Исходный код

*** — Эта штука, — доносится голос Кайлера из-за двери ванной. — Срджан предлагал доработать ее. Чтобы я смог все забыть. То, что было в Тюрьме. Я вздрагиваю, пальцы, завязывающие шнурки, замирают: — И что ты? — Я отказался. — Почему? — спрашиваю, хотя боюсь услышать ответ. Я столько наговорил Кайлеру, когда он был под препаратом, а он мне после этого — ничего. То, что мы сделали, определенно разрушило его внутреннюю скованность, сделало деятельным, смелым и гораздо более живым, чем я когда-либо его видел. И он не прячется больше, они с Срджаном часами обсуждали план, выбирали шмотки по каталогу, чтобы Дардан потом забрал их из пункта выдачи. Он влился в наш кружок заговорщиков так, словно всегда и был тут. Но он никак не комментирует то, что я вывалил на него из своей обнаженной души. Я так и не знаю, что он по этому поводу думает. Он умолял остаться — и я остался, я хотел его — и он отдался. Теперь мы собираемся совершить вместе нечто невероятно опасное, и он однозначно мой партнер по риску. Но, кроме этого — я все еще не знаю, кто мы друг другу. Я, конечно, считаю, что мы вместе, и под “вместе” подразумеваю вообще все, что может вмещать в себя это слово. Но, может, он как-то иначе считает. — Не хочу, чтобы кто-то или что-то снова копались в моей башке. Кайлер выходит из ванной, и у меня дух захватывает. Эта одежда, кожаные ремни с острыми металлическими шипами, пересекающие его грудь, такие вызывающие на его бледном теле — она не подходит ему. Выглядит на нем слишком чужеродной, слишком пошлой. Она — нарушение, в нашем обществе откровенный разврат не просто осуждается, за него баллы, достаточные для немедленного попадания в Тюрьму, раздают охотно и безжалостно. Это то, что надо. Мы собираемся провоцировать. — Я хочу, чтобы ты забыл, — смотрю на него с восхищением и поправляюсь быстро. — Не меня. Все остальное. — Может быть, я когда-нибудь смогу, — он произносит, оглядывая меня с ног до головы. — Но мне нужно время. Дай мне время. — Да. Ты задаешь темп, — улыбаюсь ободряюще. — Мы выглядим как два стриптизера. — Я думал, я выгляжу как суровый господин, — Кайлер качает головой с напускным разочарованием. — Очень суровый, — поправляю сдавленный тесными кожаными штанами член, который весьма заинтересован разговорами о стриптизерах и господинах: мы на важное дело собираемся, как-никак, а не в койку. И пока борюсь с последствиями этой зрительно-слуховой атаки, Кайлер отправляется показывать остальным свой образ. До главной площади мы доходим в плотно застегнутых плащах с капюшонами, нам не нужно привлекать к себе внимание раньше времени. Толпа уже огромная, я поддерживаю Кайлера за плечо, чтобы не потерять его. И понимаю, что, даже если мы разденемся прямо сейчас, в таком скоплении людей нас увидят только те, кто находится к нам ближе всего. — Нам нужно подняться на сцену, отсюда не получится привлечь внимание, — понимает это и Кайлер. Я в панике. Выступать перед публикой всегда было моим критическим страхом. Но в последние недели я поборол уже столько страхов, должен справиться и с этим. Тем более, выбора особо нет. — Дардан, — говорю тихо, зная, что Дардан слушает меня сейчас через микрофон в моем наушнике и контролирует все, что происходит вокруг нас. — Включай сам знаешь что, как только я выйду на сцену. И двигаюсь сквозь толпу, не дожидаясь ответа. Диджей застывает над пультом, когда его работу вдруг останавливает сила, о которой он не догадывается. Но моя музыка не включается сразу, и я чувствую себя предельно неловко. Ближайшие полицейские пока не догоняют, что мы с Кайлером вообще-то не должны находиться на этой сцене. — С днем святого Саввы! — ору в микрофон свою первую