The Lamb and His Monster : [ агнец и его чудовище ]

Мягкий шорох угля по бумаге наполняет неподвижный воздух, как стая птиц, взмывающих в пустом колизее, где эхо взмахов их крыльев — лишь вздохи, бесконечно звенящие в воздухе. Если закрыть глаза и позволить этому звуку заполнить собой все, он станет почти похож на ровный пульс невесомого сердца. Галерея пуста — сказывается и странность дня, и поздний час, и кажется, будто во всем мире существуют только он, картина перед ним, чистый лист под руками и карандаш между пальцами. Он редко испытывает покой столь абсолютный, как этот. Ганнибал когда-то думал, что покой — это нечто, которое ему не дано познать. Что он был одной из бесчисленного множества отнятых у него вещей, вырванных из рук прямо с кожей там, где они вросли в его плоть. Но он нашел покой — или некое его подобие — здесь, в искусстве и крови своего становления. Хлорида и Зефир теперь стали ему до боли родными. Он видит их всюду: в скользящих по земле тенях, в парах, шагающих по улицам, во мгле за закрытыми веками и в брызгах крови на булыжниках. Но он видит не только их. Больше нет. Он склоняет голову над альбомом; край карандаша удобно ложится в мозоль-углубление на боку указательного пальца, оставленное давлением — и это знакомая сладкая боль. Они расцветают на чистой поверхности — головы склонены друг к другу, руки тянутся навстречу, а обожание и благоговение ясно читаются в манящих жестах их пальцев и выражении их лиц — лиц, не похожих на те, что он видит, поднимая взгляд на шедевр Боттичелли. Там, где у Хлориды струятся локоны волос цвета земляники, у фигуры, нарисованной им фигуры — кудри цвета воронова крыла, а ее мягкие женственные очертания стали более худыми и широкоплечими. Задумчиво он проводит пальцем по его опечаленным глазам. Впервые ему хочется не угля, а карандашей цвета морей, небес и бурь. Синего — столь яркого, что он превосходит всякое сравнение, столь уникального, что может принадлежать только ему и ничему, никому другому. Фигура на месте Зефира тянется к нему с той же мольбою, с той же самозабвенностью, с какой Икар, обжигаясь, тянется пальцами к Солнцу, по которому так тоскует, не в силах коснуться. Солнцу, которому суждено стать его погибелью, суждено низвергнуть его, словно ангела с опаленными крыльями, навстречу вечным мукам. Слабый запах дыма и кожи выводит его из задумчивости, и он чувствует, как его тело напрягается почти невольно, когда он осознает это: он больше не один, и аромат ему не чужой. Мгновением позже к скрипу карандаша добавляется звук шагов, и кто-то усаживается на скамью рядом с ним. — Вы любите эту картину, да? — спрашивает низкий, хриплый голос по-итальянски, и Ганнибал поворачивает голову. Это тот самый мужчина, стоявший у входа в тот день, когда он встретил Уилла: темные волосы, коротко подстриженные почти под ноль, с острым, как у ворона, лицом, широкими плечами и коренастой, невысокой фигурой. Он одет в не по сезону теплую одежду — плотное, темное шерстяное пальто и жесткие, прочные брюки. Что-то в нем беспокоит Ганнибала, заставляет насторожиться; его походка, возможно, или рука, слишком небрежно засунутая в карман. — Мне нравятся все работы Боттичелли, — наконец говорит он. — «Примавера» — не исключение. Приход Весны. — И уход Весны тоже. — Он склоняет голову в сторону дальнего правого края картины, где Зефир жадно тянет руки, чтобы забрать Хлориду себе. — Ее похищение и увековечивание. — Вы тоже любите эту картину. — Это не вопрос. — Смотрите на нее так, словно ищете некое скрытое послание, написанное среди нимф и богов, которое хотите раскрыть. Мужчина не улыбается. — Разве? — Вы были здесь вчера и несколько дней до этого. — Как и вы, — вот все, что мужчина отвечает. — Похоже, эта картина и конкретная скамья перед ней повидали много подобных встреч. — Это бы подразумевало, что все это — совпадение, — говорит Ганнибал. На этот раз мужчина все-таки улыбается, хотя улыбка не трогает глаз. В выражении его лица есть нечто настороженное, закрытое. От этого Ганнибалу кажется, будто его оценивают, наблюдают за ним пристальным, внимательным взглядом, острым как нож — нож, чье лезвие блестит чем-то похожим на подозрение. И тут Ганнибал понимает, что у мужчины в кармане пистолет. Рука, которую он безобидно засунул в карман, не двигалась с тех пор, как он сел; сквозь ткань пальто виден слабый контур чего-то крупного и тяжелого. Судя по короткой, почти армейской стрижке, выправке — жесткой и выверенной — и