The impregnability.

Саша всегда выделялся среди остальных в школе и вообще везде тем, что был достаточно ярким и артистичным человеком. И да, похоть – неотъемлемая часть характера – заполняла его всего, и это всегда было слишком заметно. Мало того, что многие наслышаны о его прошлом, не говоря уже о слитых фотографиях в сеть, сам он общался с людьми более чем развязно и гнусно. Всегда. Даже самых тихих он выводил из себя до нервных срывов, до тошноты, до того, что они не могли вынести этой омерзительной, липкой сладости в его голосе, за которой пряталась простая и пакостная сущность. Но такие «нетакуси», если цитировать из слов Собакина, «всегда раздражали и будут раздражать тем, что застенчивые, и что при малейшей попытке заговорить с ними они начинают заикаться, словно люди, которые ни разу в жизни ни с кем не общались». И поскольку он бы не общался с такими просто так, без чего-то наивного и намеренного, можно понять, что его слова – бред. Абсолютный. С начала семестра беловолосый положил глаз на отрешённого от всех, да и в принципе от социума парня. Симпатичного, между прочим. Чем-то цеплял Сашу. Но, к слову, он даже имени его не знал. Саша на парах появлялся через раз, а то и совсем пропадал на неделю, за что он еще пока карандашом был отмечен в списке на отчисление. Виной тому стало то, что тот снова вернулся к пройденному опыту. Вернулся к кислотным трипам и помутнению рассудка. Но, сказать прямо, отчасти ему это как-никак нравилось, за счет того, что можно отвлечься от внутренних и внешних проблем, мыслей, уйти в другой уголок сознания и просто ни о чем не думать. Согласитесь, оставлять прежнюю жизнь и переходить в беспрерывные вписки с кучей запрещённых веществ, незнакомых людей и алкоголем было легко, нежели разгребать все свои проблемы и заебы самостоятельно. Вот и Собакин так думал. Саша снова находился в чьей-то квартире, где не происходило ничего нового – такой же гул. Удивительно, что, во-первых, соседи не вызвали полицию, а во-вторых, штукатурка с потолка не полетела, оставаясь на одежде сероватым пятном. Едва различая лица, оттого что всё кружилось и скапливалось в одну то ли разноцветную, то ли наоборот тусклую и блеклую бездну, Собакин заметил какой-то слишком знакомый силуэт. – Да ну, – зеленоглазый чуть смутился. – Пусть будет как будет, – подумал он про себя и, не долго думая, достал из конверта маленький квадратик, похожий на промокашку с причудливым, сюрреалистичным рисунком. Растворившись на языке, он не давал ничего, кроме обещания. Обещания, что стены поплывут, цвета зазвучат, а время превратится в тягучую, бесформенную массу. И под настолько измененным сознанием весь страх и волнение стали незначительными вещами. Земля под ногами предательски затрещала, но все же Саша нашел силы, чтобы дойти до ванны, где на полу сидел Тяночкин. Видимо, о чем-то думал. Да при том настолько сильно, что мысли колебались и сталкивались между собой, путались в огромный клубок, над которым еще нужно было постараться, чтобы с трудом, со вздрагивающими ладонями его всё-таки распутать. Саша зашел, предварительно закрыв за собой дверь. На замок. Чтобы, не дай Бог, кто-нибудь прервал их светские беседы. – Насколько вижу, ты тут один, – усмехнулся и осмотрел парня сверху вниз. – Тебя хоть как зовут-то? Мы одногруппники вроде. – Антон. Антон Тяночкин, – поднял голову тот и приятно удивился, что кто-то вроде Собакина обратил на него внимание. Да и в целом, всегда при упоминании его имени у него проходила легкая приятная дрожь по телу. С начала семестра взгляд Антона задерживался только на нем. Ему нравилось само его присутствие, уже ничего не говоря о личных фантазиях, которые, даже если говорить мягко, были презренно непристойные. — Антон Тяночкин... — растянул Саша, будто пробуя имя на вкус. Звуки расползались во рту тягучим мёдом. — Мило. Очень мило. А я Саша Собакин. Кажется, мы должны были познакомиться гораздо раньше. Ты довольно симпатичный, честно говоря. – Я? – переспросил Тяночкин, понимая, что он не в состоянии даже говорить. Уж слишком тот помешан на его голосе, и сейчас, будучи таким же опьяненным, его ведет, и с каждой минутой это становится невыносимо. Сука. – Мг, ты- ты, – повторил слегка скверно Собакин и сел вплотную рядом с ним. – Брось, я же вижу, как ты трясёшься. Как тебе внимания