Красками осени

      — Как ты себя чувствуешь, дорогая? — Хикару похлопывает её по руке.       Мицуки испуганно замирает.       Оно, перебирая тонкими тараканьими лапками, ползёт по позвоночнику Хикару с мерзкими щелкающими звуками. Оно раскрывает гнилую, разорванную пасть, одним махом заглатывая голову улыбающейся девушки…       — Ты в порядке? — улыбка спадает с лица Хикару.       Мицуки давится слюной.       Глотка этого существа раздувается, пытаясь вместить в себя голову диаметром в пятьдесят пять сантиметров.       — В п-полном… — голос её дрогнул.       Оно пристально пялилось жёлтыми, выпученными глазами без век, сжимая пасть сильнее, да так, что кожа вот-вот под напором круга острейших клыков лопнет, сочась омерзительно алой, тёплой жидкостью. Мицуки видела, как рвалась плоть и трескались кости.       Хикару подаётся вперёд, успокаивающе поглаживая её по плечам.       — Точно? Тебя никто не обижал?       — Никто… — тускло отвечает Мицуки.       Но по ночам она лежит, свернувшись в позе эмбриона в своей постели, беспомощно наблюдая за копошением мерзких тел в темноте, чувствуя, как тошнота и горькие слёзы подкатывают к горлу. Иногда чьё-то щупальце невзначай касалось её высунувшейся из-под одеяла лодыжки, и тогда она перепуганно жмурилась, шёпотом прося о спасении.       Она видела их раньше в месте, где росла. Ещё с тех пор, когда родителям, обманутым мошенниками, потерявшим в миг всё имущество, нечего было есть. Их приняли, голодранцев без йены в кармане, дали место, плошку риса и позволили молиться добрейшей души человеку — лидеру культа.       Но никто больше их не видел.       Так раньше считала Мицуки.       Она старалась смотреть себе под ноги, когда монстры проплывали в воздухе мимо, осев на чужих плечах, потому что иначе неизменно впадала в истерику. Родители потому считали её ребёнком крайне болезненным и чувствительным, непригодным для жизни снаружи.       Но она, конечно, ошибалась, как часто ошибалась за свои двадцать лет, и подобной особенностью внезапно обладали другие люди.       Когда лидер культа избавляет страдающего от давления чудовища просителя.       И когда она невольно вздрагивает, уставившись на его руку, собравшую чёрный, сжатый шарик, такой гладкий и простой.       Мир загорелся, и она загорелась вместе с ним, ведь в тот миг он — величественный лидер великого культа, обещавшего спасение и приют — заинтересовался Мицуки. Она видела, как что-то тёмное, сочащееся мелькнуло на дне фиолетовых вод его глаз.       Но она, преисполненная благодарности и восхищения, а ещё находившаяся в крайней степени удивления, как оглушенная ударом дубины рыба, не придала этому значения, потому что, ну… Она впервые видела, что кто-то способен был управиться с иссушающими человеческое «я» монстрами.       Ей показалось, что он бог.       И ей показалось, что он бесконечно добр к рабам своим, протягивая руку помощи всякому нуждающемуся.       Но это ложь.       Мицуки ошибалась ежечасно, спотыкалась на пути поспешных выводов и слепой веры — в своих родителей, в культ, в его лидера.       Он следовал за ней неотступно, сохраняя дистанцию в пару шагов, и невесомо касался её волос, неотличимо от дуновения тёплого весеннего ветра, и Мицуки преисполнилась за себя гордости, заслуживая его внимание.       Она избрана.       Она не думала, как странно выглядят его прикосновения — к тонкому запястью, к бледной щеке, к пухлым губам, — и каким жёстким, тёмным становилось его лицо в минуты короткой близости. Она, вслед за родителями, получившими убежище, была ослеплена им.       И если вдруг он отпускал руки ниже, проводил по плотному поясу оби, как бы невзначай проверяя узел…       И если он клал ладонь на её колено, бедро под столом на собраниях с инвесторами, на которых она удостоилась чести побывать…       Это было благословением, которого другие не достойны.       Она росла в культе, и он был старше, но всего на каких-то семь лет — не велика разница. Мастер Гето, в самом деле, ещё молод и одуряюще красив той традиционной вышедшей из романтических повестей красотой со своими длинными, ухоженными волосами, изящным лицом, длинными пальцами и крепко сложенным телом.       Они были в него влюблены, девчонки из культа, а достался он ей одной.       Идеальный мужчина, заслуживший любовь своих преданных и их почитание.       Может быть, он бы научил её делать то же самое… Что бы он там ни делал, изгоняя или поглощая монстров.       Учить её он не спешил, и за своей работой позволял наблюдать едва-едва, лишь изредко, когда укладывал голову на её колени, выслушивая стенания пришедших к нему, измученных людей. Настолько уважаемый человек, учитель, лидер, мог позволить себе некоторую небрежность, так что Мицуки не была смущена его отношением к окружающим. В том — она была уверена — не таится зла.       Не мог же он желать им вреда?       Ошибаться — любимое занятие Мицуки.       Однажды вечером, направляясь в приёмный зал, где с просителями встречался мастер Гето, она и застала его, холодного, заостренного, как поблескивающее на свету лезвие клинка. Мрачная тень падала на его вечно красивое, благодушное лицо, когда человек падал перед ним ниц, готовый, если надо, разбить череп вдребезги.       Она чувствовала, как нечто нехорошее собирается вокруг мастера, как сгущаются тени и что-то необъяснимое, ощутимое ею всю жизнь, собирается за его спиной. Как оно вылезает из ниоткуда, из прорехи между мирами, визгливое, крикливое, брызгающее слюнями чудовище, с длинными, извилистыми когтями.       