осанке, выдающей годы дисциплины и тренировок, Ганнибал полагает, что не будет ошибкой предположить, что этот мужчина — полицейский или еще кто-то, работающий в структурах. — Я видел вас здесь, сидящим перед картиной день за днем, восхищающимся ею, — признается мужчина. — А так как я тоже часто бываю в этой галерее, решил, что было бы невежливо притворяться, будто я вас не узнаю. Искусство было тем, что впервые вдохновило Ганнибала — тем, что побудило его создавать собственные прекрасные полотна, писать кровью на холсте тел тех, кого он считал недостойными. И теперь, глядя на мужчину рядом, он лениво задается вопросом, не искусство ли в конечном счете станет причиной его поимки. — Почему вы приходите сюда каждый день? — спрашивает он. — Что ищете здесь? — Только истину, — говорит мужчина. — Великое множество истин сокрыто в мазках давно умерших и похороненных художников. Их истины отражают наши собственные. Если я смогу увидеть истину этой картины, то смогу увидеть и ту истину, которую ищу. — И какую же истину вы ищете? Мужчина лишь снова улыбается. — Когда я найду ее, — говорит он, — уверяю вас, вы будете первым, кто об этом узнает. Ганнибал прокручивал эти слова в уме, переворачивая их туда и обратно, как угрозу, которой они, несомненно, и были. Он в последний раз смотрит вниз на прекрасное, скорбное лицо юноши, которого набросал, закрывает скетчбук и встает. — Тогда вы знаете, где меня искать, когда отыщете ее, — говорит он, поворачиваясь, чтобы уйти. — Buongiorno. Мужчина не отвечает на прощание, когда Ганнибал покидает галерею, оглядываясь перед тем, как завернуть за угол. Мужчина снова поворачивается к картине, пристально глядя на Хлориду и Зефира и по-прежнему сжимая пальцы в кармане пальто. ⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀

⋆✴︎˚｡⋆˚ 𝜗𝜚˚⋆｡☆˖⁺｡˚⋆˙

⠀⠀⠀⠀⠀⠀

⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀ Уилл хмуро смотрит на свое отражение в зеркале, в сотый раз поднимая руку, чтобы пригладить волосы. Один-единственный упрямый локон неизменно подскакивает обратно, едва он убирает руку. Уилл выдыхает сквозь зубы короткую цепочку ругательств и сдается, прикусывая губу и небрежно окидывая себя взглядом. В его гардеробе нет ничего, что могло бы сравниться с костюмами-тройками Ганнибала и его кожаными байкерскими куртками, но он выбрал относительно чистую и не слишком мятую рубашку с брюками — из числа тех, что еще не совсем приоткрылись. А чтобы не выглядеть так, будто собрался на собеседование, он расстегнул верхние две пуговицы, обнажая ямку у горла и ключицы. Он стоял над раковиной несоразмерно долгое время, молча споря с собой, бриться или нет, и в конечном итоге решил, что нет. Это казалось слишком… интимным — делать что-то столь изменяющее его внешность, как бритье. Словно это нечто, что он мог бы сделать для возлюбленного. Тихий, знакомый рокот приближающегося мотоцикла прорезает туман, застилающий его разум, заставляя вздрогнуть и выругаться себе под нос. Ганнибал, как всегда, приезжает ровно в назначенное время — почти до жуткого точно; часы на камине показывают половину первого, когда Уилл торопливо собирается, предпринимая последнюю героическую попытку пригладить волосы. Схватив свое единственное приличное пальто с крючка на стене, он накидывает его на плечи на случай дождя, возится с замком на двери и сбегает вниз по лестнице как раз в тот момент, когда раздается вежливый стук в парадную. Он распахивает ее, надеясь, что не выглядит таким взмыленным, каким себя чувствует. — Добрый день, Уилл, — говорит Ганнибал, неизменно учтивый, каким Уилл уже успел его узнать — и столь же безупречно одетый, в со вкусом подобранные цвета голубиного серого и твида, а волосы у него зачесаны назад. — Привет, — отвечает Уилл, и списывает жар, ползущий по шее, на усилие от спуска по лестнице, когда Ганнибал улыбается ему. — Пойдем? — после короткой паузы спрашивает Ганнибал, жестом указывая направление. — Я зарезервировал столик. — Надеюсь, это не доставило слишком много хлопот, — говорит Уилл, закрывая за собой дверь и шагая вперед. — Я бы не возражал поесть где угодно… — Нисколько, — отвечает Ганнибал, протягивая ему шлем. — У них готовят вторую по вкусу карбонару во Флоренции. — Ах да? — Уилл надевает шлем, плотнее запахивая пальто на плечах. — А кто готовит первую? — Я, — говорит Ганнибал, поворачивая голову, чтобы через плечо бросить Уиллу беззаботную улыбку. — Возможно, однажды ты позволишь мне приготовить ее для тебя. Уилл смеется, наклоняясь