Исходный код

*** Кайлер больше не выходит из комнаты. Совсем. Как-то раз я столкнулся с ним, когда он пытался проскользнуть в сортир, и от опустошенности на его лице я развернулся и скрылся сразу же. Чтобы не попадаться на глаза. Чтобы не напоминать ни о чем самим своим долбанным существованием. И больше он не выходит. Он не пытается снова сбежать, он заперся там и открывает только Срджану, когда тот притаскивает ему еду. Так мы хотя бы знаем, что с ним все в порядке. Физически. То, что с ним ничего не в порядке морально, я отлично понимаю. Мне самому кажется, что я вот-вот свихнусь. Мы столько раз копались в той части “Геминиус”, которая касается Тюрьмы, и я пропустил, не увидел эту маленькую, но острую, как лезвие, деталь. Если бы просек, понял, то, возможно, смог бы остановить распространение видео, но мне подобное и в голову не приходило. Сейчас Дардан занимается этим. Ищет хвосты, стирает там, куда может дотянуться в силу наших ограниченных возможностей. Это бессмысленное занятие, записи в открытом доступе, они могут быть на каком угодно количестве частных компов, и там их никак не подчистить. Нам теперь с этим жить. И вот это — самое сложное. У меня очень плохо получается теперь просто жить. — Это были испытания. И наказания, — говорю, когда понимаю, что Йован и Срджан никогда сами не заведут разговор о том, что увидели. Но будут всячески давать понять, что с ними можно поговорить, сбросить камень с души. Если бы это только помогло хоть как-то. Но я говорю, только потому, что их сосредоточенные взгляды, такие, словно я инвалид безрукий, который даже поссать сам не может, порядком достали. И говорю Срджану, Йовану не хочу, он и в этой ситуации придумает, каким образом Кайлер мог за мной шпионить с той чертовой порно-дыбы. — Это ерунда, бро, — Срджан намекает, что я не должен оправдываться, но я и не оправдываюсь. Это просто способ слить напряжение, мне было бы легче говорить об этом с Кайлером, но он не хочет разговаривать, так что пусть будет Срджан. Я не могу больше хранить все в себе. — Не ерунда. Они заставляли это делать, и я не знал, зачем. Думал, что они смотрят сами. Упиваются нашей беспомощностью, смакуют унижения. Но они распространили это, Срджан. Они это, блядь, всем показали! — Никто не знает, что это вы. — Мы знаем. — И что? — И ничего. Я запрокидываю голову, часто моргаю, глядя на розовых зайчиков на потолке — Дардан выбирал эти дурацкие обои, когда мы обустраивали берлогу. Сейчас эти невинные детские рисунки напоминают мне о гребаном дилдо, который они услужливо оставили на подносе в нашу с Кайлером первую встречу. Мне все теперь напоминает о моментах в Тюрьме. Я точно ебнулся. — Вы этого не хотели. Они вас заставили, — говорит Срджан успокаивающе. — И это все… пройдет. Со временем, Джордже. Вы забудете. Я резко сжимаю кулаки. В том-то и дело, что не пройдет. Потому что я хотел. Не то, что они заставляли делать, а то, что я выбирал сам. Я хотел Кайлера там. У меня вставало каждый раз, когда я был с ним рядом, независимо от того, что нас заставляли делать. Или не заставляли. Если бы запись продлилась чуточку дольше, Срджан бы тоже это понял. Но он пока не понимает, насколько я конченый, и я решаю, что об этом ему говорить не стоит. Я ухожу и тоже запираюсь. Пытаюсь в сотый раз все переосмыслить, но ничего нового не придумываю. Я хотел Кайлера там. И я хочу его сейчас. Не на уровне банальной физиологии, это большее что-то, это потребность. Но он меня ненавидит, и все, что было у нас — ненавидит тоже. И ничего я с этим не могу поделать. — Кайлера позовем? — спрашивает Йован вечером, когда все собираются куда-то, натягивая маски. Я сомневаюсь, что Кайлер пойдет сейчас куда бы то ни было. Я и сам не пошел бы, если бы работа не была единственным способом скрыться от того бесконечного водоворота презрения к себе, который меня одолевает. — Не, он не пойдет, я спрашивал, — говорит