не хватает, ласки. Не отрицай это, – зеленоглазый протянул свои пальцы к каштановым прядям волос Саши. – Забавное тут то, что ты настолько жалко выглядишь сейчас, что, поверь, хочется говорить тебе одни лишь гадости, чтобы ты извивался, как змея. Нравится тебе? Нравится? – не успокаивался Саша, будучи в состоянии эйфории. И да, его скупая щедрость совсем не была правдивой, сказать прямо – эгоистичной. Конечно, потрахушки под наркотиками были намного приятнее, чем забота о чувствах других. – Блядское создание, ты вообще н-не понимаешь, что делаешь сейчас? – еле высказал Антон, уже стонущий от слов Саши. Удивительно быстро можно довести Тяночкина до такого состояния. – Прекрати, долбоеб, не смешно. Мы с тобой едва знакомы. Смешно наблюдать, как он отчаянно пытается сделать вид, что он либо слишком правильный, либо слишком неприступный. И все же, под этой насмешливой маской Саши, под его язвительными словами и унизительными прикосновениями, скрывалось нечто иное, странное, почти болезненно зачарованное тем самым противоречием, которое он так старался выставить на осмеяние. – Эта «неприступность» – просто еще одна форма мольбы. Не так ли? Не преувеличивай, Тош. По тебе же видно, что ты жаждешь, чтобы кто-нибудь наконец-то разбил твое хрупкое самообладание, – его пальцы медленно скользнули по виску, впиваясь в корни волос, заставляя Тяночкина непроизвольно выгнуть шею. – Ты можешь биться и говорить, что это не так сколько угодно. Только вот не пизди. Ты же сам себе противоречишь, понимаешь? – Понимаю, – и хватка сжимается сильнее. Новый, уже совсем бессловесный, чистый звук страдания вырывается из груди Антона. Пальцы судорожно впиваются в собственные колени, в глазах темнеет. И в этом мраке рождается немая, отчаянная мольба уже не о продолжении, а об освобождении, о глотке воздуха, о том, чтобы эта пытка прекратилась. И Саша, будто прочитав его мысли, исполняет эту мольбу самым жестоким образом. Он не просто разжимает пальцы. Он с силой, без тени сожаления, отшвыривает его от себя, разрывая эту тонкую нить между ними. – Я совершенно не понимаю, чего ты ждёшь. Ты можешь делать со мной всё что угодно, и ты это знаешь, – всхлип срывается разбитостью с губ. – Того, что ты помолчишь, как человек, который претендует на мое внимание. Скучал, пока меня не было? – после чего Саша к стенке прижимает, жадно Антона целует, царапая шею и придерживая за талию. Под футболку забирается, а после и совсем снимает ее, изучает изгибы тела, выцеловывая Тошины ключицы и шею. Собакин оставляет за собой багровые пятна, которые, вероятно, сойдут с кожи Тяночкина только через неделю-две. Преимущества случайного секса (так еще и под марками) были в том, что на утро это легко забывалось. Осколки памяти просто-напросто испаряются и, скорее всего, уже никогда не соединятся воедино снова. Но для Тоши, как человека легко уязвимого, который до дрожи в коленях обожает, когда над ним доминируют, Саша сейчас был идеалом. Как внешне, так и внутренне, так и в том, чтобы доводить Тяночкина до того состояния, когда тот просто начинает жалобно скулить, не в силах уже даже сопротивляться и говорить. – Сука-ах, ты, видимо, сегодня не успокоишься, серьёзно, – закусывая губу, пробормотал Антон. – Молодец, блеснул умом. Всё верно. Устал, Тошенька? Неужели не дрочишь втихую, представляя, как берешь у меня в рот? – дразнит резким вопросом беловолосый и пытается выразить Тяночкину специально наигранную жалость. Собакин продолжает целовать каждый участок его кожи, при этом улыбаясь, словно ничего такого не происходит. Но если вспомнить, какие слова выходили из его рта и выходят сейчас... Это все выглядит чьей-то хорошо запланированной шуткой, ну или же сном. – Если это было так, то я узнал бы намного раньше и нашел повод с тобой встретиться. И повторил всё то же самое, что я сейчас делаю. Долго бы вспоминал, как ты драл мой рот, а, Тош? – возможно, либо из-за своей слабости по отношению к Тяночкину, либо из-за желания, Саша уже стоит на коленях, послушно расстёгивая ширинку и стягивая нижнее бельё, что от него было весьма ожидаемо. – И давно у тебя стоит на подобный мусор вроде меня? – смотрит сверху вниз, оценивая ситуацию. Конечно, дальше диалога не последовало, но это и не сильно волновало. Собакин плюет на ладонь, растирая слюну по члену для