вперед, чтобы осторожно положить руку Ганнибалу на плечо для равновесия. От любого другого это прозвучало бы самоуверенно, даже высокомерно. Но Ганнибал говорит искренне и уверенно, так, что становится ясно: ему в высшей степени комфортно быть самим собой. Уилл завидует ему. — Возможно, позволю. Поездка в ресторан кажется почти слишком короткой; мелькание транспорта и пешеходов, кричащих по-итальянски, и холодного ветра, хлещущего по щекам, словно лезвие замерзшего ножа, с запахом выхлопных газов и надвигающегося дождя. Сам ресторан — уютное маленькое заведеньеце прямо у реки, с балконом, нависающим прямо над неторопливо колышущейся водой. Он не удивляется, когда безупречно одетая официантка провожает их к столику прямо у перил, где под ними мягко течет река. Она с улыбкой вручает им два меню и исчезает, а Уилл поднимает бровь, взглянув на Ганнибала поверх карты вин. — Я так понимаю, ты уже взял на себя смелость сделать заказ? Улыбка Ганнибала — вспышка белых зубов. — Я же сказал: здесь подают вторую по качеству карбонару во Флоренции. — Сказал, — он откладывает меню. — Я бы попросил выбрать вино, но я не очень разбираюсь в том, что к чему подходит. — Ты научишься, — говорит Ганнибал, откладывая свое меню. — Это навык, который приходит с привычкой и практикой — как и все навыки. Мгновением позже официант появляется будто из ниоткуда, ставя на стол дорого выглядящую бутылку красного вина вместе со штопором, и снова исчезает. Уилл откидывается на спинку стула и наблюдает, как Ганнибал берет бутылку за горлышко и с легким хлопком искусно вытаскивает пробку, подносит ее к носу и, с легким вздохом, закрывает глаза, прежде чем отставить ее в сторону и потянуться за бокалом. Он наливает вино и протягивает бокал Уиллу, который берет его и подносит к губам. Вино оказывается терпким, с легкой горчинкой, задерживающейся на корне языка, когда он проглатывает, с густым, насыщенным мускусным оттенком. Уилл опускает бокал, не сводя глаз с уверенных движений Ганнибала — с того, как он вдыхает аромат перед глотком, как чуть перекатывает вино во рту, прежде чем проглотить. Он поднимает бровь в сторону Уилла: — Вердикт? — Лучше любого вина, что я когда-либо пробовал, — улыбается Уилл, ставя бокал. — Я совершенно не знаком с тонкостями изысканных напитков, включая выдержанные вина. Эмилиано иногда делает вино сам, но его виноград далеко не такого качества. Вино для него — роскошь, удача, если за год удается выпить бокал. Обычно, если хочется выпить, он ограничивается дешевым виски или водкой из ближайшего магазина, хотя, если бы он сказал об этом Ганнибалу, тот, наверное, пришел бы в должный ужас. Через несколько минут приносят блюда; маслянистый аромат пасты разносится по воздуху, заставляя рот наполняться слюной. Давно он не ел хорошей ресторанной еды, хотя никогда по ней особо и не скучал — готовка Эмилиано все равно вкуснее любой, что подают в дорогих отелях. Карбонара на вкус оказывается так же хороша, как и на запах, тая во рту и оставляя после себя насыщенное, мягкое послевкусие. Уилл кладет вилку, когда замечает, что Ганнибал смотрит на него с ожиданием, и говорит: — Согласен: это и впрямь вторая по вкусу карбонара из всех, что я пробовал. Улыбка Ганнибала становится шире: — А первое место? — У Эмилиано, — говорит Уилл. Ганнибал смеется: — Что ж, посмотрим, на какое место в рейтинге попадет моя, когда ты ее попробуешь. — Посмотрим, — говорит Уилл, поднимая бокал. — Когда ты начал готовить? — Всего несколько лет назад, — говорит Ганнибал. — Париж и Флоренция были моими музами на кухне, насколько я себя помню. — Ты жил в Париже? — Я учился там, — Ганнибал делает еще один глоток вина. — Жил с тетей и дядей, пока… пока не решил, что мои интересы лежат в иной плоскости. Но я полюбил этот город за проведенное в нем время. — И потом, получается, ты приехал во Флоренцию? Почему? — Это прекрасный город, — говорит Ганнибал. — Богатый культурой и полный разнообразия. Меня тянуло к его сложности, к потаенным переулкам и мраморным фонтанам. Время течет как мед, пока они разговаривают, — липкое, медленное и сладкое. Беседуют они долго: паста остывает — так медленно они ее едят, хотя вино исчезает быстрее. Они обсуждают колледж, болтают о том, что изучают и почему, о музыке, которая им нравится, и об операх, которые ненавидят. Уилл смеется чаще, чем смеялся с тех пор, как умер отец, и признается Ганнибалу, что сегодня сказал ему больше, чем кому-либо за последние годы. — Тогда для меня