The Lamb and His Monster : [ агнец и его чудовище ]

Дверь аудитории захлопывается за ним с громким скрипом древних, ржавых петель, и Уилл вздрагивает от этого звука. Он запыхался — пробежал почти полмили от галереи до самого кампуса, чтобы успеть вовремя, — и теперь рубашка липнет к спине от пота. К счастью, профессор не комментирует его опоздание, лишь приподнимает бровь, продолжая говорить, и никто из однокурсников не смотрит на него, когда он тихо проскальзывает внутрь и занимает место у задней стены, в самом конце аудитории. Бросив взгляд на доску, где профессор торопливо выводит мелом какие-то указания, Уилл тянется к сумке за книгами, вытаскивает одну — и замирает, в замешательстве хмурясь, разглядывая ее. Это анатомический атлас, незнакомый ему. Толстый и тяжелый, в богатом бордовом кожаном переплете, с латинским названием, тисненым золотой филигранью. Он листает страницы, сбитый с толку: он никогда не видел эту книгу раньше, и уж тем более не клал к себе в сумку. Хмурясь, он подхватывает сумку с пола у стула и начинает перерывать содержимое: пальцы натыкаются на карандаши, скальпели, сборники стихов — и все это не его. Постепенно, с нарастающим осознанием и ужасом, он понимает, что все эти вещи ему не принадлежат, вытаскивает руку и наконец внимательно рассматривает саму сумку. Она не его. Как и ее содержимое; и последний раз, когда он помнит, что собственная сумка была с ним, это когда он взял ее в галерею. Что значит… — Хочу видеть все ваши законченные эссе к следующему занятию, — громко произносит профессор Кроуфорд, и его низкий голос громко и четко разносится по просторной лекционной аудитории, пока часы за дверью отбивают час, возвещая конец лекции. — Двадцать шесть папок на моем столе, без исключений — да, это касается и тебя, Зеллер, — и за опоздавшие работы автоматически снижается оценка. По залу прокатывается волна недовольных перешептываний, скрипят стулья, захлопываются книги — все начинают собираться. Некоторые студенты выбегают за дверь, чтобы успеть на следующую лекцию, а те, у кого есть свободный часок, не спешат и поворачиваются, чтобы поболтать с друзьями. Уилл со вздохом убирает анатомический атлас обратно в сумку, закрывает кожаный клапан и слышит, как застежка с мягким «щелк» встает на место. — Уилл, — окликает его Кроуфорд, когда тот пытается понуро ускользнуть из лекционной, — задержись, пожалуйста, я хочу с тобой поговорить. Уилл с опаской подходит к кафедре в передней части класса, сжимая лямку незнакомо-тяжелой сумки, перекинутой через плечо, пока аудитория постепенно пустеет. Профессор Кроуфорд перебирает разбросанные по столу бумаги, сгребая их в беспорядочную стопку, прежде чем небрежно забросить в портфель. За последним студентом захлопывается дверь, оставляя в зале только их двоих. Уилл нервно теребит застежку на ремне сумки. — Профессор, если это из-за того, что я опоздал сегодня, то я… — Да не в опоздании дело, — он пренебрежительно отмахивается. — Меня не волнует, когда вы решаете заявиться ко мне на занятие. Нет, я хотел спросить о фотографиях, которые ты утром умыкнул у меня со стола. Я бы хотел забрать их, если уж будешь так любезен их вернуть. Уилл чувствует, как к лицу приливает жар. — Я… что? — Уилл, — Кроуфорд испускает страдальческий вздох. — Я знаю, что они у тебя, и знаю, откуда ты бежал на пару и что там делал, и что поэтому ты и опоздал. Он невозмутимо приподнимает бровь при виде ошеломленного выражения лица Уилла и скрещивает руки на груди. — Меня не просто так приглашают консультировать правоохранительные органы, Уилл, и я не зря преподаю криминальную психологию. Чтобы обвести меня вокруг пальца, нужно усилий побольше, чем у мальчонки вроде тебя — даже если ты считаешь себя таким скрытным. Джек Кроуфорд никогда не был любителем церемониться; Уилл всегда знал его прямолинейным, честным — порой даже до грубости. Впрочем, он по-своему добр, и, хотя его методы преподавания лучше всего охарактеризовать как «неортодоксальные», он всегда предельно ясно давал понять: все, что он делает, он делает ради блага своих студентов и никогда не ради собственного. Он, наверное, самый любимый преподаватель Уилла за все время. Он протягивает руку в ожидании, и Уилл со