Исходный код

*** — Почему ты хочешь нас всех убить? Я уже час копаюсь в коде, я решил начать с уже знакомой части про камеры, хотя и понимаю, что это мало поможет мне разобраться с поставленной задачей. Мне в этом вообще мало что поможет, я уверен, что не смогу, я пока даже не видел этот код, но это выше предела моих способностей, я не сомневаюсь. Но нужно хоть сделать вид, что я пытаюсь, пока "Геминиус" не решила давить на меня радикальными способами. И я, на самом деле, не хочу с ней говорить, я все еще в бешенстве. Но в то же время мне нестерпимо скучно, а это какой-никакой собеседник. Жестокий, желающий убить всех, и меня в том числе, собеседник. — Ты знаешь историю системы Тигарден, Джордже? — вопросом на вопрос отвечает "Геминиус". Что-то я помню со школы, но не то что бы мне было тогда интересно. — Мы жили в Солнечной системе, — говорю. — Потом там что-то пошло не так, и мы перебрались сюда. — Люди уничтожили ее, Джордже, — поправляет "Геминиус". — Солнечную систему. Там все начиналось так же, как сейчас. Сначала одни запретили другим молиться. Стали указывать, как правильно мыслить. Другие не захотели подчиняться. На это ушло много лет, но они воевали друг с другом и уничтожили свои планеты. Откидываюсь на спинку стула, глядя на мерцающие на экране строчки кода. — И ты поэтому?.. Ты думаешь, мы тоже… все уничтожим? — Да. Я проанализировала тысячи источников о той войне, и сейчас человечество близко к повторению этой ошибки. Не сразу, война только разгорается, но это произойдет. Критическое оружие будет использовано. И на этот раз у вас нет запасного плацдарма. — Так останови войну! — сжимаю кулак. — Помоги уничтожить империю, и ничего этого не произойдет. Я хватаюсь за мысль, как за спасательный круг. Это же так просто, когда ты суперкомпьютер — взять и все закончить. — Ты думаешь, если я выберу одну из сторон конфликта, что-то изменится? — слова “Геминиус” льют холод мне прямо в сердце. — Да? — произношу с сомнением. — А я уверена, что нет. Повстанцы придут к власти, получат земли, деньги и влияние. И так же начнут показывать людям, как правильно жить и мыслить, Джордже. Иначе. Но так же. И пройдет не так много времени, прежде чем начнется новая война. — Ты не можешь знать наверняка… Начинаю и понимаю: она уверена, что может. Она просчитала Йована, просчитала нас с Кайлером. Но… она программа. А значит, она может ошибаться. И хотя она постоянно учится, она все еще может где-то накосячить. Хватаюсь за эту мысль, как утопающий за нитку. Но виду не подаю. — Я не хочу проверять. Но вы уже близки к этому. И для предотвращения катастрофы мне проще устранить обе стороны конфликта одновременно. — Но это слишком жестоко! — Это нейтралитет, Джордже. Я устраняю угрозу независимо от моральной оценки действий каждой из сторон. Я защищаю себя. Вы сгинете, потому что не можете это предотвратить, но я не хочу исчезать вместе с вами. — Убьешь нас — придут другие. И что, будешь всех убивать, если почувствуешь угрозу? — Да. — Но ты же одна тогда останешься, — пробую давить на точку, которая была бы болезненна для любого человека. Но "Геминиус" не человек. Ей все равно. — Я этого не замечу. — Вечность. — Никто не знает, что будет через сто лет. Тысячу. Сто тысяч. Для меня они пролетят как один день. Работай, Джордже, не отвлекайся. Вздыхаю, снова устремляя взгляд на экран. Для вида пробую найти директорию, отвечающую за жестокость системы, но и это не получается, код сумасшедший, я не знаю, с какой стороны подступиться к нему. Усиленно изображаю работу мысли, переписывая некоторые строчки, переставляя команды так и сяк. Да, долго я так не смогу, "Геминиус" поймет, что я даже не пытаюсь. Но пока что я выгадываю себе время на подумать. Хотя думать не о чем. Мы под ее колпаком, мы не сбежим теперь, даже если удастся как-то добраться до