провокацию. Нам запретили праздновать Савиндан, на его месте давно уже — Зорта Венде. Толпа затихает в растерянности. Я застываю тоже, разом возвращаются все мои страхи. Передо мной — людское море, граждане просто пришли развеяться на праздничный концерт, а я насильно вталкиваю им в сознание то, о чем нам в последние лет десять настоятельно рекомендуют даже не думать. Они сметут меня. Затопчут это откровенное проявление протеста. Они — толпа. Я один. Я почти тону в удушающем страхе, когда чувствую едва заметное касание пальцев к своему запястью. Кайлер кивает мне, в его глазах — уверенность, которой можно сметать горы. Я не один. Не один. Делаю глубокий вдох и сбрасываю плащ. Толпа встречает меня одобрительном гулом, гремит весело. Возможно, люди и не разделяют моего протестного настроения, но мой вид их явно развлекает. Потому что теперь я — на гигантском экране. Меня видят все, а полиция наверняка пытается выяснить, что это за стриптизер пожаловал на государственный праздник. И тут Дардан включает наконец музыку. — Боже правый, ты, спасавший нас от смерти, бед и ран, внемли вновь моленьям нашим: будь и впредь спасеньем нам! — подношу микрофон к губам, вспоминая слова песни, которая существует так давно, до моего рождения, до Тигардена, она из другой звездной системы, из другого времени. Она запрещена у нас. Она — гимн повстанцев. Она несется из самой глубины моего сердца. — Сложи сербских братьев силу на достойный, славный труд. Наш союз — врагам могила, сербам — к цели верный путь! — кричу, глядя на Кайлера, а он на меня — с таким восторгом, что я действительно чувствую себя богом. Его губы шевелятся, когда он повторяет беззвучно слова моей песни. И происходит то, на что я и надеяться не мог. Толпа несмело подхватывает мой ритм, колышется в такт и подпевает тысячей голосов. Полицейские пытаются пробиться к сцене, но застревают среди бушующего моря людей. “Геминиус” срабатывает на перехват, выключает музыку. Но она и не нужна мне больше, толпа теперь — моя музыка. — Если боя день встревожит — нам ускорь к победе ход! — я уже хриплю и не стараюсь попадать в ноты. Кайлер шагает ко мне, такой неземной в этой своей вызывающей одежде, и последний куплет мы допеваем вместе. — Сохрани, спаси нас, Боже! — я вырываю слова из свой души и направляю ему в сердце, и чувствую, что он делает это же для меня. — Тебя молит сербский род! Полиция наконец прорывается к нам. Дардан запускает спрей, который все предыдущие дни завербованные Йованом подростки втихаря размещали по периметру площадки. Я бросаю микрофон, мы с Кайлером натягиваем противогазы и бежим. Бежим, бежим. Пока не оказываемся на борту корабля, готовящегося покинуть порт. — Да ты рок-звезда, Джордже! — выплывает нам навстречу Срджан и обращается к Кайлеру: — Скажи, круто было? — Круто! — Кайлер соглашается и смотрит на меня точно так же, как там, когда мы стояли на сцене. Я хочу его сейчас безумно. Хочу разложить на кровати и оттрахать, глядя на все эти ремни и черную кожу. Хочу, чтобы он был моим. Но он не может пока. И мы могли бы подрочить друг другу, или я бы снова вылизал его с ног до головы, ему ведь это так понравилось, да и мне тоже. Но вдруг, когда его отпустило после препарата, он что-то решил для себя, он же мне так ничего и не сказал? Например, что его бесит, когда я с ним только членом думаю? И он как будто бы прав, вот прямо сейчас нужно занять голову важным, а я членом думаю. Одергиваю себя титаническим усилием мысли. — Людей на празднике мы обдурили, — говорю. — А что с телетрансляцией? — Ее вырубили почти сразу, как ты завел “Боже правде”, — отвечает Йован. — Почти. Думаю, завтра в подполье начнут на футболках тебя печатать. — Блядь, — падаю