вздохом вытаскивает из кармана смятую и влажную от пота газету, из которой достает спрятанные фотографии. Он передает их, угрюмо шаркая подошвой о шероховатый каменный пол аудитории. — Я думал, вы не заметили, — бубнит он, и Кроуфорд ухмыляется ему, убирая фотографии в карман. — Я знаю, — говорит он. — Я позволил тебе их взять. На самом деле, я хотел, чтобы ты их взял. Уилл ошарашенно моргает: — Хотели? Зачем? — Потому что я знаю, что у тебя такое воображение, какого я не встречал ни у кого другого, — говорит Кроуфорд. — Ты можешь проникнуть в разум любого убийцы, даже такого, как Il Mostro di Firenze. Ты можешь… воссоздавать ход их мыслей, применять к ним эмпатию, понимать их. И я очень хочу понять Иль Мостро. — Вы хотите его поймать. — Да, — Кроуфорд наклоняется вперед. — И я хочу, чтобы ты помог мне. Уилл вытаращивается на него: — Вы шутите, профессор? — Нет, Уилл, не шучу, — он пристально смотрит на Уилла, и его взгляд непоколебим. — Я верю, что с твоей помощью мы сможем поймать этого убийцу. Или хотя бы приблизиться настолько, чтобы предугадать его. В его убийствах есть закономерность — она должна быть. Мы просто еще ее не нашли. — Значит… — Уилл говорит, и ему кажется, что он звучит слишком неуверенно. — Вы хотите, чтобы я… — Я хочу одолжить твое воображение, Уилл. — В его глазах мелькает почти голодный блеск, и от этого Уиллу становится откровенно не по себе. — И я хочу, чтобы ты проник в голову Монстра. — Проникать в разум убийцы — это процесс не односторонний, — говорит Уилл. — Я всегда, всегда приношу что-то обратно с собой, когда ухожу во тьму, и если я впущу Иль Мостро себе в голову, если подберусь слишком близко… — Я не позволю тебе подобраться слишком близко, — говорит профессор Кроуфорд, и хотя эти слова звучат как обещание, обещанием они все-таки вовсе не ощущаются. — И я не собираюсь подвергать твою жизнь риску: ты все еще студент, и у тебя нет подготовки для работы в поле. Я просто хочу, чтобы ты помог консультировать на местах преступлений. Ты будешь спасать жизни, Уилл. Уилл вспоминает молодого человека, с которым встретился под «Примаверой», его мягкий голос, произносящий: «боюсь, зрение столь острое чаще оборачивается проклятием, нежели благословением». Интересно, сидит ли он там до сих пор, рисуя Хлориду и Зефирa с этой сосредоточенной, беспощадной внимательностью. — Я… — Уилл сглатывает, чувствуя, как внезапно пересохло в горле. — Я подумаю об этом, профессор. — Хорошо, — Кроуфорд отступает, закидывает портфель на плечо и направляется к дверям. — И зови меня просто Джек, раз уж нам теперь предстоит работать вместе вне университета. Хорошего дня, Уилл. И так же внезапно он исчезает; дверь с грохотом закрывается за ним, оставляя Уилла одного в аудитории, все еще стоящим у стола и сжимающим чужую сумку. Он смотрит на место, где только что стоял профессор Кроуфорд — Джек — и ясно ощущает: пусть у него и попросили помощи, но, когда дело дойдет до того, чтобы впустить Иль Мостро себе в голову, настоящего выбора ему не дадут никогда. ⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀

⋆✴︎˚｡⋆˚ 𝜗𝜚˚⋆｡☆˖⁺｡˚⋆˙

⠀⠀⠀⠀⠀⠀

⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀ Как и каждый божий день на протяжении последних трех лет, Уилл идет домой один. Путь долгий и извилистый, но он его любит — любит закутки, лабиринты улочек и мощеные булыжником проходы, по которым шагает. Каждый раз ему удается найти что-то новенькое: кусочек граффити, резную фигурку ангела в нише на стене переулка, какой-нибудь булыжник, цветом отличающийся от остальных. Он влюбился во Флоренцию почти мгновенно — влюбился глубоко и страстно — чего сам не ожидал. В воздухе города ощущается тихое присутствие истории, будто пропитавшее саму его бытность, висящее в воздухе и наполняющее легкие, когда делаешь вдох. Пьянящее хитросплетение прошлого и настоящего, к которому его неудержимо тянуло. Дом — крошечная квартирка в нескольких милях от университета, на тесной боковой улочке прямо рядом с Виа деи Кальцайоли. Главная дорога всегда переполнена и никогда не бывает тихой, и ему каждый день приходится пробиваться сквозь толпы туристов, но стоит только сделать резкий поворот на свою узкую улочку, и сразу кажется, будто ступаешь