Исходный код

*** Мы уже две недели торчим у тети Вьеры, мамы Срджана. Вернее, не совсем у нее, ее как-никак несложно вычислить и найти, хотя она и обитает в местности, где нет камер на каждом шагу, а в ее доме полностью отсутствуют технологические навороты, через которые “Геминиус” могла бы узнать о нашем местоположении. Мы ошиваемся в лесном домике Петара Митича, старого приятеля Вьеры, который всю жизнь был повернут на идее, что искусственный интеллект однажды восстанет и попробует нас всех убить. И поэтому он отказался от любых контактов с ним, у него даже чайник не электрический, и его подолгу приходится греть на газу, пока не засвистит. Мы с Срджаном раньше ржали над Петаром, а сейчас понимаем, насколько он все это время был прав. Когда мы только ввалились к тете Вьере, первым, что она сказала мне, после того, как ей вкратце обрисовали нашу ситуацию, было: — Боже, Джордже! Мне так жаль! В тот момент мне уже вкололи препарат из шприцев, которые я предусмотрительно тогда натырил из больницы на Тигарден Б, и от раны осталось только напоминание в виде свежего розового шрама чуть выше пупка. И физической боли я уже не испытывал. Меня грызла другая. И до сих пор грызет. Мне рассказали, как все произошло. Дардан раскопал один из моих старых кодов, совместил с тем, что я использовал, когда угоняли корабль, раз уж “Геминиус” сказала, что он идеален. В итоге он написал новую вещь, благодаря которой смог связаться с Дэвисом и полностью обесточить периметр резиденции на то время, что потребовалось, чтобы вытащить нас с Кайлером. Дардан гений, хотя и продолжает твердить, что это я все сделал, а он просто довел до ума. Дэвис предоставил нам микроавтобус — ту старую рухлядь, где нет навороченной автоматики и электроники, я даже не знаю, кто вел его, никто из нас не умеет. Срджан, наверное, ведь Дардан был занят тем, что скрывал нас ото всех встречных камер. А может, и Кайлер, мало ли, какие у него скрытые таланты. Так или иначе, на этой развалюхе мы добрались до тети Вьеры, а оттуда Петар перевез нас в лесной дом на надувной лодке. И вот мы здесь. Уже две недели, которые я могу описать для себя двумя словами — слезы и водка. Я не плакал, когда погиб отец, потому что у меня оставался Йован. А теперь его нет. И никогда больше не будет. Я реву, когда думаю об этом, когда вспоминаю, что я ему высказывал вечно и чего никогда не говорил. Когда понимаю, что это благодаря нему я на ноги встал и вообще дожил до этого момента. Что это для меня и из-за меня он отдал жизнь в тех чертовых катакомбах. Не заслуживаю я такой жертвы. И я пью поэтому. Водка глушит воспоминания, на какое-то время погружая меня в приятный бессознательный морок. Потом начинается “вертолет”, и я выблевываю все консервы, что мы тут употребляем. И снова реву до тех пор, пока не прихожу в состояние, когда опять могу пить. Меня никто не трогает, я вижу парней, только когда прихожу на крохотную кухню, чтобы забрать очередную банку консервов. Они чем-то занимаются всегда. У Дардана красные глаза, это странно, ведь за компом он точно не торчит теперь, Срджан чаще всего мудрит что-то с пробирками, Кайлер то книжки читает, то пропадает где-то снаружи, гуляет. И они даже о чем-то разговаривают обычно, но когда замечают меня, затихают синхронно. И так, в тяжелом молчании, мы расстаемся, и все возвращаются к своим делам, а я — к водке. Думаю иногда, что надо бы поговорить с Кайлером. В конце концов, не один Йован погиб, отец Кайлера тоже там умер. И Кайлеру, должно быть, нелегко сейчас, они мало общались с Дэвисом, но это все-таки отец. Однако я понимаю, что утешитель из меня теперь тот еще. Тем более, это из-за меня все случилось. И не прихожу. Он приходит ко мне сам, когда заканчивается третья неделя нашего пребывания здесь и моего запоя. Вынимает бутылку, с которой я дремлю в обнимку, у меня из-под мышки, жадно отхлебывает, не морщась — я восхищен, о как он освоился! — плюхается в кресло напротив и требует: — Поговори со мной. — О чем? — спрашиваю лениво. Я бы предпочел поспать, хотя начинающееся головокружение мне вряд ли позволит. — Ты скажи. Ты почти три недели сидишь тут безвылазно, наверняка что-нибудь