в кресло. Я этого не хотел. Не хотел становиться символом. Мне это вот вообще ни разу не нужно. Да еще и образ отбитого бдсм-щика так себе для печати на футболках. — Я сюда не вернусь никогда, даже если повстанцы победят. — Да ладно тебе, бро, — усмехается Срджан. — Это будут крутые футболки, купим себе по одной. — И на Лейтоне наверняка тоже шла трансляция, — неожиданно подкидывает дровишек в костер Кайлер. — Ну спасибо за поддержку, от него я чего угодно ждал, но ты-то куда? — Так, собрались уже, — вырывает меня из объятий неловкости Йован. — Мы будем на орбите в три. По бумагам этот корабль ждут на ремонт. Завтра. Дэвис прямо сейчас устраивает, чтобы нас приняли сегодня. Он подаст сигнал на борт, когда закончит, и тогда приземляемся. До этого времени вам с Дарданом придется скрывать нас от радара в порту и имитировать фиктивный маршрут. Потому что, если у Дэвиса вдруг не выгорит или имперцы поймут, что корабль следует не на Глизе, будет пиф-паф. Мы это все и так знаем, но Йован считает, что нужно еще раз проговорить. Потому что это, на самом деле, наиболее сложная часть плана. Улететь с Тигарден — мало, нужно еще и доставить наши задницы в конечную точку без приключений. И вот с этим главная трудность, потому что тут мы во многом полагаемся на Дэвиса. И если у него не сложится — нам придется сдаться, потому что иначе нас попросту собьют, и уже на месте применять план побега из-под охраны, который мне не нравится. Я надеюсь, что до него дело не дойдет. Потому что мы не знаем, как работает “Геминиус” на Лейтон, мы сталкивались только с версией на Тигарден и вроде как приноровились водить ее за нос. Но с версией для Лейтон все может пойти не так. Поэтому я даже не переодеваюсь, сразу погружаюсь в войну с радаром, пока Дардан старательно переписывает для имперцев маршрут и скорость нашего корабля. И быстро нахожу странность. — Это ты отключил барьеры? — спрашиваю у Дардана. Барьеры всегда стоят в космопортах, так предотвращают вторжение неопознанных судов в атмосферу планеты. И мы договаривались, что их уберут, когда Дэвис даст отмашку, после которой мы должны обозначить себя и выйти на связь с космопортом. Но Дэвис пока молчит. Мы прячем корабль, радар его точно не видит. А барьеры уже сняты. — Нет. Я пока занимаюсь перенастраиванием сигнала, — говорит Дардан. — А что там? Он смотрит в экран через мое плечо. — Ничего нет, — я хмурюсь. — Может, Дэвис справился раньше? Хотя он должен был сообщить… — Или мы облажались, “Геминиус” нас прочитала, и они готовятся нас сбить, — понимаю с предельной отчетливостью. — Блядь! Нужно сказать Йовану, пусть разворачивает корабль! Вскакиваю и несусь в кабину управления. И выгляжу, должно быть, слишком перепуганным, потому что Срджан с Кайлером бросают карты, в которые играли, убивая время, и бегут за мной. — Йован, разворачивай корабль! — ору с порога. — Зачем? — хмурится Йован. — Они нас ждут. Они нас собьют. — С чего ты взял? — Они сняли барьеры. Мы пробивали расписание, в Зорта Венде на Лейтоне не запланирован прилет кораблей. И оттуда ничего улетать не собирается. Но барьеры зачем-то сняли, хотя до трех времени еще вагон. На лице Йована мгновенно вспыхивает мрачное понимание. Если барьеры не убирали для пропуска воздушного судна, возможно, они хотят пропустить что-то другое. — Блядь, я завел корабль по инструкции об управлении воздушным судном для первокурсников летного училища, — он говорит и качает головой. — И первым пунктом там было “введите маршрут и настройте автопилот”! Я понятия не имею, как перехватить управление, мы не собирались сходить с предустановленного маршрута. — Блядь! — прижимаю ладонь к глазам, пытаюсь успокоиться. Когда убираю, вижу, как на меня смотрят Кайлер и Срджан. С немым вопросом “Что нам делать?”