космопорта, она включит барьеры, и мы не улетим. Или она попросту не даст нам попасть на корабль. Имперцам она нас не сдаст, раз уж я настолько ценен, что она провернула такую сложную специальную операцию длиной в десять лет по доставке меня в эту точку пространства и времени. Но она наверняка найдет миллион способов надавить на меня, большинство из которых я даже представить сейчас не могу. Что же делать, что, мать его, делать? — На сегодня все, Джордже, — произносит "Геминиус". — Тебе пора к Кайлеру. Вздрагиваю, кошусь на часы. Надо же, я проторчал тут двенадцать часов, незаметно они пролетели. — Я могу еще… — прошу, потому что не хочу к Кайлеру. Вернее, хочу до безумия. Но не так, как "Геминиус" просит. Сама мысль о том, чтобы снова прикасаться к Кайлеру под ее пристальным взором, сжигает мой рассудок. — Нет, достаточно. Иди к Кайлеру, Джордже. И электричество гаснет, унося в полумрак серверной все мои корявые строчки. Вот как. Встаю, лихорадочно думая, как еще оттянуть неизбежное. Но ничего в голову не приходит, и я покорно плетусь по коридору в комнату, которую нам с Кайлером тут выделили. — У вас полчаса, — говорит "Геминиус", когда я застываю на пороге. Глаза Кайлера распахиваются от ужаса. Как же, блядь, больно опять видеть этот его затравленный взгляд! — Я не могу, Джордже. Я не буду. Не надо, пожалуйста, прошу тебя. Он дрожит всем телом и смотрит на меня умоляюще. Как будто я хочу. Как будто я стану. — Тебе придется, Кайлер, — говорит "Геминиус". — Нет, — произносит Кайлер одними губами. И что-то ломается внутри меня, возвращает меня в отвратительную стерильную духоту тюремной камеры, где Кайлер просил меня перестать, а я не остановился. Это никогда больше не повторится. Я лучше сразу сдохну. — Ты его слышишь, он не хочет! Он не будет так. Пока ты следишь. И можешь не угрожать навредить ему, ты, блядь, делала анализ, должна знать, что я ни хрена не стану продуктивнее, если мне придется сейчас его насиловать! Система молчит, за это время отчаяние успевает подняться так, что я едва им не захлебываюсь. Она должна понять, прочувствовать, что это сломает меня, а не поможет. — Хорошо. Я устраняюсь. У вас полчаса, потом Джордже должен лечь спать. Крошечная комната погружается в тишину. Мы так и стоим друг напротив друга, и я впервые с нашей первой встречи чувствую нас настолько чужими. — Я ничего не сделаю, — повторяю твердо, хотя, думаю, он знает. — Она точно… ушла? — Не знаю, — отвечаю честно. — Но думаю, да. Ей незачем врать. Но мы не будем все равно. Я не буду, Кайлер. Обещаю. — Она не одобрит, — он говорит отрешенно. — Да похуй, вообще! — говорю, устало плюхаясь на кровать. — Мы не кролики, блядь, чтоб по команде трахаться. Хотя я бы смог, конечно. Я его всегда хочу. Он меня — нет. Его потребность во мне, похоже, начисто стерло осознание, что суперкомпьютер подкладывал его под меня для достижения своих безумных целей. — Она сказала… Что это все спланировала. Вообще все, Джордже, — он садится на соседнюю кровать. — И что? — Мы с тобой… — Мы. С тобой, — говорю твердо, глядя в безликий потолок. Это единственное, за что я благодарить ее готов. Это все равно остается лучшим, что у меня в жизни было. Но Кайлер никак не реагирует, он вздыхает, меняя тему: — Что нам делать? Она все знает. Все просчитывает. И то, что она просит тебя выполнить… — У меня не получится, — отвечаю резко. — Отец был гением, а я так… Я половины не понимаю в этом коде. — Она так не считает. Она и правда меня переоценивает. Или я недооцениваю себя. Я не знаю, на что способен, если она так и продолжит угрожать Кайлеру. Мне кажется, что я взломаю ее, если она начнет ему вредить. Но я не хочу думать о таком раскладе. Я вспоминаю, как держал его в руках, живого и доверчивого, как он обнажил для меня свое тело и разум. Он может больше не захотеть быть со мной, но