это великая честь, которую я буду хранить у сердца, — говорит Ганнибал, улыбаясь и поднимая бокал. — Я сочту судьбоносным событием тот день, когда повстречал тебя под «Примаверой». — Оно и было судьбоносным, — соглашается Уилл, — хотя и не совсем совпадением, если ты и так ходил туда каждый день. Я неизбежно должен был появиться там однажды — из-за Иль Мостро. — Из-за Иль Мостро? — Ганнибал выглядит удивленным. — Почему? — Потому что я… Господи, наверное, мне вообще не стоит это рассказывать, — Уилл смеется, проводя рукой по лицу, и решает списать болтливость на вино. — Моего профессора по криминальной психологии просят консультировать полицию по кое-каким делам. Составлять психологические профили убийц, если им нужен специалист. С ним связались по поводу последней… инсталляции Иль Мостро. Той, из Импрунеты. — Хлорида и Зефир, — говорит Ганнибал. — Да. У него на столе как-то лежали фотографии с места преступления — четкие такие, в хорошем качестве. Полицейские. И я их взял. Ганнибал поднимает бровь: — И что твой профессор — он был не против? — Ну, он, скажем так… не знал, что я их взял, — Уилл виновато пожимает плечами. — Мне было любопытно. Я хотел узнать больше тех скудных фактов по делу, которые вычитал в газетах. Я хотел… хотел увидеть. — Увидеть, — повторяет Ганнибал. — Увидеть что? Место преступления? — Само преступление. Я хотел увидеть, что он сделал, почему он это сделал и как. Хотел увидеть его замысел — во всех ужасных и прекрасных деталях. Мне нужно было добраться до источника его вдохновения, чтобы понять. — И фотографии помогли тебе в этом? — В какой-то степени, — Уилл нервно вертит вилку между пальцами. — Они помогли, но если я могу взглянуть на место преступления, на все детали и все мелочи, то они… как бы сами складываются у меня в голове. Ганнибал качает головой: — Я не понимаю. Уилл вздыхает, откладывая вилку. Лучше уж сказать и покончить с этим. — У меня расстройство эмпатии, — говорит он прямо. — Слишком много зеркальных нейронов. Я могу ставить себя на место других людей, понимать их точку зрения. Кем бы ты ни был, что бы ни сделал — я могу видеть тебя, чувствовать тебя, становиться тобой. И у меня есть… особое чутье на людей вроде Иль Мостро. На чудовищ, безумцев. На психопатов и нарциссов. Я могу предугадать их, потому что понимаю их. Выражение лица Ганнибала не меняется, но в мягком изгибе его губ, когда он хмурится, есть что-то, почти похожее на понимание. — Ах. Это многое проясняет. Уилл отводит взгляд, ковыряя пасту на тарелке, но так и не поднимает вилку ко рту. Аппетит у него почти исчез, и он не может представить, что вообще теперь что-то съест. — Я пойму, если это все усложнит, или если ты не захочешь больше со мной общаться, — говорит он, все еще глядя в тарелку. — Людей иногда… задевает, когда я невольно копирую их речь или язык тела, но я не пытаюсь жить чужой жизнью и прикидываться кем-то… — Уилл, — мягко произносит Ганнибал. — Если ты не против — посмотришь на меня? С огромным усилием Уилл поднимает голову, встречая его взгляд. В нем нет жалости, нет сочувствия, нет дискомфорта или отвращения. Нет ничего, что Уилл мог бы считать даже со своей эмпатией, и — как это всегда бывает — отсутствие понимания приносит с собой лишь странное ощущение знакомого постоянства. В пустоте, глядящей на него в ответ, он чувствует только спокойствие. — Я не считаю тебя хуже из-за этого и не считаю каким-то «не таким», — говорит Ганнибал. — Твой дар — редкость, и он исключительно твой. Видеть мир и людей в нем так, как видишь ты, принимать сокрушительную тяжесть чужого бремени и ломаться, ломаться, ломаться и ломаться под всем его весом, но по-прежнему жить и любить так, как любишь ты — это необыкновенно, Уилл. Уилл с трудом сглатывает и кивает, не решаясь заговорить. — Значит, вот почему ты был в галерее в тот день, — продолжает Ганнибал, непринужденно возобновляя разговор, словно только что не заставил весь мир Уилла сойти с орбиты, оставив беспорядочно рушиться во внезапном отсутствии гравитации в попытке обрести равновесие. — Ты воссоздавал фантазии Иль Мостро. — Да, — говорит Уилл, все еще ошеломленный, механически накручивает вилкой пасту и отправляет ее в рот, просто чтобы занять руки и не таращиться на Ганнибала с разинутым ртом. — Я понял его или, по крайней мере, понял его мотивы и методы в тот момент. — И твое восхищение его замыслом проистекает из твоей эмпатии — или усиливается ею. Уилл просто кивает с полным ртом карбонары. Ганнибал