Срджан. Это режет меня по-живому. Срджану Кайлер что-то отвечает. Остальных не хочет видеть. Меня — не хочет. — Жаль, — произносит Йован, и меня удивляет — чего это ему жаль? Но я понимаю все, когда мы приходим в нужное место. И это — не штаб подпольщиков, и не тайный пустырь, где можно переговорить без шанса быть замеченным камерами. Это — то, что мы называем клубом. Тайное место среди заброшек, где нет камер, отсюда можно быстро свинтить, когда появятся роботы-патрульные, которых непременно вызовет кто-то, живущий по соседству, когда устанет от грохота музыки. Тут собирается молодежь, когда хочет повеселиться, тут все проще, свободнее. Тут легко раздеваются и быстро отдаются. Мы часто таскались сюда с Срджаном, когда хотелось интима, но времени на долгие ухаживания не было. Таскались раньше. Сейчас я туда не хочу. Вот вообще не хочу. — Зачем мы здесь? — спрашиваю, когда мы переступаем порог и окунаемся в атмосферу развратного веселья. — У тебя тут встреча? — Нет, — качает головой Йован. — Просто хочу напомнить тебе, как сильно ты любишь сиськи. Я понимаю, почему он это делает. Йован увидел запись и все понял по-своему. Он думает теперь, что наша с Кайлером ситуация — это болезненная привязанность, граничащая с чувством вины. И ее легко можно поломать, просто окунув нас в привычность, в то, что Йован считает нормальным. Но это, блядь, не сработает. — Ты заебал! Ты и Кайлера хотел позвать, чтобы показать ему, как я люблю сиськи? — Вообще я думал, что ему это тоже будет интересно, — Йован усмехается. — Ну идем, или так и будем тут стоять? Я проваливаюсь в долбящие по вискам басы, сразу задыхаюсь от запахов пота и сигаретного дыма. Смотрю на трясущихся в танцевальном припадке полуголых людей, шум этого места резко контрастирует со стерильной тишиной Тюрьмы, но есть у них и две схожести. Первая — тут так же пахнет сексом. И вторая — мне немыслимо сильно хочется оказаться как можно дальше отсюда. Вижу, как Йован останавливает какого-то парня, его слова теряются в грохоте музыки. Смятые купюры перекочевывают из одних рук в другие, парень кивает и показывает Йовану большой палец. Значит, Йован все же соврал, и мы здесь не только ради сисек. Срджан исчезает куда-то, наверное, тоже ищет подходящих людей и договаривается, чтобы выполнили для нас работенку. Мне плевать. От меня ничего не нужно, и мне не хочется задерживаться здесь. Начинаю проталкиваться к выходу, Йован это замечает и хватает меня за рукав. — Уходишь? Мы же только пришли. — Я и приходить не хотел. — Вон, там Ариадна. Вы же с ней мутили когда-то. — У меня не стоит, — отрезаю грубо. И добавляю для пущего драматизма. — У меня, может, вообще не стоит теперь. Неправда. Все у меня стоит. Но не на Ариадну. — Послушай, — Йован говорит тише, и теперь я едва слышу его из-за музыки. — Я знаю, что это за место. То, где вы были с Кайлером. И Кайлер… тебя что-то заставили сделать с ним? Ты чувствуешь себя виноватым? — Я не чувствую себя виноватым, — еще как чувствую, но Йовану об этом не скажу. — Я просто хочу уйти. — К нему? — Допустим. — Джордже, не важно, что ты вбил себе в голову, но поверь, тебе это не нужно. Кайлеру тоже. Вам просто нужно все это пережить. Жить дальше, понимаешь? Я понимаю, что каждое его слово — как чужеземный язык. Он не знает, не может знать, как и когда это превратилось не просто в выживание, не в необходимый, неизбежный шаг на пути к свободе. Как и когда Кайлер стал важен. Я сам не знаю. — Ты ошибаешься, — произношу дрожащим голосом. — Ты понятия не имеешь, что это за место. — Джордже… — он качает головой, но меня уже не удержать. — И ты, блядь, понятия не имеешь, каково мне! Пережить, жить дальше, говоришь? Хули ж ты не стал жить дальше, когда умер отец, а, Йован? Какого хера ты не пережил это, просто посмотрев на сиськи? Какого хера пошел в разнос?! Вижу, как сочувствие на его лице сменяет гнев, который он титаническим усилием