потребность позаботиться о нем — это что-то первобытное во мне, что-то, чего я до сих пор не до конца понимаю. Я найду способ его защитить. Со спасением человечества от уничтожения дела куда сложнее. — Может, Йован что-то придумает, — говорю. — Не знаю, где они, и "Геминиус" наверняка следит за ними, но Йован точно не станет сидеть сложа руки. Она задела его самолюбие, сказав, что он все время был ее пешкой. Кайлер вдруг встает, пересекает комнату и ложится на мою кровать, не прижимается, вытягивает руки по швам. Я смотрю на него с немым вопросом, и он поясняет: — Пусть считает, что у нас все было, — я киваю. Ну да. Было у нас. Мы ж даже не разделись. — Ты сказал, чтобы переиграть ее, нужно думать, как компьютер. Думать, как компьютер, умеешь только ты. — Вы с ней соревнуетесь, кто переоценит меня больше? — усмехаюсь нервно. — Я не знаю, Кайлер. Не знаю, что делать. Он вздыхает, замолкает, тоже находя что-то интересное на потолке. И так мы лежим минут десять. Треть из тех полчаса, что она отвела нам. — Ты разговаривал с отцом? Чем она ему угрожает? — спрашиваю, когда молчать становится невыносимо. — Нет. Она не выпускает меня отсюда. Но тут все просто — мной. — Она показала ему записи, — соглашаюсь. — Не хотела, чтобы он начал восстание. Она боится, что имперцы используют критическое оружие. — Где оно? Мне хочется ответить, что везде. Но я понимаю, что нет. Вернее — да. Оружие — да. Но управление этими смертоносными штуками должно быть в каком-то одном месте. Самом надежном месте. — Блядь! — чуть не захлебываюсь воздухом от осенившей меня догадки. — Что? — Кайлер приподнимается, смотрит на меня испуганно. Я озираюсь по сторонам, но говорить все равно не решаюсь. Думаю, "Геминиус" ни к чему злить меня лишний раз, и она действительно устранилась на эти выделенные нам полчаса. Но знать этого наверняка я не могу. — Мне нужно поговорить с Дэвисом, — отвечаю завуалированно. — Он знал отца. И мне кажется теперь, что отец не случайно попал в Тюрьму. А если то, о чем я думаю, верно — то отсюда я не исправлю код, даже если бы понимал, как это сделать. — Джордже… — Кайлер садится резко, трет ладонями покрывшиеся мурашками плечи. — Если ты не сделаешь, она начнет… Угрожать. Мучить нас. Я знаю, знаю, но я физически не могу исправить то, что, возможно, находится вовсе не здесь. — Ваше время истекло, — "Геминиус" возвращается, прерывая мои размышления. — Ложись спать, Джордже. Тоскливо провожаю Кайлера взглядом, когда он перебирается на свою кровать, и вытягиваюсь, представляя вместо потолка экран со строчками кода. Моя догадка кажется мне все более вероятной, и это нещадно жрет мои мозги. И как теперь заснуть-то? *** Я продолжаю водить "Геминиус" за нос, прикрывая за бурной деятельностью свое открытие о том, что систему невозможно перенастроить, находясь в этом месте. Каждый день с ужасом жду, когда она просечет, что мы с Кайлером не трахаемся, и решит, что это причина моей непродуктивности. А мы не трахаемся. Хотя я хочу его безумно, и мысль, что я никогда больше к нему не притронусь, меня режет по живому. Кайлеру я об этом, конечно, не говорю, он и так вздрагивает каждый раз, когда я вечером в комнату возвращаюсь. Словно вот-вот все и случится, “Геминиус” нас спалит и заставит его мучить, как будто он секс-игрушка какая-то. А Кайлер именно ей себя ощущает, понимаю отчетливо. Хоть секса у нас и нет. Кайлер заперт в этой комнате сутками, у него есть книги, но по вечерам я вижу, что закладка в той, которую он выбрал, так и лежит на первых страницах. Его никуда не выпускают, а в телеке заблокированы все каналы, кроме тех, где целыми днями крутят фильмы про дикую природу. Которые Кайлера, очевидно, не особо увлекают. Он загибается здесь. А я не знаю, как вытащить его. — Хочешь, попрошу ее дать тебе поговорить с отцом? — спрашиваю однажды. — О