-то развлечение тут. Спасибо. Он погружается в чтение тут же. Я просто сижу и тупо любуюсь. Он так цепляется за остатки привычного мира, хотя его закинули сюда навсегда, его ломают, заставляют поверить, что он ничего больше не стоит и его воля не имеет значения. А он… книжку вот читает. Улыбается мне. Держится. Гордый. Не сломанный. Я не хочу, чтоб его сломали. Я понимаю это так отчетливо, простая истина, которую я не могу и не буду держать в себе. — Я вытащу нас отсюда, Кайлер. Я обещаю. Клянусь, — говорю я так громко, что наверняка слышат и те, кто ежесекундно нас слушает. Мне плевать. И на то, что это звучит слишком до глупого героически — тоже плевать. Кайлер отрывает глаза от книги, смотрит на меня с немым изумлением. Я на него — с решимостью. Я собираюсь сделать это. И я сделаю. Я его спасу. *** Мы снова драим читальный зал. Его еще даже не успели испачкать после прошлой уборки. Но мыть сортиры мне сегодня не хочется, а Кайлер просто идет, куда и я. И нас никто не трогает. Гора поглядывает на меня периодически, на носу у него — широкий белый пластырь, в глазах — трепещущая угроза. Но я чувствую, что он не полезет ко мне, а если и сунется — ему другие раньше наваляют. Я не испугался его, побил, хотя он вдвое больше. Такое тут уважают. И я расслабляюсь. И это — моя ошибка, но я понимаю это слишком поздно. Гора — не единственный тут, кто может докопаться до нас. Сегодня тут много парней, которые не присутствовали при нашей с Горой драке. У них я никакого уважения не вызываю. — Эй, красный, сгоняй, воды притащи, — говорит один из новеньких — высокий парень, у него столько наколок, что живого места на теле нет. И он давно не убирается, а просто сидит у стены и пялится на Кайлера с насмешкой. — Он тебе раб, что ли? — говорю, даже не успев подумать, просто инстинкт какой-то странный срабатывает. — Он твоя девка, что ли? — передразнивает татуированный. — Какого хера лезешь? — Он с ним, вроде как, — осторожно сообщает ему другой заключенный, из тех, что видели нашу с Горой стычку. — Ааа, — татуированный улыбается понимающе. — Защищаешь свою сучку? — Джордже, нет, — слышу тихий голос Кайлера. — Я принесу воду. Это несложно. — Стой, — говорю твердо. Меня уже не остановить. — Не ходи никуда. Не инвалид, сам справится. — Дерзкий, да? — парень резко вскакивает на ноги, в два шага подходит ко мне и нависает, скалясь. — Знаешь, кого я не люблю больше, чем дерзких? Хуесосов. Я жду удара, но он все равно становится неожиданностью. Что-то трескается, кажется, мой нос. — Блядь! — жмурюсь от боли, машу кулаком слепо. Во что-то он врезается, но недостаточно сильно, потому что татуированный бьет меня снова. А потом подскакивают его дружки, хватают меня за руки, и я больше не могу отвечать, теперь меня только бьют. Татуированный наносит удар за ударом с механическим равнодушием. Я вижу, как смотрят остальные, но никто не вмешивается, похоже, благородство тут — это только моя глупость. Когда я уже еле стою на ногах, я замечаю серебристый блик в кулаке татуированного. Заточка. Прощай, жизнь, я любил тебя. Короткое движение на периферии зрения. Кайлер. Бросается к нам, но его тоже хватают, скручивают. Наверное, бьют, мне плохо видно. Татуированный лыбится, заносит руку. Сталь блестит, холодная и равнодушная. Не зажмуриваюсь. Хочу умереть, как мужик. И вижу, как тело татуированного вдруг начинает трястись, заточка со стуком падает на пол из его разжавшегося кулака. — Никола Эракович, ты переводишься в Красную зону за создание и хранение оружия, — оживает динамик. Я бы позлорадствовал, если б мог. Из-за кровищи, заливающей мне глаза, я даже не могу насладиться тем, какое лицо сейчас у татуированного. Если он не в отрубе вообще после того, как охранник, которого вызвал робот-надзиратель, оприходовал его электрошокером. — Джордже? — Кайлер садится передо мной на колени, я различаю только силуэт, но, судя по голосу, он очень взволнован. — Сколько пальцев? — Три, — улыбаюсь. Я никакие пальцы не вижу. Только его плечо. Оно приближается. Я вжимаюсь в него разбитым лицом. И больше вообще ничего не вижу.