надумал. — Я бесполезное дерьмо. Из-за меня погиб мой брат. Я проведу остаток дней в этой глуши, потому что самый умный компьютер на свете хочет использовать меня, чтобы всех убить. Ты это хотел услышать? Он закидывает ногу на колено, растекается по спинке кресла, пьет снова: — Ты не бесполезное дерьмо, ты это знаешь. Мы не спаслись бы без тебя. — Мы не спаслись бы без Дардана, — парирую. — И без Йована. А без меня вы бы во всем этом говне даже не оказались бы. Кайлер молчит, только отпивает изредка, а меня уже начинает конкретно так развозить, и мысли прыгают на язык раньше, чем я успеваю их взвесить и обдумать: — Ты не оказался бы в Тюрьме. Тебя бы не мучили и не унижали. Твой отец был бы жив. Йован был бы жив. — Так может, начнем с твоего отца? Если бы он не исправил зачем-то уровень жестокости “Геминиус”, ты бы не попал в Тюрьму. Тебя бы не мучили и не унижали, — он старательно делает акцент на этих “ты” и “тебя”, и я чувствую, как опять наворачиваются слезы. Обычно они с водкой не пересекаются, а теперь я все еще пьян и вот реву. Новый уровень падения, хотя, казалось бы, куда уж ниже. — Если бы он не исправил, мы бы не сидели сейчас тут, — выплевываю раздраженно, размазывая ладонью по щекам мокрое. — Или уж доводил бы до конца тогда! Чтобы вообще никто не сидел бы. Чтобы она выпилила нас всех, как тараканов. Не понимаю, чего Кайлер хочет от меня. Показать, что в этой истории я тоже жертва и меня нужно жалеть? Да блядь, я ж именно этим и занимаюсь тут. В те моменты, когда не обвиняю себя. Он хмурится, делает последний глоток и отставляет бутылку в сторону. — Вставай. Пошли со мной. — Я спать хочу, — протестую. — Ты пойдешь со мной, — он отрезает безапелляционно. И для верности сдергивает одеяло с меня на пол. — Кайлер, отвянь! — Нет. И я неохотно встаю, пошатываясь. Встречаюсь со своим отражением в зеркале, оттуда на меня смотрит что-то стремное, помятое и обросшее. Я мыл голову пять дней назад, и не помню, когда в последний раз держал в руках бритву. И трусы неплохо было бы поменять. Но Кайлер смотрит на меня нетерпеливо — чего ему надо вообще, почему не может просто оставить меня в покое, позволить саморазрушаться и дальше? — и я нехотя натягиваю штаны и плетусь за ним. Срджан и Дардан опять замирают, когда мы выходим в гостиную, они играют в шахматы, и по угрюмому лицу Срджана я понимаю, что Дардан его в пух и прах разносит. — Выводишь слона и создаешь двойное нападение на пешку. Следующим ходом забираешь пешку ферзем, и мат, — говорю отстраненно. — Эй! — возмущается Дардан. — Ты не охренел? — Бро, ты крут! — улыбается Срджан. — А вы куда? — Не знаю, — бурчу под нос. Шахматы всколыхнули мой закисший мозг, и мне это не нравится. — Кайлер тащит меня куда-то. Куда ты тащишь меня, Кайлер? — Увидишь, — говорит Кайлер. — Мы пройдемся. Ненадолго. И мы выходим из дома. По дороге я осматриваюсь по сторонам, у меня до сих пор не было шанса оценить прелесть этого места. Раскидистые деревья, пестрые цветы, красивые птицы — все вокруг светлое и легкое, не тронуто безжалостной автоматизацией, не напичкано искусственностью. Крохотный уголок первобытной, настоящей жизни. Мы доходим с Кайлером до озера, останавливаемся, и я любуюсь, как ветер создает причудливую рябь на гладкой поверхности воды. Секунду любуюсь. Я бы и дольше смотрел, но Кайлер резко толкает меня в спину, и с коротким “Блядь!” я не удерживаюсь на ногах и, размахивая руками, разрушаю идеальную гладь. Там глубоко даже у берега, я сразу ухожу под воду с головой, касаюсь ногами дна и всплываю, отплевываясь. — Какого хера?! — вода льется с отросшей челки, у меня не сразу получается проморгаться, чтобы снова видеть Кайлера. — А если б я не умел плавать?! — Утонул бы, — он пожимает плечами. — Ты разве не об этом мечтаешь? Он разворачивается и скрывается из виду. Я доплываю до берега, выбираюсь кое-как, изгваздав все штаны в песке, и иду за ним. Мне холодно теперь, вода ручьями льется с одежды, и мокрые тряпки делают движения скованными. Зато я совершенно точно протрезвел. И я понимаю, что именно за этим Кайлер меня сюда и притащил. — А ты радикальный, — говорю, подходя к нему. Он ждет меня на бревне у опушки, следит