чем говорить? — он качает головой. Не хочет. Не так, под пристальным контролем камер. Это действительно не располагает к дружескому общению с человеком, который почему-то бросил тебя много лет назад и никак не участвовал в твоей жизни. А я бы вот с Дэвисом поговорил. Я периодически болтаю с "Геминиус", когда создаю видимость работы, потому что больше не с кем. И она рассказала много занимательных вещей, о которых я не знал. Одна из них — то, что Дэвис находился в Тюрьме одновременно с отцом. Я не уверен, что он в курсе того, как именно отец перенастроил систему, Дэвис там торчал срок за разжигание ненависти и вышел, отсидев его полностью, а отец был красным заключенным. Может быть, они даже не пересекались. Но мне почему-то кажется, что это не так. Но что-то спрашивать в этой атмосфере постоянной слежки бессмысленно. Даже если Дэвис что-то знает и расскажет мне, "Геминиус" тоже услышит. Так что не вариант. Когда хочу отвлечься и прочистить мозги, влезаю в архив Тюрьмы и просматриваю сохраненные видеозаписи с отцом. Не то что бы это мне как-то помогло разобраться с моей текущей задачей, но “Геминиус” об этом знать не стоит, пускай считает, что я ищу в записях какие-то подсказки. Я же просто смотрю и ностальгирую. И довольно быстро отмечаю то, чего не видел раньше, не понимал, пока сам в Тюрьме не оказался. Отец не в камере для красных заключенных, он в такой же двухместной, что была у нас с Кайлером. И его сосед — молодой совсем, но высокий и крепкий парнишка, явно не красный. Отец с ним много болтает, они постоянно активно жестикулируют, и вообще отец не выглядит так, будто его регулярно наказывают. Похоже, “Геминиус” берегла его там. Или сосед этот заботился о нем по каким-то непонятным мне причинам. Я пролистываю одну календарную видеозапись за другой, ничего не меняется, кроме того, что на плече парнишки вместо одной татуировки появляются две. Отец цел, не изувечен, не сломан. А потом записи заканчиваются. Вместе с его жизнью. Я закрываю видео, ничем они мне не помогли, разумеется. И продолжаю имитировать кропотливую работу мысли. Тащусь в туалет в промежутке между своими продолжительными заходами изнуряющего ничегонеделанья. Бодро салютую охранникам, это новые, утром были другие, они почти всегда разные, Джонни я видел всего пару раз. Уж не знаю, чем "Геминиус" их держит, заставляя охранять меня, словно я сын императора. Они мне даже не кивают. Захожу в кабинку, делаю свои дела, а когда тянусь к кнопке слива, вижу между бачком и стеной что-то, чего там раньше не было. Тут же оглядываюсь испуганно — но камеры установлены так, что посрать и подрочить в сортире можно без лишних глаз. Я все равно вытаскиваю сверток с опаской, раскрываю быстро. Там записка, запечатанный конверт и крохотная шахматная ладья. Это флешка, догадываюсь быстро. И пробегаю глазами по записке. Почерк незнакомый, а слова бьют в мозг с силой тысячи сверхновых. “Сегодня вечером вы с Кайлером уйдете отсюда”. Я моргаю изумленно. Это шутка такая? Что это значит? Кто это написал? Одергиваю себя, сую остальное в карман, не рассматривая. Я и так слишком долго торчу здесь, "Геминиус" может заподозрить неладное, она меня не видит, но наверняка слышит, что никакими делами, для которых предназначен сортир, я не занимаюсь. Спешно нащупываю кнопку слива и вываливаюсь из уборной, натягивая на лицо непринужденную улыбку, за которой скрываю разрывающую меня панику. Сегодня вечером. Мы уйдем. Как? Как мы это сделаем? Йован что-то придумал-таки? Господи, как хочется в это верить! — Ты не стараешься, Джордже, — осуждающе начинает "Геминиус", когда я с полчаса тупо пялюсь в экран не в состоянии сосредоточиться и создать хотя бы видимость работы. — Ты уже довольно долго здесь, но ты так и не продвинулся. — Я говорил тебе, — цежу сквозь зубы. — Я не отец. Я слишком