. А я не знаю, я, блядь, не знаю, что нам делать, мы чешем навстречу погибели со скоростью в множество скоростей света. — Там должно быть что-то. Ищи, Йован, ищи, как его развернуть. — А ты? — А я попробую сломать то, чем они хотят по нам стрелять. На самом деле, я знаю, что это невозможно. Критическое оружие — не в зоне компетенции “Геминиус”, оно как-то по-другому работает. “Геминиус” спецом именно так запрограммирована — чтобы доступ к штукам, способным выкосить и наш корабль, да и все человечество в нашем планетарном союзе, был заблокирован и для самой системы тоже. Их активируют только вручную. И я понятия не имею, как. И я действительно ничего не могу здесь поделать, мы так старались, но теперь от нас абсолютно ничего не зависит. — Чем помочь? — спрашивает Дардан, когда я возвращаюсь. — Делай, что делал, — отвечаю коротко и с головой ухожу в код. Настраиваю протокол слежения, зная, что повлиять ни на что не смогу, система наверняка сразу заблокирует любые мои попытки, но, может быть, хоть факты о подготовке к запуску критического оружия она отобразит. И все в этой части — это нереальное что-то, слишком гениальное, и моих мозгов не хватает, чтобы с этим разобраться в условиях предельного стресса. Я с удовольствием бы поизучал ту часть “Геминиус”, которая отвечает за блокирование доступа к сведениям о критическом оружии в свободное время, но сейчас мне некогда заострять внимание на интересностях, я думаю только об угрозе. И не вижу ее. — Оно выключено, — говорю удивленно. — Что? — спрашивает Кайлер. Он пришел следом за мной и сидит тут все это время, не произносит ни слова, только смотрит, как я пытаюсь всех нас спасти. — Орудия. Защитный контур. Он не активирован, — я хмурюсь. Я пробился через несколько заборов из зашифрованных данных, и, возможно, я чего-то не понимаю — но да, защитный контур никто не трогал. — Но барьеры сняты? — Но барьеры сняты. — Не получилось пробиться к контуру? — спрашивает Йован, подходя к нам. — Я не придумал, как нас развернуть, но смог слегка затормозить. — Я никак не смогу к нему подобраться, — качаю головой. — Но из того, что я вижу — они не собираются по нам стрелять. — Я подключился к диспетчерской космопорта и проверяю системы оповещения, — сообщает Дардан. — Нигде нет упоминаний о нас. Они пока не знают. — Но барьеры… — задумчиво тру подбородок. — Зачем их сняли? Все смотрят на меня озадаченно, но ответа на мой вопрос ни у кого нет. — Мы войдем в атмосферу через пятнадцать минут, — командует Йован. — Все это время сиди здесь и мониторь контур. Хмыкаю нервно: как будто это что-то изменит, если его все-таки активируют. Но не спорю. Сигнал первым замечает Дардан, я напрягаюсь сразу весь, но Йован быстро говорит: — Это Дэвис, его шифр. Можно приземляться. Снимайте невидимость И я все жду, смотрю на спящий контур, на так давно снятые барьеры, и жду-жду-жду, когда начнется самое страшное. Но ничего не происходит. Корабль благополучно приземляется, теперь люди Дэвиса должны сменить нас и вывести из космопорта. Кайлер смотрит на меня вопросительно. Он уже переоделся, а я до сих пор в этом прикиде стриптизера, и меня вдруг накрывает неловкостью. Дэвис пообещал встретить нас лично. И он — отец Кайлера, который наверняка видел все записи с нами, и черт знает, что он обо мне думает, но явно ничего хорошего. А я еще и в таком виде к нему выйду. — Дай мне что-нибудь, — умоляюще зову Срджана, и тот стягивает с себя толстовку, швыряет мне. Я едва успеваю надеть ее, когда внутренние двери разъезжаются в стороны, и Кайлер выходит, шагая к человеку, который ждет нас за ними: — Ну, привет, па.