задумчиво смотрит на него. — И твой профессор, я полагаю, хочет твоей помощи, чтобы раз и навсегда поймать Иль Мостро и положить конец его кровавому правлению. — По сути, да, — говорит Уилл, сглатывая. — Я… Это вообще-то засекреченная информация, и тебе знать об этом не положено, так что я… — Твоя тайна со мной в безопасности, — говорит Ганнибал с легкой улыбкой. — Я никому не расскажу. — Ладно, — Уилл опускает голову, поднимая бокал вина к губам и делая щедрый глоток. — Хорошо. То есть… спасибо. Часы на площади снаружи давно пробили четыре, когда они покидают ресторан, и две бутылки вина, выпитые на двоих, делают беседу легкой, а смех — еще легче; так проще заглушить тихий голос в глубине сознания, постоянно напоминающий Уиллу о словах Джека — о том, что ответственность за поимку Иль Мостро — к счастью или сожалению — лежит именно на нем. Они бесцельно бродят по милым узким улочкам и людным переулкам, все еще разговаривая, когда сворачивают в ряд более пустынных, извилистых аллей, что тянутся одна за другой, словно цепочка домино. Даже эти узкие проходы прекрасны — с медово-золотыми кирпичными стенами, покрытыми аляпистыми граффити и коваными железными завитками, вбитыми в камень. Они только что свернули за угол в очередной ряд аллей, когда Уилл замирает, сбиваясь с шагу. Он слышит что-то впереди — слабое, но безошибочное, похожее на тихий плач. Он смотрит в глубину прохода, но там лишь тени. — Уилл? — Ганнибал оборачивается, находясь на несколько шагов впереди; холодный ветер треплет его волосы. — Что случилось? — Мне что-то послышалось, — говорит Уилл, поравнявшись с ним. — Наверное, просто показалось. — Эти переулки обычно пусты, — замечает Ганнибал, оглядываясь на вход в аллею. — Возможно, это была просто игра ветра. — Может быть. — Но беспокойство, начавшееся как тихая искра, к тому моменту, как они достигают конца ряда, уже разгорается в ощутимое пламя; звуки их шагов и голосов внезапно становятся слишком громкими, наслаиваясь друг на друга в почти оглушительном крещендо. Низкий глухой удар отдается эхом отражается от стен, и Уилл слышит голос, пониженный до зловещего рычания, от которого у него по коже бегут мурашки. Следом раздается другой, более тихий звук, похожий на скулеж… — Постой, — Уилл резко останавливается посреди переулка и взмахивает рукой. Сердце колотится, а во рту пересыхает. — Там впереди что-то происходит. Кто-т… Оглушительный треск раздается следом за безошибочно узнаваемым, собачьим воем боли, заставляя Уилла запнуться на полуслове и задушено ахнуть. Он срывается с места, игнорируя оклик Ганнибала, и поворачивает в следующий ряд узких переулков как раз вовремя, чтобы увидеть на стене тощую, долговязую тень человека с поднятой рукой и палкой в ней. Не раздумывая, Уилл бросается вперед, и в голове у него остается лишь одно желание: остановить мужчину и помочь жмущейся к стене собаке, жалобно скулящей и истекающей кровью. Он встает между ними, но слишком поздно замечает, что мужчина уже замахнулся и теперь жестоко, безжалостно опускает руку, все еще сжимая палку. Зажмурив глаза и подняв предплечье, чтобы принять удар на себя, он отворачивается, готовясь — но удар так и не обрушивается. Уилл открывает глаза, судорожно хватая ртом затхлый воздух, когда что-то резким рывком оттаскивает мужчину прочь, хватая его за руку и оттягивая назад. Мужчина злобно отворачивается от собаки, и с исчезновением непосредственной угрозы Уилл чувствует, как подкашиваются колени, и безвольно оседает на землю в рядом с собакой. Мужчина кричит — его слова на итальянском сливаются для Уилла в бессмысленный гул, как если бы кто-то провел пальцем по клавишам пианино, извлекая один искаженный, диссонирующий аккорд. Он слышит, как тот рычит что-то о том, что это его собака, и он волен обращаться с ней, как хочет, требуя объяснить, какого хера они вообще лезут, но Уилл не слышит ничего — в ушах грохочет кровь сплошным немым ревом. — Все хорошо, — шепчет он, протягивая руку; собака слабо рыкает на него, широко раскрыв глаза от страха. Пес делает попытку отступить, но одна из задних лап у него подламывается. — Я не причиню тебе вреда. — Он протягивает обе руки, ссутулив плечи. — Все хорошо, теперь ты в безопасности. Собака скулит, и Уилл чувствует, как в груди у него что-то переворачивается, словно раскаленный докрасна нож прокручивают меж ребер, а на глаза наворачиваются слезы. Боже, снова та птица и грузовик, проклятая птица и грузовик, когда же ты научишься… — Позволь