пытается подавить. — Это вообще другое, Джордже… — Другое? Да схуяли ж тебе знать?! — я уже кричу. — Они сломали меня там столько раз, Йован, и продолжают даже сейчас! И я уже думаю, что сдохнуть, как отец, было бы проще. А ты просто тащишь меня в клуб, думая, что я потанцую, потрахаюсь, и все пройдет? Ты такой гениальный знаток человеческих душ, Йован. Я смеюсь. Он смотрит на меня растерянно, я многое высказал, но меня не отпускает. Знаю, что если сейчас он еще хоть слово скажет, я ему врежу. А он даст сдачи, и мне будет хуже, потому что он сильнее. Поэтому я просто сваливаю, а он, слава богу, не идет за мной. Прохладный воздух контрастно щиплет лицо, когда я стаскиваю и выкидываю чертову маску, и мне хочется думать, что слезы на нем — это от холода. А не потому что я ничтожество. Тряпка. Жалкий придурок, запутавшийся в себе. Бесполезная сломанная игрушка. Есть только один человек, который поймет ту бурю эмоций, которую я испытываю, но он не разговаривает со мной, я противен ему, и мне физически из-за этого плохо. — Эй, бро! — слышу, как Срджан догоняет меня, пока я бреду, сам не зная куда. — Постой. Там мы не блокировали камеры. Тебя же ищут. — Да плевать! — сжимаю кулаки, не сбавляю шаг. — Мне не плевать. Да стой ты! — Тебя Йован послал? — Не Йован, — он хватает меня за плечо, разворачивает к себе. — Но я видел, как вы посрались. Что он опять отмочил? Мне ужасно стыдно, за последние дни я раз за разом вываливаю на Срджана то дерьмо, в которое превратилась моя жизнь, и я все жду, когда он наконец пошлет меня, а он все не посылает. Как будто я могу говорить обо всем. И мне так хочется и так нужно. И я пытаюсь вычленить самое важное из клубка взрывных мыслей в своей голове. То, от чего мне действительно хуже всего. И это не Йован. Не та задача, которая упала на мои плечи, когда Йован решил продолжить дело отца после его смерти. И даже не Тюрьма со всеми ее безобразными, невыполнимыми задачами. — Он мне понравился очень, — смотрю на Срджана и чувствую, как дрожат губы, и слезы текут по щекам, а я не могу их сдержать. Совсем не могу больше. — Кайлер. Вот прям очень. Я хотел… с ним… А они заставляли меня... Я с ним страшное сделал. Такое страшное. То, что вы видели, и другое… Я не хотел, но они заставляли, и я… Я виноват перед ним. Он ненавидит меня теперь. Я мразь последняя… И Йован еще, блядь! Говорит, что нужно пережить и идти дальше, а я не хочу… Дальше. Без Кайлера. И я не могу так больше, не могу так… Срджан слушает меня молча, а когда я затихаю, и остаются только мои судорожные всхлипы, он говорит с улыбкой: — Ну уж не знаю, что ты там делал с ним, бро, но он же на тебя, как на бога смотрит. Хотел бы я, чтобы на меня так кто-нибудь смотрел. Поднимаю глаза, моргаю, пока снова не начинаю видеть Срджана отчетливо. — Он меня ненавидит, — говорю уверенно. — А ты его спрашивал? — Не спрашивал. — Ну вот иди и спроси. Нехуй ныть. У Срджана всегда все просто. Но его слова действуют на меня как холодный, отрезвляющий душ. Я моргаю, смахиваю ладонью влагу со щеки. Смотрю на него недоверчиво, он кивает. И я бегу. Бегу так, что чудом не попадаюсь снующим по улицам патрульным роботам, что несущаяся машина едва не делает из меня отбивную, а водитель вылезает и долго матюкается мне вслед. И когда оказываюсь возле берлоги, ноги дрожат и заплетаются. Я влетаю в помещение, вижу Кайлера. Он сидит на диване в гостиной, распаренный после душа, с еще не высохшими волосами, и щелкает каналы на телевизоре. Мы оставили ему записку, чтобы он не волновался, что его бросили, но я, на самом деле, не думал, что он будет выходить из комнаты. А он вот, сидит передо мной, и всю мою решимость тут же словно в унитаз смывает. Но мы наконец-то одни. Я хочу поговорить с ним, так хочу. И так, сука, боюсь, я так не боялся, когда меня имперцы брали на том сраном корабле. Но я не успеваю даже слова промолвить. — Ты быстро, я думал, вас дольше