в какой-то совершенно иной мир. И в этом мире царит тишина и спокойствие, как на зеркальной глади озера, не тронутой дразнящими пальцами ветра. Царит застывшее ожиданием безмолвие, словно само пространство затаило дыхание в предвкушении чего-то. Улочка такая узкая, что, если встать посередине и раскинуть руки, кончики пальцев коснутся кирпичных стен домов по обе стороны, и даже так жители ухитрились припарковать вдоль отсутствующих бордюров свои вишнево-красные и бананово-желтые Веспы. Достав из кармана ключи, он подходит к своему дому — приземистому кубу ярдах в ста от выхода на улицу. Вставив ключ в проржавевший замок, он с силой поворачивает его, и дверь с щелчком открывается; приходится подтолкнуть ее пяткой, чтобы захлопнуть поплотнее и убедиться, что она не застряла. Дверь на первом этаже распахивается, когда он направляется к лестнице, и между косяков просовывается знакомая серебристо-седая голова — морщинистое лицо расплывается в широкой улыбке при виде Уилла, и улыбка преображает все его лицо, словно делая на десятилетия моложе его восьмидесяти. — Гульельмо, — радостно говорит он, шире открывая дверь и выходя в прихожую с протянутой рукой. — Я тебя ждал. Сегодня ты поздно. — После занятий нужно было кое-куда заскочить, — говорит Уилл, подходя, чтобы пожать его обветренную руку. За три года во Флоренции он уже стал более-менее свободно говорить по-итальянски, хоть иногда и спотыкается на кое-каких словах. — В Уффици. — Ты бываешь там так часто, что, наверное, уже выучил все картины и статуи наизусть, — он прицокивает языком. — Зачем ты пошел на этот раз? — Я забыл там сумку, — говорит Уилл. — Случайно взял чужую — одного человека, которого встретил там. — Он поднимает сумку того молодого человека. — Его там уже не было, как и моей сумки. Видимо, он ее забрал. — Ты бы и собственную голову где-нибудь забыл, не болтайся она у тебя на тощих плечах, Гульельмо. — Знаю, — с виноватой улыбкой отвечает Уилл, отступая к лестнице. — После ужина спущусь починить тебе бойлер, Эмилиано, так что оставь дверь открытой. — Я всегда оставляю, — говорит Эмилиано, снова улыбаясь так широко, что становятся видны зубы, и Уилл в последний раз машет ему рукой, прежде чем начать долгий, шаткий подъем на второй этаж. Добравшись до квартиры, он с облегчением бросает сумку у двери и проводит ладонями по лицу. Это крохотное помещение, где все находится в двух шагах от входной двери: тесное и вмещающее его самого — не говоря уже о ванной — но он успел к нему привыкнуть и даже привязался. Семья у него никогда не была богатой. Даже в Луизиане дом отца был скромным — переделанный из рыбацкой хижины, наполовину стоящей над ручьем. В детстве он казался Уиллу замком: прекрасным, огромным, самым безопасным местом на свете. Он любил жизнь там, ту простую жизнь, которую делил с отцом. Жизнь, где заштопанные джинсы и поп-тартсы на ужин были нормой, где они ходили пешком или ездили на автобусе, а раз в месяц выбирались в комиссионку в центре города. Для него это было естественно; каждая новая заплатка на джинсах делала их будто новыми, и он считал себя самым счастливым ребенком на свете, раз ему позволяли есть десерт на ужин. Пешие прогулки означали, что можно держать отца за руку и прыгать в лужи у края тротуара, а поездки в центр всегда казались приключением. Он обожал теряться среди бесконечных рядов одежды в комиссионном магазине, воображая себя Тесеем, пробирающимся по Лабиринту, чтобы победить Минотавра сломанной вешалкой. В детстве он не понимал, что они бедны. Со временем это стало очевидно, но бедность никогда его не тяготила. Только после смерти отца, в последний год школы Уилл понял, как все станет сложно. Осознав, что дома его больше ничто не держит, первое, что он решил сделать после выпуска, — это уехать из страны. Денег, которые ему удалось наскрести — немного с банковского счета, несколько сотен из отцовского завещания и жалкие тысячи, вырученные с продажи дома и почти всех вещей — едва хватило на билет и дорогу до Италии. Университет, впечатленный его работами, выделил ему щедрую стипендию, но даже этого было недостаточно. Он кое-как перебивался первый год после приезда сюда. Работал официантом и уборщиком, паковал продукты