внимательно, как я стягиваю и отжимаю футболку. — И я не мечтаю сдохнуть, если что. — Я знаю, — он кивает, хлопает по бревну, приглашая меня сесть рядом. — Тебе просто херово. Но нам всем херово. Думаешь, парни не страдают из-за Йована? Я не думаю, я знаю: конечно, страдают. Дардан с Йованом дружили, когда меня еще в проекте не было, поэтому он тоже злится и рыдает сейчас постоянно. Для Срджана Йован был тем старшим братом, о котором он всегда мечтал, и которого я с радостью готов был подарить ему в минуты, когда Йован меня особенно доставал. Мы как семья были. И Йован был в ней связующим звеном, языком здравого смысла, именно он всегда прикрывал наши жопы и разворачивал, когда мы, как слепые котята, ползли куда-то не туда. Я не представлю, что нам теперь делать без него. И парни не представляют тоже, я не сомневаюсь. — Я не знаю, как нам теперь быть, — я сажусь наконец, стараюсь не задевать Кайлера никакими частями тела, чтобы не намочить. И чтобы ему не было неприятно. — Мы в полной заднице, и Йован придумал бы, как нам выпутаться, а без него… Мы ничего не можем без него. Только торчать тут и зализывать раны. — Значит, будем зализывать раны, — он соглашается спокойно. — Пока что-нибудь не придумаем. Я не говорю ему, что мы ничего не придумаем. Что для этого кто-то должен быть умным и решительным, а мы — всего лишь запутавшаяся пацанва, столкнувшаяся с угрозой, которая оказалась сильнее всего, что мы могли представить. И все, что нам остается — торчать в этом безопасном месте так долго, как получится. Это не так уж плохо, понимаю вдруг. Здесь тихо и красиво, мы могли бы застрять здесь надолго, наслаждаться природой, друг другом, не думать больше о “Геминиус” и борьбе с имперцами. Просто жить свою маленькую жизнь, пока я не умру от старости, и “Геминиус” больше не сможет ничего с меня требовать. Нормальный план. Хотя кому я вру, мы начнем подыхать со скуки через пару месяцев, и возненавидим друг друга от этой безысходности. Но я не высказываю это все Кайлеру, он устал, наверное, от моего нытья и продолжительного запоя, я даже не знаю, чем он тут все время занимался. Я его кинул, уйдя в себя, хотя и думал, что нахер ему не нужен, я ж причина всех его проблем. Однако, мое отсутствие, похоже, давило на него, раз он решился вернуть мне способность здраво мыслить таким радикальным способом. И мне его не хватало, вдруг понимаю отчетливо. Мысли о нем медленно, но уверенно заполняют ту пустоту в голове, которая образовалась после смерти Йована. — Ты сам-то как? — спрашиваю осторожно. — А ты как думаешь? Хреново. Конечно, ему хреново. Почему я решил, что только мне одному позволено погрязнуть в тоске и боли, что мне одному тут — хуже всех. — Твой отец… — начинаю. — Хантер. — Он отрезает, глядя в траву под своими ногами. — Хантер… тоже погиб там. — Погиб. — Мне жаль. — Я его не знал, Джордже, — Кайлер не поднимает голову, его голос дрожит, хотя он отчаянно пытается говорить твердо. — Мы поболтали по дороге в резиденцию, и он показался мне неплохим мужиком. И он помог нам. Но это все. Его нет больше. И все. Все. Он прелестно обманывает, в первую очередь, себя самого. Но кто я, чтобы учить его, как и ком скорбеть. — Спасибо тебе, — он говорит неожиданно. — За что? — За все. Что ты сделал там. И чего не сделал. Чего не сделал. Сглатываю противную горечь, не знаю, это все еще от водки или просто живое саднящее отвращение к тому, что с нами приключилось. — Я бы не стал никогда, Кайлер, — прокашливаюсь и говорю. — И не надо меня благодарить. Как будто это дар какой-то или одолжение. Это были единственные правильные решения. И никак иначе. Он долго смотрит на меня, не тем затравленным взглядом, что не покидал его в резиденции. Он словно ищет сомнения, какой-то подвох на моем лице и расслабляется, не найдя. Я борюсь с желанием протянуть руку и коснуться его. Я мокрый. Он задает темп. Я сам так сказал. Йована больше нет. Но Кайлер есть у меня. Кайлер еще здесь. Только это теперь важно. — Давай вернемся, — говорю, потирая озябшие плечи. — Холодно. И мне бы… в порядок себя привести. Он кивает охотно, и когда мы возвращаемся в дом, я первым делом иду в ванную и беру бритву.