не будет, — произносит Кайлер и тут же огорошивает. — Я принял его. Я сперва не понимаю, а потом вижу использованный шприц на столике у его ног и раскрытую капсулу. Ту, что так и валялась все эти дни в моей комнате. Препарат Срджана. Черт! — Кайлер, я не хотел этого, я… — не знаю, что сказать, как оправдаться, зачем он, ну зачем? — Спрашивай, что ты там хотел знать, — он произносит и вдруг вздрагивает. Всхлипывает. Его зрачки расширяются недоуменно, и я понимаю: его пугает то, что с ним происходит. Но средство Срджана работает. Оно неумолимо ломает психологический барьер. И это не только про правду или отсутствие страхов. Это про невозможность контролировать вообще ничего. Полная откровенность. Блядь! Я ничего не спрашиваю, просто шагаю к Кайлеру и становлюсь на колени у его ног. Кладу руки на сиденье по обе стороны его бедер и жду. Слушаю его. — Они меня там заперли, — Кайлер снова всхлипывает после долгой паузы, прозрачные слезы катятся по его щекам, и он не пытается их стряхнуть. — И сразу сказали, что меня ждет. Я думал… я думал, это будет кошмарно. Они собирались сломать меня в первый же день. Но там был ты. И мне… не было неприятно. Ты сделал все, чтобы они меня не сломали. И ты забрал меня. — Кайлер… — Ты дрался за меня. Апельсин этот… У меня не было такого никогда, Джордже. Я не чувствовал, я не знал… И я думал только о том, что ты уйдешь, рано или поздно тебя выпустят, и этого никогда больше не будет. Или что они разрушат тебя, когда они заставляли… Я понимал. Мне было больно, но я видел, что тебе тоже больно, что это и для тебя пытка, и от этого мне было вдвойне сложнее. — Боже… — И мне нравилось, когда это был ты. Не машина, не игрушки, но все, что делал именно ты — мне нравилось. Я так хотел, чтобы ты остался со мной. У меня никого нет, только мама, она парикмахер в “Бьюти Лаб” на Лейтоне. Мой отец Дэвис, но я не знаю его, я не шпионю для имперцев, я не сдам вас, мне просто… ты нужен. Он замолкает, задыхаясь, я смотрю в его мокрое лицо, ненавидя себя за то, что ему приходится проходить это все, проживать все страхи заново в своей голове. Я должен стереть это, заменить новыми чувствами. Я должен… — Я не сомневался, Кайлер, вообще ни на секунду не сомневался, — говорю яростно. Он замирает удивленно, когда я сажусь рядом, гораздо ближе, чем за все дни до этого. Мотает головой, прикусывает нижнюю губу так плотно, словно пытается физически сдержать звук. Это еще не все, он что-то пытается скрыть, но ему трудно бороться сейчас со своим обнаженным разумом. — Скажи, — почти умоляю. — Ты переживаешь, я же вижу. Я обидел тебя, и я виню себя каждую секунду, блядь, но я так хочу все исправить и не знаю, как, скажи мне, Кайлер, скажи мне… Он яростно мотает головой, меня охватывает липкий страх. Он не хочет, но препарат вытягивает это из него. — Прошу, — произношу одними губами. — Пожалуйста… Он всхлипывает. Громко. Так громко, что я почти не слышу его прерывистого шепота: — Эти вещи. Машина, шарики. — Что с ними? — инстинктивно накрываю его ладонь, хотя обещал самому себе, что и пальцем его не трону, пока он не позволит. — Тебе еще больно? Они в прошлом, Кайлер, с ними покончено, со всем этим покончено. Навсегда. — Я… я кончил, — слова звучат так, словно их вырывают у него из груди. — От этого. От этих штук. Как шлюха какая-то. Он закрывает глаза, дышит тяжело и часто. Наступает понимание, холодное и жестокое. Все, что я видел раньше — это не презрение ко мне. Не ненависть. И не ко мне даже. Это — всепоглощающий стыд, который сжирает его самого. Он нашел удовольствие в механическом действии, которое призвано было его унизить. Он противен самому себе из-за этого. — Нет, — говорю твердо. Двигаюсь еще ближе. Безумно хочу дотронуться, но не спешу — мне нужно, чтобы он сперва меня услышал. — Посмотри на меня, Кайлер. Проходит много времени, прежде чем его веки вздрагивают. В его глазах плещутся боль и