мне, — умоляюще говорит он, и собака наконец подходит ближе с тихим, низким звуком, склоняет голову и с любопытством тычется носом в его ладонь. Он сдавленно выдыхает, и вот его руки уже погружаются в рыжевато-коричневую шерсть, и он притягивает собаку к себе, чувствуя, как она переносит на него свой вес. Он все еще слышит вопли мужчины, но теперь к ним присоединяется другой голос — более низкий и мягкий, тихий и ровный — совершенно, несомненно опасный. Уилл чувствует, как волосы на затылке встают дыбом, так же, как когда стоишь на улице под дождем, а воздух заряжается прямо взрывом молнии, раскалывающей бушующее небо и рассекая его надвое ослепительной вспышкой. Ганнибал. Сквозь размытое от слез зрение Уилл поднимает голову, трясущимися руками все еще сжимая шерсть собаки. Голос мужчины поднимается на октаву, и в его словах проскальзывает нотка чего-то, почти похожего на страх, когда он вскрикивает. Мгновением позже он швыряет палку, которую сжимал, и поднимает руки в примирительном жесте. Ганнибал делает шаг вперед, и, хотя Уилл видит лишь размытые пятна и тени, он ощущает, как само присутствие Ганнибала наполняет воздух — угрожающее, враждебное, от которого по позвоночнику медленно и холодно ползет дрожь. Кажется, будто он вдруг занимает все пространство в переулке, и каждый дюйм воздуха теперь тяжелеет от мрачной, устрашающей ауры, исходящей от одного-единственного его шага. Мужчина поворачивается и убегает; звук его шагов эхом отскакивает от стен, словно гулкие удары сердца, и стихает, оставляя за собой пронзительную тишину. И Уилл, и собака дрожат; словно издалека Уилл вдруг смутно понимает, что начался дождь. Через мгновение Ганнибал приседает рядом, молча протягивая руку и начиная методично осматривать собаку на предмет травм, проводя руками вдоль ее бока, поддерживая морду, чтобы проверить глаза, осторожно ощупывая неуклюже висящую заднюю лапу. Его движения удивительно бережны, а прикосновения осторожные и ласковые — Уилл даже предположить не мог, что он способен на такую мягкость. — Что… — сипит Уилл; кажется, сорвал голос. — Что ты делаешь? — Я не ветеринар, но я учусь на хирурга, — говорит Ганнибал, и его голос по-прежнему ровный и спокойный. Он смотрит вниз, сосредоточив все внимание исключительно на собаке и ее травмах. Словно больше ничего не имеет значения, исчезает, и больше ничего не существует, кроме него и того, что он делает. — Я могу лишь оценить степень повреждений, но этого должно хватить, пока мы не найдем кого-то, кто прошел соответствующее обучение и сможет помочь. Он медленно поднимает лапу собаки, и та издает тихий, болезненный скулеж, пытаясь вырваться. Ганнибал кладет руку ей на бок, чтобы удержать на месте, и смотрит вниз пристально, что между бровей у него залегает морщинка. Собака снова всхлипывает, и Уилл протягивает руку, осторожно перебирая пальцами густую, свалявшуюся шерсть на ее шее. — Тш-ш, — шепчет он, поглаживая как можно мягче. — Все хорошо. С тобой все будет хорошо, Уинстон. Ганнибал не поднимает взгляда, но Уилл замечает, как он едва заметно приподнимает бровь. — Уинстон? Уилл опускает голову, чувствуя, как щеки заливает румянец, и продолжает гладить пса по шее. — Мне просто… показалось, что ему подходит это имя. — Подходит, — тихо говорит Ганнибал, отпуская его лапу. Скользит рукой вверх, чтобы потрепать псу уши. — Что думаешь, дружок? Тебе нравится? Пес поднимает голову, высунув язык, и они видят, как он один раз счастливо виляет хвостом. И тогда Ганнибал поднимает взгляд, встречаясь глазами с Уиллом. Он не совсем улыбается, но на его лице расцветает сияющее тепло, которое кажется в тысячу раз сильнее любой улыбки. — Думаю, он одобряет, — говорит он. — Значит, будем звать Уинстон. Уилл чувствует внезапный, почти непреодолимый прилив чего-то, почти похожего на привязанность, что распускается внутри него первыми златыми лучами зари после стылой, невероятно темной ночи. Ему кажется, будто он задыхается, чувствуя, как волна тепла подступает к горлу и перехватывает дыхание. Ганнибал снова смотрит на Уинстона, дрожащего и свернувшегося клубком у груди Уилла. — Серьезных повреждений нет, и все травмы поверхностные, — говорит он. — Лапа, похоже, растянута, но не сломана. Нам следует отнести его к ветеринару, чтобы помочь с болью. Уилл кивает, снимает свое пальто и заворачивает в него Уинстона, чтобы остановить дрожь, укутывая его в прочную ткань и оставляя лапу свисающей, чтобы не тревожить ее. Он пытается поднять пса и