Калейдоскоп кошмаров

      Бабушка всегда вставала до рассвета, еще задолго до того, как у Милы произвенит первый из ее двадцати будильников. Именно в эту пору дом начинал наполняться запахом жареного риса с овощами вперемешку с благовониями. И если бабушкину стряпню Мила просто обожала, то вот от запаха различных листьев, цветочков и веточек ее откровенно воротило. А что еще хуже, бабушка превратила их дом в настоящий храм, в который обычно водят наивных туристов. На стенах висели зеркальца и блестящие подвески из меди, между ними — связки засушенных трав. Над входом в каждую комнату тянулась нить с узелками и бусинами. Даже холодильник был увешан бумажками с молитвами и крошечными фигурками из дерева.       — Ба, — Мила зевнула, облокотившись о дверной косяк, — ты опять всё развесила?       — Надо, внучка, — не оборачиваясь, ответила бабушка. — Сегодня пятница. Нельзя, чтобы злое нашло дорогу.       — Злое? — Мила закатила глаза. — Ба, мы живём в Нью-Йорке, не в джунглях. Тут максимум злое — это таксисты в пробках.       Бабушка тихо что-то бормотала на тагальском, при этом сыпала соль на порог, не очень-то обращая внимания на протесты внучки.        Мила вздохнула, чувствуя лёгкое раздражение, смешанное с жалостью, и пошла в ванную.       Старушка прожила всю жизнь на островах, где вера и страх переплетены в один узел. Здесь, среди бетонных улиц и сетевых кофеен, всё это казалось нелепым. Но бабушка упорно держалась за своё прошлое. Каждую субботу она ходила в католическую церковь, а по воскресеньям — в филиппинскую лавку, где продавались засушенные корни, амулеты и благовония. Она возвращалась с полными сумками, и в доме снова появлялся запах старого мира, которого Мила никогда не знала.        Когда к ним приходили её одноклассники, Мила всегда старалась заранее снять с видных мест всё, что выглядело особенно странно.        Однажды подруга спросила:       — А это что за маска?       — Украшение, — быстро ответила Мила.       На самом деле, бабушка называла её анитой — стражем дверей. Хотя чем поможет эта деревяшка, если у них уже стоит сигнализация…        Мила просто ждала, когда закончит школу и съедет — туда, где не будет соли на пороге и бумажек с заклятиями на холодильнике.        Этим утром Миле пришлось идти в школу пешком — ветку метро, по которой она обычно добиралась, перекрыли. На станционных табло писали о «технических неполадках», но в интернете уже гудело: нашли человеческую руку. Одни говорили, что это дело маньяка, о котором недавно писали в новостях, другие — что всему виной «крысы-людоеды», которых якобы видели в тоннелях.        Мила не верила ни в маньяков, ни в крыс, зато верила, что опоздает на первый урок. Утро было серым и липким, воздух пах мокрым асфальтом и чем-то подгнившим — то ли мусором, то ли сыростью старых труб, то ли теми самыми крысами, что были такой же частью Нью-Йорка, как и люди. Мила шла быстро, натянув капюшон, и старалась не смотреть на заголовки новостей, мелькавшие на экранах киосков.        У ворот школы толпились ученики, оживлённо спорившие о чем-то. Мила заметила среди них новую ученицу — смуглую, черноволосую, с густыми ресницами и замысловатым чокером на шее. Та стояла чуть в стороне, прислонившись к стене, и наблюдала за всеми с каким-то насмешливым спокойствием.       Позже, на биологии, их посадили за одну парту. Девушку звали Лейла. Она только недавно переехала из Кесона и, как оказалось, тоже была филиппинка. Лейла говорила тихо, но каждое её слово казалось точным и чуть колким. Когда кто-то за соседним столом завизжал, увидев пробежавшую по полу крысу, Лейла лишь улыбнулась — уголком губ, без тени страха.       — Ты их не боишься? — спросила Мила, передёрнувшись.       — Зачем бояться то, что боится тебя? — ответила Лейла, не поднимая взгляда от тетради.        В школьной столовой стоял шум — гул голосов, звон подносов, запах жареной картошки и кофе из автомата. Мила села за свободный стол у окна, развернула свой ланчбокс и уткнулась в телефон. Лейла появилась внезапно, будто выросла из воздуха, с бутылкой чая и яблоком в руках.       — Что это у тебя? — спросила она, кивая на браслет, выглядывающий из-под рукава Милы.       Мила глянула вниз. Красная нить с деревянными бусинами — подарок от бабушки, тот самый «оберег от зла».       — А, это… просто подарок, — попыталась отмахнуться она.       — Ага, «просто», — усмехнулась Лейла. — Типа чтобы призраки не трогали, да?       — Очень смешно, — пробурчала Мила, пряча руку под стол.       — Да ладно, я не издеваюсь, — сказала Лейла, но по тону было ясно — издевается. — У нас же на Филиппинах бабульки всё такое любят: листья, крестики, соль на окнах… Моя вот говорила, что если не повесишь амулет, тебя ночью душить придут. Ни разу не пришли.       — Ну, моя тоже, — вздохнула Мила. — Только она реально всё это развешивает. Весь дом как музей.       — Серьёзно? Это такой трэш, — оживилась Лейла. — У тебя, наверное, там и черепа на стенах, и свечи черные, да?        Мила закатила глаза.       — Нет, просто… она немного старомодная, вот и всё. Мы не какие-то фанатики.       — Конечно, так я и поверила, — усмехнулась Лейла. — Знаешь, терпеть не могу, когда дом превращают в музей.       — Ха-ха, очень остроумно, — Мила фыркнула, но внутри что-то кольнуло. — Я согласна, все это неуместно выглядит, но ведь бабушка хочет как лучше.       — Как лучше? — насмешливо повторила Лейла. — Да ты, я смотрю, совсем дурочка, раз находишь оправдание этой дребедени. А я поначалу думала, что ты нормальная, что с тобой дружить можно. А ты, видно, и сама веришь в бредни своей бабули!       — Ничего я не верю! — буркнул Мила, покраснев. — Вот прииходи сегодня, сама увидишь. Бабушка сегодня у подруги будет, так что… никто лекцию про «злое» читать не станет.       — Договорились, — сказала Лейла и подмигнула. — Надеюсь, твои духи не обидятся.        Мила усмехнулась, но почему-то стало неловко.        После школы, дожидаясь, когда бабушка уйдет, Мила уже прикидывала с чего стоит начать, а еще куда лучше всего это спрятать. В доме стояла вечерняя тишина — только часы в гостиной тикали, да где-то за окном шумела улица. А в воздухе ещё держался запах благовоний, который она терпеть не могла.       — Я ухожу, внучка, — сказала бабушка, надевая пальто у двери. — Только никого не води, хорошо? Сегодня день неудачный для гостей.       — Ба, ну серьёзно, — устало вздохнула Мила. — Это просто пятница. Неужели в Нью-Йорке даже дни недели прокляты?       Бабушка нахмурилась, а потом улыбнулась уголками губ.       — Ты смеёшься, а потом сама поймёшь. И не трогай обереги, ясно? Пусть всё висит.       — Конечно, не трону, — пообещала она, хоть и знала, что врёт.       Когда за бабушкой захлопнулась дверь, Мила выдохнула с облегчением. Ей даже показалось, будто в доме стало попросторнее. Она быстро пошла по комнатам, срывая с дверей и стен всё, что напоминало о «старом мире»: нити с узелками, зеркальца, бумажки с молитвами, пучки трав. Всё летело в ящик комода, в кладовку, хоть куда-то.       — Музей, черт возьми, какой-то. — пробормотала она, вытирая ладонью пыль с полки.       Она оглядела комнату — наконец-то без всего этого хлама. Без суеверий. Без древних страхов и дурости. Теперь это был просто дом, как у всех. Нормальный!       Лейла, наверное, бы оценила. Та ведь тоже жаловалась на своих родственников — на эти разговоры про «дурной глаз» и духов. Хоть кто-то её понимал. Хотелось показать, что она не такая, как бабушка. Не чудачка с мешочками соли и листочками на стенах.        Мила открыла окно, чтобы проветрить. Вдалеке мигали вывески, гудели машины — обычный вечер в Нью-Йорке.        Она посмотрела на телефон: сообщение от Лейлы — «Скоро буду». Мила улыбнулась и поправила волосы в зеркале.       — Вот теперь всё как у людей, — сказала она.        И тут один из амулетов, забытых на гвоздике у окна, тихо качнулся от сквозняка и звякнул.        Лейла появилась ровно в восемь. Звонок в дверь прозвучал неожиданно громко, и Мила вздрогнула, хотя ждала её весь вечер. Она бросила взгляд на гостиную — всё выглядело идеально: никаких оберегов, никакой соли на полу, только запах чипсов и звуки, доносящиеся из телевизора.       — Привет, — сказала она, открывая дверь.        Лейла стояла на пороге с капюшоном на голове и бутылкой «Кока-колы» в руке.       — Хей, у тебя уютно, — заметила она, проходя внутрь. — Я ожидала талисманы, печати.        Мила почувствовала, как с плеч будто сползает напряжение.       — Видишь, я же говорила.        Лейла махнула рукой.       — У нас дома такое же было. Только мама всё это в подвале держала, чтобы гости не видели.        Они уселись на диван, вскрыли чипсы, включили музыку с телефона. Всё было привычно и спокойно — две девчонки, вечер, газировка, ерунда в разговорах. Смех, лёгкость, будто никакой бабушки с её странными обрядами никогда и не существовало.       — У тебя тут прикольно, — сказала Лейла, потянувшись. — Не так уж и страшно без твоих амулетов.       — Видишь, я же говорила, — улыбнулась Мила. — Обычный дом.       Они допили колу, чипсы почти закончились, и разговор как-то сам по себе сошёл на нет. За окном уже давно стемнело, и неоновые вывески отражались на стенах, будто колеблющиеся отблески воды.       — Хочешь наверх? — предложила Мила. — У меня комната с окном на улицу, можно залипнуть на видосы или просто потупить.        Лейла взглянула на лестницу, потом снова на Милу. Улыбнулась — как-то чуть шире, чем нужно.       — Конечно, — сказала она. — Веди. Мила пошла первой, чувствуя за спиной лёгкие шаги и почему-то холодок, пробежавший по спине, будто сквозняк из подвала.        Когда они поднялись наверх и вошли в комнату Милы, та, подбадривая себя, весело развела руки, словно показывала свою сокровищницу. На полках стояли книги, коллекция фигурок, фотографии друзей, а на столе красовался новенький ноутбук, самый ценный экспонат.       — Смотри, это всё моё, — сказала Мила, с гордостью обводя рукой комнату. — Но, э-э… аккуратно с вещами, ладно?        Она обернулась и с лёгким недоумением уставилась на Лейлу.       — Что ты делаешь? — спросила она, слегка настороженно.       В этот момент Лейла медленно закрыла за собой дверь и защёлкнула замок. Атмосфера тут же изменилась. Усмешка Лейлы стала ледяной, почти безэмоциональной.       — Перехожу к основному блюду, — тихо сказала она, и голос звучал не так, как раньше — ровно и пугающе.        Лейла сняла с шеи цепочку-чокер — на шее под ней проглядывала странная тёмная полоса, будто кожа была чем-то отмечена. Мила отступила на шаг, чувствуя, как холод пробегает по спине. Сердце колотилось всё быстрее, а комната, до этого казавшаяся безопасной, вдруг превратилась в ловушку.       — Лейла… что это? — спросила Мила, но голос дрожал, и она сама понимала, что ответа может не быть обычного.        Вдруг Лейла дернулась — и голова медленно, с глухим скрежетом, отделилась от шеи. Тело осталось стоять на месте. Из плеч вслед за головой, как живые змеи, вытянулись скользкие, блестящие внутренности, тянущиеся к полу и шуршащие, словно мокрая тряпка. Тело же, лишённое головы, корчило спазмами, а изнутри шевелились извивающиеся струны мышц и кишок, будто живые, и каждое движение сопровождалось мерзким, мокрым скрипом.        Мила завизжала, попыталась отскочить, но оступилась, упала на ковер, уронив светильник с тумбочки. Сердце Милы билось так, что казалось, сейчас выскочит из груди. В голове сразу всплыли все бабушкины рассказы — про пенанггалан, про души, которых не отпускают в покое, про злое, от которого не спасёт ни соль, ни амулеты…        Тело Лейлы полностью изменилось. Голова, теперь отделённая, плавно качалась в воздухе, а глаза раскрылись неестественно широко, такие чёрные, что казалось, в них кто-то вылил чернила. Зрачки исчезли, осталась только бездна, чернее ночи. Из пасти высветились острые, словно кинжалы, зубы, сложились в улыбку, которой не должно было существовать.       Мила дрожала всем телом, не в силах пошевелиться.       — Нужно было слушаться бабушку. — насмешливо прошипела Лейла. Голова скользнула в сторону Милы с распахнутой пастью.        Светильник лежал на полу, мерцая, но его привычный желтоватый свет стал красным от брызнувшей на него крови…