смятение, но он не отворачивается теперь. — Это была всего лишь реакция. С машиной. С шариками, — говорю, удерживая взгляд, проверяя, что каждое мое слово доходит до него. — Нас заставили. Я старался. Ты старался. И твое тело отреагировало. Простая физиология. Это ничего не говорит о тебе, вообще ничего. — Это неправильно, — он шепчет дрожащим голосом. — Я чувствую себя неправильно. Грязным. Как будто это все, на что я годен. Все, чего можно хотеть от меня. Ты поэтому попросил меня пойти с тобой? Потому что я так реагировал? Потому что я… удобный? Вопрос — как удар под дых. Он об этом думал все это время? — Блядь, нет! Конечно, нет! — говорю твердо, абсолютно, окончательно. — Ни капельки, Кайлер. — Но ты больше не подходишь. Потому что я перестал… быть удобным? Это что-то взрывает во мне — то, какие слова он подбирает, как неловко пытается выразить свои беспощадные сомнения. Он страдает так долго. Он хотел, чтобы я остался с ним, а я доламывал его отстраненностью, думая, что делаю лучше. Я таким мудаком себя чувствую. Я протягиваю руку и убираю волосы с его лба. Он вздрагивает и замирает, внимательно наблюдая. — Я попросил тебя пойти со мной, потому что от одной мысли, что ты там останешься, что кто-то будет творить с тобой всякое, у меня возникало желание голыми руками разнести Тюрьму по камешку. Я до сих пор хочу ее уничтожить, Кайлер. Вижу, как прозрачная слезинка стекает по его щеке, ловлю ее пальцем. Продолжаю: — И то, что там произошло… Это были мы. Ты и я. Они заставили. Но ты хотел, потому что это был я. А я хотел, потому что это был ты. И, может быть, это механическая реакция, но в другие моменты с тобой… Это самое невероятное, что я когда-либо чувствовал. Я наклоняюсь к нему, пока наши губы не замирают на расстоянии одного вздоха. — Мне нужно не просто твое тело, Кайлер. Мне нужен парень, который волнуется за меня, пока я прохожу испытания. Который разделит со мной апельсин и все что угодно. Который доверяет мне настолько, что позволяет видеть свой страх. Который произносит мое имя так, словно это единственное слово, которое он знает. Вот его я хочу. Тебя. Всего тебя. И я целую его. Этот поцелуй не похож на те безумные, отчаянные, что были раньше. Я целую медленно и нежно, закрепляя этим действием все произнесенные слова. Вкладываю в него всего себя, каждую каплю своей яростной, шокирующей потребности в нем. И Кайлер отвечает. Сначала медленно, нерешительным движением губ к моим. Затем он растворяется в поцелуе, обнимает меня за шею и удерживает так. Я прерываю поцелуй, веду губами по его челюсти, вниз по шее. Пробую его кожу на вкус, заново узнаю, какой он без примеси острого страха. Осторожно скольжу рукой по его боку, по твердым мышцам бедра, потом снова вверх. — Видишь? — выдыхаю ему в кожу, а потом беру его руку и кладу на свой пах, где все уже пульсирует твердо. — Этого я хочу. Это то, что мне нужно. И это — из-за тебя. Не из-за каких-то чертовых игрушек. Не из-за долбанных заданий. Из-за тебя. Чувствуешь? Он кивает и дрожит. Последние остатки сомнений в его глазах исчезают, сожженные новым пробуждающимся голодом. Но я не тороплюсь, я хочу, чтобы он понял — я не возьму без разрешения, никто никогда этого больше не сделает. — Но если ты не хочешь, — говорю, почти касаясь его губ своими. — Мы не будем. Только сейчас. Или вообще никогда. Я ничего не сделаю с тобой, если ты не хочешь. Просто останься со мной, пожалуйста. Просто останься… — Вообще никогда? — он переспрашивает с горькой усмешкой. — Да. Вообще. — Ты сам не понимаешь, о чем говоришь, — он продолжает рассуждать. — Это нормально. Должно быть. Делать это, когда ты с кем-то. Но это было… ненормально у меня. И рано или поздно тебе надоест, и ты… Я застываю. Он все еще под наркотой этой, и может быть, думает, что если откажется сейчас, оттолкнет меня этим снова. И я понимаю, что мысли о сексе у него прочно завязаны на том, что нас