понести, но руки дрожат слишком сильно. Судороги сотрясают пальцы, делая их практически бесполезными, и сколько бы он ни пытался, удержать собаку не выходит. Он тихо выругивается, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы досады. Почему же эмпатия делает его таким слабым… — Позволь мне, Уилл, — тихо говорит Ганнибал, и мгновением позже Уилл чувствует, как что-то теплое и мягкое окутывает его, возвращая столь нужное тепло. Он смотрит вверх, ошеломленный — Ганнибал осторожно накидывает собственную куртку ему на плечи, задерживая руки на мгновение в пространстве между воротником и бешено колотящимся пульсом на его горле. Ткань хранит остатки тепла его тела, запах одеколона, дождевой воды и землистого пота. Ганнибал сам берет Уинстона на руки и встает, осторожно прижимая его к груди и, кажется, не заботясь о том, что его рубашка промокает насквозь и теперь сильно пахнет мокрой собакой. Уилл плотнее запахивает куртку Ганнибала на груди, ничего не говоря и чувствуя, как благодарность захлестывает его непреодолимым приливом. Он тянется и сжимает рукав рубашки Ганнибала, не находя слов, но отчаянно надеясь, что тот понимает и знает, как много это для него значит. Ганнибал ничего не говорит, но разжимает одну руку, неся Уинстона, и кладет поверх ладони Уилла, сжимая на краткий миг, прежде чем снова отпустить. И с этим тихим, безмолвным признанием, повисшим в воздухе между ними, они продолжают идти в тишине. ⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀

⋆✴︎˚｡⋆˚ 𝜗𝜚˚⋆｡☆˖⁺｡˚⋆˙

⠀⠀⠀⠀⠀⠀

⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀ Морось, висевшая в воздухе легкой дымкой, превращается в настоящий ливень к тому времени, когда они покидают переулок и пробираются по пустынным городским улицам; Ганнибал по-прежнему несет теперь уже уснувшего Уинстона, а Уилл идет рядом, обняв себя руками и уставившись в землю. Куртка Ганнибала ему велика — рукава нелепо болтаются ниже пальцев — но даже промокшая насквозь, она все еще теплая, и в ней все еще так же уютно, как когда-то в отцовских куртках. Волосы липнут ко лбу и затылку, а на щеках ощущаются засохшие соленые дорожки слез, липкие от дождя. Они идут в тишине, которая не вызывает дискомфорта, но все равно почему-то душит. Уилл отчаянно хочет нарушить это молчание, услышать голос Ганнибала, словно якорь, что привяжет его к земле под ногами, чтобы не утонуть в бездонных глубинах собственного сознания. — Когда мне было шесть лет, — слышит он собственный голос, хриплый и тихий, но вполне отчетливый, удивляя даже самого себя, — я однажды шел из школы и увидел птицу на дороге. Ганнибал не перебивает его, не останавливает, ничего не говорит. Он просто слушает, пока Уилл говорит, и говорит, и говорит, рассказывая ему все о том дне — как было жарко, как пот собирался на лбу и стекал струйками по шее, как услышал отвратительный звук — хруст тела птицы под тяжестью шин грузовика, и ее душераздирающий крик. Как это ощущалось — словно кто-то пронзил его крюком и вытаскивал рыдания наружу короткими, безжалостными рывками. Он говорит, пока голос не срывается, а воспоминание не начинает бурлить прямо под его кожей, грозя прорваться и хлынуть наружу, словно кровь. Его голос звучит ровно и безжизненно, но воспоминание всплывает перед глазами, пока он говорит, как будто все случилось вчера, а не десятилетие назад. — Отец нашел меня только через несколько часов, — говорит он. — Он ничего не сказал, не накричал за то, что я задержался и напугал его, хотя он правда испугался. Он просто поднял меня и отнес домой. Отмыл, вытер мне слезы и помог похоронить птицу во дворе. Там была маленькая полянка с ромашками в самом конце, уединенная, тихая и… красивая. Мы похоронили ее там. Он вздрагивает, чувствуя, как горло сжимается, но продолжает: — В ту ночь он сказал мне, что мое сердце слишком большое для мира, в котором мы живем — жадного и жестокого мира, готового отобрать все доброе и светлое. Он попросил меня пообещать, что я… что я не… — Уилл, — тихо говорит Ганнибал, впервые за, кажется, целую вечность. — Тебе не обязательно говорить мне, если ты не хочешь. — Нет, я… — Уилл с трудом сглатывает, на мгновение закрывая глаза. — Я хочу. Проходит еще несколько минут, пока Уилл собирает воедино все эмоции, разбросанные внутри него, словно осколки — каждый впивается ему в кожу, жаля и ноя, пока он выдирает их и пытается вновь сложить один к одному. Он думает о ручье за отцовским домом, вспоминает, как заходил в воду и стоял, пока стремнины