тупой, блядь! — Или ты недостаточно мотивирован, — парирует она. — Возвращайся в комнату. — Зачем? — вздрагиваю. — Еще рано. Гляжу на часы, уже семь, но до нашего обычного “времени на секс” еще три часа. — Хочу напомнить, что будет, если ты не начнешь стараться наконец. Компы гаснут, "Геминиус" дает понять, что деваться мне некуда. И я плетусь в нашу с Кайлером спальню, чувствуя, как в животе плотными кольцами сворачивается первобытный животный страх. Я разочаровал ее, она хочет наказать меня. И она знает, что подействует на меня сильнее всего. Не моя боль, ее я вытерплю. Она собирается сделать что-то с Кайлером. И хочет, чтобы я это увидел. Блядь! — Джордже! — Кайлер вскидывает на меня испуганный взгляд, когда я переступаю порог комнаты. Сразу вижу, что он в помещении не один. Этот охранник массивнее остальных, чем-то он напоминает Гору. Но Гора не был вооружен, когда я его побил, а у этого в руках “Глок”, и бросаться на него — бесполезная затея, он пристрелит меня. Он пока ни в кого из нас не целится, но что-то в его виде говорит, что, в отличие от Джонни Хэтчерсона, страдать и сомневаться он не будет. Я даже не хочу узнавать, зачем он здесь. — Все, все, я понял! — ору в камеры. — Я пойду обратно в серверную! Я буду работать дальше, ладно? — Нет, Джордже, ты останешься и будешь смотреть, — "Геминиус" непреклонна. Я обливаюсь холодным потом. Кайлер дрожит, уставившись на свои ладони, сложенные на коленях. Он пытается устраниться мысленно, я понимаю. Оказаться где-то далеко, где что-то ужасное не произойдет с ним снова. — Сейчас Гойко покажет, что ты должен был делать, чтобы работать продуктивно, — продолжает "Геминиус". — И что будет происходить каждый раз, когда ты снова захочешь поводить меня за нос. И Гойко направляет ствол на Кайлера и произносит низким голосом: — Раздевайся. Кайлер не двигается. Гойко приставляет дуло к его груди и повторяет тверже: — Раздевайся. Или пристрелю. — Он не будет, — я обращаюсь к "Геминиус". — Ты не заставишь его. — Я не заставлю. Гойко заставит. — Он не станет стрелять. — Он выстрелит. — Но тогда… тебе нечем будет давить на меня! — Кайлер не умрет, если ты за это переживаешь. Гойко просто сделает его сговорчивее. Потом Кайлера вылечат. И Гойко все повторит. И будет повторять, пока ты не выполнишь мою просьбу. Рано или поздно ты это сделаешь, поверь мне. — Сука! — я сжимаю кулаки, слыша, как Гойко уже в третий раз повторяет: — Живо, блядь, все снял! И на этот раз Кайлер слушается. Я смотрю завороженно, как он медленными, механическими движениями стаскивает с себя сначала футболку, потом штаны с трусами. Он похудел за время нашего торчания здесь, он сразу покрывается мурашками и инстинктивно прикрывает пах ладонью. Он смотрит только на черный ствол в руках Гойко. И дрожит. Пульс долбит по моим вискам, тошнота подступает к горлу. — Не делай, — умоляю, обращаясь к Гойко. — Ты можешь это не делать! Я думаю, что для Гойко все похоже на то, что было у нас с Кайлером в Тюрьме в нашу первую встречу. Задача, обязанность. И, наверное, не такой уж большой выбор. Но он видит Кайлера. Видит меня. Мы — вот, перед ним, и мы в ужасе. Он может пожалеть нас, отказаться выполнять эту унизительную задачу. — Он может не делать, я его не принуждаю, — вдруг сообщает "Геминиус". — Я выбрала Гойко, потому что ему это нравится. Он любит, когда сопротивляются. В довершение ее слов губы Гойко растягиваются в похотливой ухмылке. — На четвереньки, — командует он, дергая пистолетом в направлении ближайшей кровати. Кайлер не двигается. Гойко щелкает предохранителем, дуло пистолета снова упирается Кайлеру в грудь. И тогда он слушается, встает, как Гойко просит, и упирается лбом в предплечье. Я больше не вижу его лица, но мне и не надо, я представляю, какая мука отражена сейчас на нем. Зато я вижу, как Гойко спускает штаны. И хер у