Красками осени

      Он раскрывает пасть, приближаясь ужасающе медленно и неотвратимо. Она чувствует его дыхание, тёплый сырой жар и металлический запах крови. По длинным клыкам стекала розоватая, липкая слюна.       Его толстый, мощный хвост обвивает её тело до ноющей боли в костях, не позволяя вздохнуть глубоко и размеренно. Дзюми не хватало воздуха, и она беспомощно скрючивала, поджимала свободные пальцы, пытаясь ухватиться за натянутые струны инструмента.       В его лазурных, переливающихся, что чешуя, глазах она видела беспроглядный голод и леденящую ярость.       Когда её пальцы зацепились за тонкие струны, её сердце радостно дрогнуло, подскакивая к горлу. Короткая мелодия разнеслась по поляне оглушающе громко.       Змеиный бог замирает, казалось, настороженно, и кольца перестают сжиматься с каждой секундой всё туже.       В панике Дзюми цепляется за струны и отпускает их, а потом скользит по ним подушечками пальцев, как по щеке любовника, со всем томительным, захватывающим дух восторгом, на который только способна.       Стекающая по предплечью кровь мешала, но она, раздирая нежную кожу, играла чарующую мелодию, соблазняющую змей вот уж целых десять лет. Надежда пожаром разрастается в грудной клетке, когда он ослабляет железную хватку, позволяя жадно поглощать воздух ртом.       Его заострённое лицо смягчается. Он легонько покачивается в такт заунывным звукам цитры, как если бы мелодия струилась по венам под бледной кожей, под белой, переливающейся перламутром чешуей гигантского хвоста. Его широкая пасть захлопнулась.       Дзюми поудобнее перехватывает цитру и старательно перебирает струны, краем глаза наблюдая за его сонными, ленивыми движениями. Он заторможено моргнул, скрывая под тонкими веками, испещрёнными тёмными линиями вен, вытянутый хищный зрачок. А затем моргнул снова, пристраивая голову на её плече.       Его руки забрались под её льняное кимоно, поглаживая мягкий живот, словно ему нечем занять конечности.       Она вздрагивает, когда его когти с ленцой царапают нежную кожу, но она не останавливается, играя на цитре окровавленными, дрожащими пальцами.       Он прижимается крепкой грудью к её спине, и она чувствует, как замедляется его сердечный ритм.       Как заклинательница змей, Дзюми знает, что змеиное сердцебиение ускоряется во время охоты или во время переваривания пищи, а в состоянии покоя возвращается в норму. Она узнала про анатомию змей раньше, чем выучилась писать или играть на своём чудесном инструменте, ведь их деревня процветала благодаря этим рептилиям.       Они охотились на змей в тёплое время года, сдирали шкуру, из которой делались крепкие ремни, обувь, одежда, мебель, использовали мясо в пищу, а из яда создавали всевозможные лекарства и обезболивающие для рожениц. Они кормили людей, Дзюми кормила деревню, наигрывая заунывные песни на резной цитре, которые по необъяснимой причине завлекали населявших лес в изобилии змей.       И змеиный бог гневался на них.       Дзюми невольно сбивается, когда его длинный, раздвоенный на конце язык касается её уха и змей тут же передавливает ей ноги так, что кости грозятся треснуть.       Но стоит ровной мелодии вернуться, как он ослабляет хватку, не настолько, чтобы получилось выбраться.       Лес часто встречал её в сопровождении охотников на змей. И пока она играла, охотники их ловили. Её талант — еда на столе, счастливые улыбки детей, матерей, стариков.       Но однажды из леса вырвалось чудовище, в котором Дзюми безошибочно узнала змеиного бога. Поговаривали, что он ловит непочтительных, ленивых и чрезмерно жадных охотников, посмевших взять больше, чем лес даёт и не отдавшие ничего взамен. И тех, кто посмел разворошить змеиные кладки, повредить, раздавить, украсть драгоценные яйца.       