бурлили вокруг ног. Спокойствие вокруг и эту тишину. — Он попросил меня пообещать, — говорит Уилл, заставляя голос звучать ровнее, — что я не позволю ничему и никому сделать мое сердце меньше, отнять мой дар и сделать меня таким… как все остальные. Он сказал мне держаться за это и никогда не отпускать. Он замолкает, измученный, чувствуя, как глаза снова наполняются слезами, и не делает попыток стереть их. Он тоскует по отцу со внезапной, острой, опустошающей болью — словно когда отец умер, от него отрезали кусок — целую часть, так до сих пор и зияющую пустотой. Рана, зарубцевавшаяся слишком поспешно и слишком тонко, вновь открывается. Все еще ноющая, даже спустя все эти годы. — Тебе повезло, — говорит Ганнибал после еще одной долгой паузы, — что тебя воспитывал такой человек, как твой отец. Тот, кто научил тебя, что доброта — не слабость, а сила, и кто не наказывал тебя инаковость, а, напротив, велел дорожить ею. В его голосе звучит легкая грань, заостряющая слова. Лезвие, повернутое внутрь, понимает Уилл, и вспоминает тот момент в переулке, когда казалось, что Ганнибал стал совершенно другим человеком: тихим, холодным, резким и полностью, безошибочно опасным. Он вздрагивает и откладывает вопросы на другой день. Какой-нибудь день помягче. — Мы пришли, — говорит Ганнибал, и Уилл поднимает глаза, когда в поле зрения появляется приземистое маленькое здание с неоновой вывеской в форме синего креста, мигающей над дверью. Она прорезает дождевую мглу, и капли будто замирают в воздухе, подсвеченные циановым сиянием. Уилл стоит рядом с Ганнибалом и молча наблюдает, как тот ставит Уинстона на стол, и позволяет ему объяснить ветеринарше все сжато и лаконично, не потратив ни единого лишнего слова. И только когда ветеринарша спрашивает, чья это собака, Уилл наконец открывает рот. — Он мой, — говорит он. — Это моя собака. Он чувствует, как Ганнибал мягко касается его плеча, но ничего не говорит. Ветеринарша улыбается ему, говорит, что с Уинстоном все будет хорошо, ему просто нужен отдых и еда, а затем делает ему несколько быстрых инъекций — вакцинацию и легкое седативное, говорит она, ловко извлекая иглу и разглаживая шерсть. — Ему нужно поспать день-два и не нагружать лапу, — говорит она, когда веки Уинстона начинают слипаться. — Через пару недель будет как новенький. — Спасибо, — говорит Ганнибал, улыбаясь ей. — Мы можем забрать его домой сейчас? Что-то в этих словах — может, «мы», может, «домой» — вызывает волну тепла, накрывающую Уилла, несмотря на промокшую одежду и мокрые пряди, прилипшие к лицу. Он позволяет этому чувству наполнить его целиком, не останавливая его, пока тепло заполняет каждый его дюйм опьяняющим, головокружительным потоком. Он думает, что, наверное, это оно и есть — чувство принадлежности. Так вот каково оно. На этот раз Уилл сам несет Уинстона домой — тот крепко спит, положив лохматую голову ему на плечо. Он тяжелый, и его шерсть все еще мокрая, но Уилл не обращает внимания, чувствуя устойчивый ритм его сердца рядом со своим. Ни он, ни Ганнибал не говорят, но на этот раз молчание между ними совершенно не душит. До дома Уилла добираются минут за двадцать, и, когда, наконец, останавливаются у двери, уже совсем стемнело, хотя Уилл не знает, который час. Наверное, восемь или девять вечера. Он отсутствовал всего несколько часов, хотя почему-то кажется, что с тех пор, как он вышел на бледный послеполуденный солнечный свет, беспокоясь о своих непослушных волосах и шутя с Ганнибалом о том, кто готовит лучшую карбонару во Флоренции, прошли годы. — Я оставлю его, — говорит Уилл, глядя на Уинстона. — Я всегда хотел собаку. С ними… проще, чем с людьми. — Это верно, — отвечает Ганнибал, засовывая руки в карманы и поднимая взгляд на Уилла, стоящего ступенькой выше. Он выглядит очень молодым — без куртки и с закатанными рукавами, со взмокшими гладкими волосами, прилипшими к острым скулам. Уиллу внезапно приходит в голову, что он выглядит невероятно уязвимым и невообразимо красивым, и земля, кажется, на несколько мгновений перестает вращаться. — Вы подходите друг другу, — продолжает Ганнибал, бросая взгляд на Уинстона, свернувшегося у Уилла на руках. — Он будет счастлив здесь с тобой — и ты с ним. Он делает шаг вперед, осторожно гладит Уинстона по голове и поднимает глаза, чтобы улыбнуться Уиллу, прежде чем отступить, повернуться и пойти обратно по дороге. Уже через несколько секунд его поглощают дождь и тени — не остается даже эха шагов. Уилл долго смотрит ему вслед.