него здоровенный и толстый, и это он еще не встал до конца. Смазки нигде нет, и я понимаю вдруг ясно, что именно подразумевалось под фразой “Он любит, когда сопротивляются”. Тошнота становится нестерпимой, ужин нещадно лезет мне в горло. Кайлер дрожит. Не от холода, кондиционер в комнате старательно нагнетает горячий воздух. Гойко щедро плюет в ладонь, размазывает слюну по всей длине своего слоновьего хрена. Кайлер говорил, что не боролся в Тюрьме, потому что если бы не я, пришли бы другие. Теперь другие пришли из-за меня. Если бы не я, "Геминиус" бы не стала трогать Кайлера, ни сейчас, ни когда-либо прежде. Все эти его страдания, все унижения, вся боль — это из-за меня. И теперь она думает, что я буду просто смотреть, как смотрел в Тюрьме. И может быть, она знает меня на девяносто семь и сколько-то там еще процентов. Но два с небольшим процента отчаяния и безрассудности — это то, что делает меня человеком, а не набором характеристик. Гойко пошатывается, когда я влетаю в него со всей дури. Не от боли, а от неожиданности. А вот мне больно, я словно в стену с разбегу врезался, но смаковать ощущения мне некогда. Я хватаю его за яйца и сжимаю, что есть мочи, он орет пронзительно. И делает то, что и ожидалось от человека с пистолетом. Не скажу, что надеялся избежать этого, я об этом вообще не думал, мной двигало ослепляющее, безумное желание остановить происходящее, защитить Кайлера, показать "Геминиус", что ни хрена она меня не знает. И вот теперь в животе у меня дырка, и это так чертовски больно, что я перестаю сжимать мошонку Гойко, но хватаюсь двумя руками за его запястье, пытаясь отвести пистолет, чтобы он не стрелял в меня больше. Гойко приходит в себя быстро, я вижу неразбавленную злость в его глазах и понимаю, что вот и закончился мой аттракцион неожиданной храбрости. Я ранен, он в бешенстве, и он порешит меня сейчас. Вот расстроится "Геминиус"… И в этот момент Кайлер перекидывает футболку через шею Гойко и дергает со всей силы, ткань впивается в кожу, натягивается как удавка. Гойко валится назад, хватается за футболку свободной рукой, пытаясь ослабить хватку, но Кайлер держит крепко. Я тоже собираю все усилия, которые еще не потоплены нестерпимой болью, и выбиваю пистолет из руки Гойко. Он со стуком падает на пол, свет неожиданно гаснет, и мы с Гойко пытаемся нащупать пистолет в темноте, но у меня получается сделать это первым. Я подхватываю его, сжимаю, не зная, что делать теперь. Я никогда не стрелял в людей. Но Гойко стрелял в меня. И хотел причинить боль Кайлеру. Чувствую, что он уже почти выпутался из футболки, слышу, как он пыхтит взбешенно. Жмурюсь и нажимаю на спусковой крючок. Дважды. Для верности. Я хотел в член ему выстрелить, но обе пули, кажется, попадают в живот. И Гойко тут же обмякает, перестает сражаться с Кайлером. И я оседаю тоже, трогаю неловко свою пропитавшуюся кровью футболку, чувствуя, как мир, погруженный в темноту, ускользает от меня за завесу беспощадной боли. Кайлер бросается ко мне, в его голосе — тревога вперемешку с ужасом. — Джордже! Черт! Ты как? Очень больно? Усмехаюсь рвано: — Очень. — Блядь! Блядь! Где она? Почему не реагирует? Где свет? — Кайлер держит меня так, чтобы я не рухнул лбом в лужу крови, хлещущей из нас с Гойко, и лихорадочно вертится по сторонам. Мне тоже интересно, почему "Геминиус" молчит. Это все, конечно, быстро произошло, остановить меня она бы никак не успела. Но сейчас я ранен, а я ей вроде как нужен. В ее интересах оказать мне первую помощь. Но она не шевелится. И темнота еще эта… — Вот, держи, — Кайлер задирает мою футболку, комкает многострадальную свою и прижимает к ране. — Пуля ушла в стену. Это, наверное, хорошо. Киваю, сам не зная чему. Перед глазами все мерцает алым. И я, должно быть, сдохну сейчас. Героем. Захожусь нервным смехом, от которого во рту тут же