лучшего трения. Языком по головке ведет, доходя до самых яиц и обратно. Постанывает тихо, берет почти до основания, рукой помогает. Он то сам насаживается без помощи, глубоко, заставляя Тошу непроизвольно закатывать глаза, то нежно водит кончиком языка по самой чувствительной части, доводя до судорожных вздохов. Видно, старается. Познания о минете у него уж слишком хорошие. От ощущений у Тоши уже подгибались ноги, и ничего, кроме жалкого скуления, из его рта не выходило. Тот голову закинул и губу закусил, ослабленно запуская руку в волосы Саши, впиваясь в них. Тяночкин постепенно темп ускоряет, но мирно отсасывающего на коленях Собакина это, поверьте, не смущало ни капли. – Я по тебе, блять... в колледже сразу понял, что ты шлюхан еще тот, – пробормотал Тоша, опуская свои стыдливые глаза вниз. Саша не останавливается, а лишь глаза на того поднимает, взглядом говоря: «Нет, ну ты совсем?». Собакин уже не пытался что-то говорить Тоше. Видит, в каком состоянии находится. Честно, такого Тошу, с хрупкой натурой, которого можно легко сломать, хотелось до жути вытрахать, чтобы все соки выжать. Сашу мажет сильно от похабных мыслей, заполняющих мозг, и от Тяночкина, который жалобно скулит, глаза из стороны в сторону водит. Волнуется. Наконец мир сузился до влажного жара рта Саши, до его цепких пальцев и до нарастающего, нестерпимого давления внизу живота. Его бедра сами пошли навстречу, тело изогнулось в дугу, и с тихим, надорванным стоном он кончил прямо в рот Собакину. «Блять, ну и мерзость все же,» – промелькнуло в мыслях Тяночкина. – Да неужели. Не пришлось долго ждать, – поднимается с колен Саша и смотрит на Тошу. Молчание между ними длится около секунд двух-трех, а после Собакин переводит тему. – Клянись, что забудешь все. Считай, просто помогаю тебе. Улавливаешь, о чем я? Саша резко за запястья берет, прижимая к стенке. Тянет момент, чтобы Тошу побесить. Саша плюет на руку, надрачивая Тяночкину, заставляя непроизвольно слегка выгнуть спину. Он водил от основания к головке, задерживался, слегка сжимал, заставляя Тошины колени подкашиваться. – Убогий ты, Тоша. Хотя по тебе понятно, что выгибаться перед объектом обожания тебе не в тягость. Темноволосый стонет хоть и тихо, но так ебануто порнушно, что даже с самой лучшей проплаченной порнографией не сравнится. Тяночкин имя Саши без конца повторяет, просит остановиться. Но темп нарастает, делая ноги ватными. Сашу с этого еще сильнее ведет, и он улыбается, словно кот. – Разве ты не этого хотел, м? – продолжает Собакин. – Больно тебе? Хотя тебе в самый раз. Ты ради меня на четвереньках бы пополз, если б попросил. Признайся, – не стихает тот. Так еще и грязно лапает и по шее руками водит, иногда придушивая. Руки Саши, скользкие от пота, снова смыкаются на его запястьях, заламывая их выше спины, выставляя его еще более беспомощным и открытым. На фоне Тяночкин пытается что-то сказать, но из-за перехваченного горла выходит что-то нечленораздельное, прерывистое и настолько глупое, что просто вызывает банальную жалость. – Кончаешь, шлюха? – пробормотал Саша, и его движения стали размашистыми и отрывистыми. Тошу выворачивает наизнанку, в немом, резком крике, смывая все воспоминания и мысли о стыде и тому подобное. Тот бессильно повис на руках Саши, дрожа от чего то большего, чем просто от оргазма. С парой глубоких, удовлетворительных стонов Тяночкин наконец кончает, оставляя на руках Саши белую жидкость. Наступила тишина, нарушаемая лишь тяжелым, прерывистым дыханием обоих. Саша первым пришел в себя, отпустил запястья Тоши, и тот тут же сполз по стене на пол, как тряпичная кукла. Собакин молча поправил одежду, и посмотрел на Тяночкина сверху – тот сидел, обняв колени, пряча лицо. – Я надеюсь, ты помнишь про договор? – спрашивает Собакин и садится рядом с Тошей. – Прости, пупс, – произносит Саша, и целует того в щеку. – Угу, – едва выдавливает Тяночкин, кидая усталый взгляд на образ из белых волос, расширенных зрачков, острых черт лица и припухлых губ. Собакин останавливается в дверях, а после дверь и вовсе захлопывается. Тоша остается один в тишине, пахнущей потом, сексом и унижением. Он медленно поднимает голову и утыкается взглядом в грязный пол. Сознание раздрабливается в липкой и мерзкой грязи. Вздрагивает в самоуничтожении истерзанная грудь. Вожделение стонет.