заставляли делать. И надо бы отступить, не настаивать, но я так близок к тому невероятному, что испытывал с ним там, и мне так хочется это все вернуть. — Я не обязательно должен пихать в тебя член, — перебиваю уверенно. — Есть много способов сделать приятно без этого. — Что, будем дрочить друг другу, пока руки не отвалятся? — он усмехается как-то обреченно. — Почему нет? — пожимаю плечами. — Это прикольно. Хочешь, подрочу тебе? Он захлебывается вдохом, замирает весь, и я мысленно бью себя. Да, мой член просто разрывается только от того, что он рядом, но это не главное же, и я смогу, не стану, не буду… — Хочу, — Кайлер вдруг произносит нерешительно. И добавляет: — Я и того, другого хочу. Но не уверен, что смогу. Я смотрю на него тепло, он не отворачивается, не прячет взгляд. Он не может. Не “не хочет”. А это поправимо. И я так сильно хочу показать ему, что все может быть по-другому, не так, как запечатлено на жутких картинках в его памяти, что решаю начать прямо сейчас. — Тогда я знаю, что можно с этим сделать, — говорю тихо. На самом деле, не знаю, я никогда этого не делал. Идея рождается внезапно, и от одной только картинки в голове я чувствую, как необузданное, томительное напряжение в паху вспыхивает еще сильнее. Нам не обязательно заниматься сейчас сексом. Но я хочу его. Каждую частичку. — Что? — Кайлер спрашивает осторожно, но без намека на страх. — Доверься мне, — прошу, зная, как непросто ему будет сделать это, учитывая все произошедшее с нами, и то, что препарат сейчас разрывает его рассудок, заставляя быть более откровенным, чем когда-либо. Но все же надеюсь, что он мне позволит. А я уж постараюсь, чтобы он не пожалел об этом, когда действие препарата закончится. И Кайлер позволяет. Я снимаю с него одежду, пока он не оказывается обнаженным полностью, и укладываю на диван. Переворачиваю на живот, целую лопатку и шепчу, обещая: — Тебе будет приятно. Я очень постараюсь. Кайлер вздыхает, пряча лицо в сгибе локтя. Оглядываю его изящную спину, сужающуюся к талии, и идеальные, скульптурные ягодицы. У меня перехватывает дыхание. — Блядь, ты такой красивый… — Хватит, Джордже. — Нет, ну правда. Ты очень красивый, — я кладу ладони ему на ягодицы, глажу медленно — там удивительно мягкая гладкая кожа, ее так приятно трогать. Наклоняюсь и прижимаюсь губами к месту у основания его позвоночника. Неторопливо, не отрываясь, сдвигаюсь вниз, развожу ягодицы в стороны. Кайлер ахает, когда я впервые очерчиваю его вход языком, вздрагивает всем телом. — Джордже, что… ты?.. — Доставляю тебе удовольствие, — шепчу успокаивающе и не даю ему времени на раздумья. Я закрываю глаза и ныряю, вожу языком по кругу, толкаюсь кончиком в самый центр плотно сжатого кольца мышц. Отстраняюсь и вылизываю его промежность от мошонки до копчика, а потом возвращаюсь снова. И снова. Каждое движение моего языка — более медленное, осознанное, я наслаждаюсь его неповторимым вкусом — легкий намек на клубничное мыло и что-то, принадлежащее только ему. Я кружу по тугому сфинктеру, чувствуя, как он трепещет под давлением моего языка. — О боже… — Кайлер выдыхает с дрожью, кажется, напрочь забыв, что собирался протестовать. Он приподнимается на четвереньки, выгибается навстречу моему рту, чуть подергивает бедрами, каждый раз пытаясь приникнуть поближе, получить больше. Его тихие всхлипы и вздохи, которые становятся все более отчаянными, лучше любых слов говорят мне, что я все делаю правильно. Нежно облизываю напоследок и переворачиваю Кайлера на спину. Он двигается, словно в оцепенении, его глаза стеклянные от такого удовольствия, что оно граничит с помешательством. Его твердый член, сочащийся смазкой, вызывает во мне новый всплеск вожделения. Я не колеблюсь. Снова скольжу по его телу вниз, пока не устраиваюсь между ног. Прижимаюсь носом к внутренней стороны его бедра, вдыхая его потрясающий запах, и наконец беру головку его члена в рот. Он соленый