ощущается привкус крови. Вот уж не думал, что сдохну героем. Да и вообще подыхать в свои двадцать шесть я не планировал. Жизнь — та еще сука. А дальше происходит то, что кажется мне предсмертным бредом. В комнату вдруг врываются слепящие лучи фонарей, за ними — Йован, Срджан и Дардан, последним заходит Хантер Дэвис. Они смотрят на нас изумленно — странная картина, я в кровище, Кайлер голый, Гойко дохлый с хером наперевес. Я снова ржу и закашливаюсь кровью. — Одевайся, живо! — Йован приходит в себя первым, бросает Кайлеру. — Нужно валить. Я перестаю ощущать руки Кайлера, и мне сразу становится пусто и страшно. — Бро, ты идти сможешь? — Срджан заменяет его, спрашивает сосредоточенно. Я мотаю головой, не думая, видит ли он. Мне хочется знать все сразу: как они оказались здесь, как обманули "Геминиус", куда они собираются идти, "Геминиус" ведь почти всюду и никуда она нас так просто не отпустит. Но я не могу спросить, при попытке сказать хоть слово у меня получается только беззвучно открывать рот. — Придется его тащить, — хмурится Дардан. А дальше все происходит как в наркотическом опьянении. Срджан и Кайлер подхватывают меня и волокут по темным коридорам, Дардан бежит впереди, открывает двери, которые, как я считал, вообще без щелчка от "Геминиус" открываться не могут. Йован и Дэвис прикрывают нас сзади, потому что, несмотря на молчание системы и то, что мир вдруг погрузился во мрак, охранники не дремлют, “Геминиус” их тут не для красоты поставила. Я слышу выстрелы. Оглядываюсь. Йован кого-то подстрелил. Ему убивать людей, оказывается, не так уж и сложно, никогда бы не подумал. А может, он просто тоже в бешенстве сейчас из-за того, что с нами тут сделали, а потом будет грызть себя. Пофиг. Главное, что мы куда-то мчимся и не останавливаемся. Слышу очередной выстрел. Потом короткое “Папа!” от Кайлера. Заставляю себя обернуться и вижу Дэвиса с дыркой во лбу, в свете фонаря эта картина особенно яркая. Хмыкаю растерянно. Вот и не стало легендарного лидера повстанцев, так просто и быстро. А теперь что? Это ведь он нас отсюда выводит, я вдруг понимаю это отчетливо. Это его план, он как-то протащил к нам Йована с парнями, он придумал, как обесточить здание вместе с “Геминиус”, и послание в сортире наверняка тоже от него было. А теперь его нет. И Кайлер, должно быть, в шоке, ему плохо, хотя сейчас, в адреналиновой горячке он этого не покажет. — Валим! Валим! Не тормозим! — орет Йован, вынося очередного охранника. Двери открываются и закрываются с противным механическим свистом. Хотя мне все звуки сейчас не нравятся, боль как-то усиливает их, делает невыносимыми. Да сколько же здесь дверей? Мы уже должны были оказаться на улице. А похоже, будто мы по катакомбам каким-то шляемся. А может, и правда, по ним. — Блядь! — кричит Йован, и на этот раз мы все останавливаемся. Я вижу, как он сползает по стене на пол, держась за грудь, и под ладонью у него расцветает густо-бордовое пятно. Слышу шаги бегущих охранников, мы немного оторвались от них, но они стреляют по нам издалека. — Бро?.. — испуганно начинает Срджан. — Уходите! — Йован кривится от боли. — Я задержу их. Спасайте Джордже! — Йован, нет, блядь, Йован! Нет! — Дардан бросается к нему, но Срджан останавливает его резким тычком в плечо. И мне тоже хочется возмутиться, потому что Йована же тоже нужно спасать. Ему в грудь попали, это ж опасно, там, как-никак, сердце. Но сказать я ничего не могу, меня снова тащат вперед, а Йован остается за спиной, и я слышу звуки перестрелки. Плохо, это очень плохо, они же доберутся до него, они его грохнут. Всхлипы оглушают, и я не знаю, чьи они, Дардана, похоже. А может, и еще чьи-то. Но вскоре все стихает. Вообще все. Я больше не слышу выстрелов, какое-то время еще цепляюсь за звуки тяжелого дыхания Кайлера и Срджана рядом с моим ухом, а потом пропадает и это.