Поляна, на которую она по обыкновению приманивала рептилий, усеяна багряными цветами раздавленных в мясные лужи людей — его хвост сжимал с такой силой, что скелет рассыпался в труху.       Его руки скользнули выше, к маленькой аккуратной груди, заставляя её вздрогнуть. Когти прошлись по соску с любопытством, и снова, и снова…       Она стиснула зубы.       Пульсирующее болью плечо онемело. Змеиный бог вырвал из неё кусок плоти, не такой уж большой, чтобы потерять руку — он играл с ней, понимая, что она никуда не сбежит.       Его холодные губы коснулись её шеи.       Змеиный бог выглядел, как ангел, спустившийся с небес. Столь дивной красоты юноша лежал на её плече, какую она в своей деревенской жизни ни разу не видала. У мужчин, среди которых она росла, лица были круглые, плоские, словно миски, желтоватые, не чета его идеально белой коже, прямому носу и чёткой линии челюсти.       Змеиный бог выглядел, как чудовище из мрачных сказок, которыми пугали детей, со своим невероятно длинным и мощным хвостом, с одинаковой лёгкостью способному расколоть камень, дерево или череп.       Будь он обычной змеёй, и она пришла бы в исступление пред жемчужным блеском его чешуи.       Будь он обычной змеёй, он бы не убил охотников.       Будь Дзюми чуть собраннее, не прекрати она играть, не вырони цитру из рук в самый жуткий момент…       Но она оказалась трусихой.       — С-с-с, — внезапное шипение перепугало её так, что она почти прекратила играть, одеревенев.       С настороженностью прислушиваясь к нему, она вдруг узнает в этом шипении нечто отдалённо знакомое, мелодичное… Он пытался повторить звуки цитры. Змеиный бог пел, как умел.       Было в этом что-то завораживающее.       Она и сама на мгновение впала в странный транс, слушая его тихие, свистящие звуки, но долго это не продлилось. Его оцепеняющие чары спал, когда он до боли стиснул её грудь. Может, ему нравилось мягкое ощущение в ладонях. Об ином варианте она размышлять не хотела.       В его присутствии маленькие змейки попряталась, и не смели казать свои тупоносые мордашки на поляну, полную столь привлекательного сырого мяса и музыки. Они остались наедине, в окружении начавших подгнивать трупов, к которым даже мухи не слетались.       Припекающее землю солнце начало постепенно клониться вниз, а она всё играла, и играла бы, пока пальцы её не сотрутся полностью.       Дзюми полной грудью, отозвавшейся ломящей болью, тянула пропитавшейся тошнотворно сладковатым запахом воздух, робко спросила:       — Т-ты же меня отпустишь, да?       Он моргнул.       Понимал ли он её?       — С-с-с?       Ей могла почудиться вопросительная нотка в змеином шипении, но вдруг, случалось ведь всякое. Жестокие боги прямиком из легенд, к примеру, оживали.       — Домой… Я хочу вернуться домой, — торопливо говорит она, и слова её едва не теряются в завываниях цитры.       Он оторвался от неё и недоуменно, по-детски, наклонил голову к плечу, как бы интересуясь, что за чушь человечка несёт.       Дзюми обмерла, как мышка.       Он вытащил руки из-под её кимоно и задумчиво — она надеялась, что задумчиво, а не голодно — сжал её щёки.       — С-с-с, — наверное, он что-то говорил.       — Я… Не очень тебя понимаю, — бормочет она.       «Не очень» в смысле вообще абсолютно точно не понимает.       Он хмурится, и Дзюми пугается, что музыка его более не удержит и он переломит ей шею одним резким рывком.       — С-с-с, — недовольно говорит-шипит он и неожиданно подхватывает её на руки.       И когда он стремительно ныряет в лесную чащу, её крик долетает до верхушек исполинских деревьев.       Помогите мне, — думает она, — кто-нибудь.