и пряный на вкус. Кайлер вскрикивает резко, я чувствую, как его пальцы путаются в прядях моих волос. — Пожалуйста. Джордже… Он умоляет. И на этот раз в его голосе — другая мольба. Ему хорошо. Он хочет кончить. Я дам ему это. Я опускаюсь, принимая член глубже в рот. Втягиваю щеки и сосу, бедра Кайлера тут же дергаются на диване. Я медленно двигаю головой, изучая форму члена и реакции Кайлера на ощущения от моих прикосновений. Его мольбы превращаются в непрерывный поток стонов. Я поднимаю на него взгляд и встречаюсь с его ошеломленными глазами. Его губы приоткрыты, светлые волосы липнут к влажному лбу. Он так прекрасен в своем безграничном возбуждении, и мысль, что это я заставляю его так кайфовать, срабатывает лучше самого сильного афродизиака. Я ускоряю темп, покачивая головой, обвожу чувствительную головку языком каждый раз, когда мне нужно вдохнуть. — Я кончу сейчас, — Кайлер выдыхает хрипло. Я одобряюще мычу, и вибрация заставляет его вскрикнуть. Он сжимает мои волосы так сильно, что это почти больно, и выплескивается мне в горло серией горячих, пульсирующих струй. Я проглатываю каждую каплю, не отстраняясь, пока он не выдыхается. Тогда я отпускаю, снова ползу вверх по его телу, целую челюсть, щеки, веки. Потом устраиваюсь на боку рядом с ним, и так мы лежим, успокаивая дыхание. Я смотрю на умиротворенное лицо Кайлера и жду, что он скажет мне, когда перестанет дрейфовать в отголосках экстаза. И это оказывается тем, чего я вот вообще не ожидал после всех своих стараний. — Срджан говорит, мы должны взять корабль на Зорта Венде. И что ты не хочешь участвовать в плане. Вздрагиваю так, что едва с дивана не падаю. И возбуждение, с которым я думал пойти и разобраться в душе, мгновенно сходит на нет. Вот, значит, о чем они там общались, когда Срджан приходил к Кайлеру. — Не хочу, — говорю уверенно. — Это слишком опасно. Йован говорит, что мы должны пойти оба, на поимку меня одного не бросят всю полицию. Но если другого плана не будет, я сделаю все один. — Эта штука, — говорит Кайлер. — Которую они хотят распылить в толпе. Срджан показывал ее мне. Это спрей. И он стирает последние воспоминания. — И что? — Мы придем туда, стянем на себя всю полицию, а потом распылим спрей. И никто не вспомнит, что мы там вообще были. Приподнимаюсь на локте, смотрю удивленно — он это серьезно? Так спокойно рассуждает о затее, которую я все еще считаю катастрофически опасной. Но Кайлер увлечен, похоже, и действительно собирается в этом участвовать. Он осознает опасность, но готов рисковать, чтобы покончить со всем этим. Меня порядком злит, что они с Срджаном обсуждали это у меня за спиной. Напоминаю себе, что Кайлер все еще под препаратом, поэтому вместо скачущего на языке язвительного “Что еще вы с Срджаном напридумывали?” произношу более миролюбивое: — Камеры нас запомнят. И из телетрансляции мы себя не вырежем. — Они сами прервут трансляцию, когда поймут, кто мы, — качает головой Кайлер. — Но это будет неоспоримым доказательством, если нас поймают. — Джордже, мы уже сбежали из Тюрьмы, если нас поймают, им будет плевать, что мы засветились и на празднике, мы окажемся в красной зоне так и так. Но если все выгорит, мы свалим отсюда. Ради этого стоит постараться, ты так не думаешь? Понимаю остро, как его утомляет и напрягает такая жизнь. Любой выход из дома — шанс, что нас поймают. Любая попытка расслабиться — возможность сгинуть навсегда. Кайлер выбрался из Тюрьмы, но он все еще заперт в невозможности жить дальше, угроза вернуться в Тюрьму так и висит топором над головой. Это невыносимо. Я должен увезти его отсюда так далеко, как только смогу. Вот за что я должен сражаться, не за идеалы отца, не за Йована. За это. — Хорошо, — отвечаю через паузу, в моем сознании борются отчаянное нежелание рисковать, безысходность и странная, новорожденная решимость. — Мы пойдем на праздник. И мы там такой шум устроим, на Лейтоне услышат.