И она видела, как, повинуясь едва заметному жесту руки Гето, оно срывается к человеку, и рвёт его плоть. Страшные, животные крики стояли в её ушах и по сей день, с кроваво-красной пеленой под закрытыми веками.       Из человека вырвали куски плоти, как она сама отрывала от варёной курицы куски, и кровь заливала пол багровым морем. Мясо слезало с влажных костей с ужасающей лёгкостью, от которой сворачивался желудок.       — О боже… — выдавил она из себя на полном ужаса выдохе.       Тогда мастер её заметил.       Он замер вполоборота, наблюдая за каждым её дрожащим движением, за каждым вздохом, как лиса перед прыжком, готовящаяся придушить глупую, беспечную курицу в курятнике.       — О, — говорит он так ласково, что холодная дрожь бежит по её спине. Медленно наклоняет голову к плечу. — Моя дорогая.       Алая капля размазалась по его идеальной щеке.       Он вздыхает, не получив ответ.       — Не очень хорошо получилось, дорогая. Но тебе не стоит волноваться, я знаю, что делаю, — он подходит к ней осторожно, так ступают животные по малой листве на охоте. Он боится спугнуть её. — Ты же мне веришь?       Она говорит: «да».       Она говорит: «конечно».       Она говорит: «разве может быть иначе?».       Он сдавливает её в своих объятиях, которые вдруг перестали казаться ей добрыми, нежными и оберегающими. Он прижимает её к своей груди аккуратно и ласково, но она ждёт, когда он проломит ей череп. Её сердце трусливо замирает в груди.       Он целует её в лоб.       — Я рад, моя дорогая.       Она уверена — он ни капли ей не поверил.       Она приходит к родителям рассказать, поведать о страшной тайне, но, раскрыв рот, слышит:       — У вас будет чудесная свадьба? — щебечет мать.       — Какая свадьба? — не своим голосом спрашивает Мицуки.       Мама увлекает её к туалетному столику, усаживает на маленький стул и приглаживает её растрепавшиеся волосы. В зеркале отразилось её бледное лицо и круглые, разом запавшие внутрь глаза, теперь уже, после разбитых розовых очков, широко раскрытые.       Мицуки, вспоминая это, убеждена, что от неё несло кровью.       — Мастер Гето сделал тебе предложение, — но потом мать нахмурилась и с сожалением протянула: — Видимо, это был сюрприз.       Она тогда поняла, что никогда не добьётся у родителей — и всех остальных — помощи, поддержки, и ей пришлось бежать, бросив всё, лишь в той одежде, которая на ней надета, без образования, без работы, без места жительства, без средств к существованию и знакомств.       Хикару протянула ей, изголодавшейся и уставшей, потерянной в огромном чужом городе, руку помощи, пригласила жить к себе, накормила.       Мицуки видит, как мелкие, уродливые твари вьются возле неё, постепенно подбирая её облик.       — Что-то у меня голова болит… — устало потёрла лоб Хикару.       — Тебе… Тебе стоит отдохнуть, — Мицуки укладывает её в кровать, надеясь всем сердцем на… Надеясь, в общем, а на что, она не знала.       Но легче не становилось.       Она пыталась, пока Хикару спала, согнать чудовище, и полотенцем, и руками, однако стоило коснуться мерзкой твари, от вида которой узлом сворачивались внутренности, как мощная челюсть сжалась сильнее, вырывая полный боли стон.       Под кроватью мелькнула тень, и ей в затылок что-то гнилостно дыхнуло.       В их квартире перемещались вещи. Вчера Хикару едва не придавило тяжёлой коробкой, так неосторожно кем-то оставленной на верхней полке шкафа.       Жёлтые глаза, так бешено вращающиеся в вечно открытых глазницах, остановились на ней.       Она поняла.       Она понимала это, покидая культ.       Возвращайся.       И утром, сев на самый ранний автобус в сельскую местность, она уже ожидала застывшего над верхней ступенью подъёма в храм мастера.       — Как твои дела, моя дорогая? — ласково улыбается он.       Мицуки падает на колени, больно ударяясь ими о камень, с такой силой, что весь её скелет изнывает.       — Пожалуйста, мастер, — она касается лбом пола. — Помогите.       Она до кровоточащих ран искусала губы.       Помогите с несчастьем, которое навлекли сами, мастер.       — Поднимись, моя дорогая, — велит он.       И Мицуки разгибается, подползает к нему на коленях, жалко цепляется за его монашеские одежды, — ему должно понравиться, — и молит:       — Пожалуйста, мастер, помогите. Изгоните… Их, — на глаза наворачиваются слёзы.       Она думает о доброй Хикару, чужачке из наружного мира, про которых в культе говорили, как про самое злейшее зло. О Хикару, кормившей её ни за что, просто из доброты душевной, потому что она нуждалась в помощи. О Хикару, которой не нужно поклонение и покорность, чтобы помочь.       — Бедный ребёнок, — он мягко гладит её по макушке, словно собаку. — Мир снаружи оказался жесток для тебя и полон чудовищ?       Мицуки кусает себя за язык.       — Да, мастер, — утыкается она носом ему в бедро.       — Ничего, — его рука замирает. — Я тебя прощаю, — он помогает ей подняться с колен и целует, деланно нежно и невинно.       — Помогите… — повторяет она, заглядывая ему в глаза, и видит только хищную тень посреди аметистовых юдолей его глаз.       — Конечно, я ведь должен тебя защищать, — он давит пальцами на её затылок и обещает, опаляя её ухо горячим дыханием: — Я не позволю никому отравить твой разум. Никаких обезьян, моя дорогая. Никогда.       У Мицуки внутри всё обрывается, и она падает изломанной куклой.       В его улыбке есть только сытый лисий оскал.       — И никакого выбора.