и мыл посуду. Тянул длинные смены за гроши, порой совмещая по две-три подработки одновременно, и это вдобавок к занятиям и учебе. Он находил самые разные места для ночлега: чужие диваны, публичные библиотеки, скамейки в парках. А потом встретил Эмилиано. Уилл стягивает ботинки и падает на кровать, слыша, как пружины жалобно скрипят и прогибаются под его весом, а матрац опасно проваливается. Он перекатывается на спину и задумчиво смотрит на потрескавшийся потолок. Жаль, что сейчас у него нет книг под рукой. Он сам малость удивился тому приступу разочарования, захлестнувшему его, когда он вернулся в зал с «Примаверой» и обнаружил его пустым: скамья перед картиной оказалась дразняще пустующей и лишенной стройной фигуры в синем костюме, сидящей на ее краю. И разочарование ведь было не потому, что он не нашел сумку — нет, потому что не нашел того, кто ее унес. Он говорит себе, что это глупо, что это просто признак того, как отчаянно он одинок. Он живет во Флоренции уже три года, но единственный человек, которого он по-настоящему может назвать другом, — это Эмилиано. Только потому, что он встретил кого-то, чье мышление самую малость сошлось с его собственным, и перекинулся с ним парой слов, еще не значит, что он имеет право унывать, не увидев этого человека снова. Скатившись с кровати, он хватает книгу с верхушки стопки на столе и карандаш, раздвигает плечом занавески и садится на балкон. Это одно из его любимых занятий — просто сидеть, скрестив ноги, с книгой на коленях и смотреть, как садится солнце, как оно тонет за шпилями и покатыми черепичными крышами Флоренции, исчезая в полихромном взрыве розового, лазурного и кроваво-оранжевого. В половине восьмого он спускается вниз на ужин к Эмилиано с ящиком с инструментами под мышкой. У них сложился уютный порядок: Уилл возится с любыми сломавшимися приборами Эмилиано — а ломаются они часто — а Эмилиано соображает им ужин и иногда учит его готовить. Он уже освоил несколько рецептов пасты от Эмилиано, а также рецепт риболлиты, которую готовит гораздо чаще, чем готов признать. Каждый раз, спускаясь вниз на ужин, Уилл предлагает заплатить за аренду, и каждый раз Эмилиано отказывается. — Скажи мне, ты платил отцу, когда жил с ним в Америке? — спрашивал он, и Уилл качал головой, и на этом разговор заканчивался. — Сегодня равиоли, — кричит Эмилиано с кухни, пока Уилл ставит ящик с инструментами и присаживается на корточки перед его древним бойлером. — С козьим сыром и свининой. — Звучит и пахнет восхитительно, — рассеянно отзывается он, нащупывая отвертку и гаечный ключ. Он быстро управляется с бойлером, и, как только тот перестает издавать зловещий и смутно угрожающий гул при включении, встает, вытирая пот со лба. — Готово, — говорит он, заходя на кухню. — Теперь он должен работать нормально. — Храни тебя бог, — говорит Эмилиано, помешивая содержимое сковороды лопаткой. — Ты хороший мальчик, Гульельмо. Однажды другие тоже это увидят, и ты станешь успешным и достаточно богатым, чтобы съехать из этой дыры. Уилл смеется, хватает ложку и направляется помочь ему. — Даже если бы у меня было достаточно денег, чтобы купить весь город, я бы не переехал из этой «дыры», — говорит он. — Мне здесь нравится. — Ты заслуживаешь прекрасных вещей, Гульельмо, — бубнит Эмилиано, склонив голову над плитой. — Шелков и украшений. Я знаю, в прошлой жизни ты был прекрасным принцем, бродившим по своему дворцу из стекла и золота. — Значит, я был плохим принцем, если в этой жизни оказался здесь, — говорит Уилл, протягивая руку к сковороде, чтобы попробовать соус. Эмилиано отбивает его руку. — Низвергнут в нищету, наказан за дурные поступки. — Твое время придет, — настаивает Эмилиано, поворачиваясь к нему. — Ты предназначен для чего-то великого, Гульельмо, я это знаю. — Если это правда, я буду здесь каждый день, пока это не случится, — учиться у тебя готовить и чинить твои дряхлые штуковины, — говорит Уилл. — Доволен? Эмилиано улыбается: — Пока да. А теперь пойдем, дай я покажу тебе, как начинять пасту. Через час и с полным животом восхитительных равиоли Эмилиано, Уилл собирает свои вещи и желает ему спокойной ночи, направляясь обратно к лестнице, ведущей в его квартирку. Порыв ветра врывается в окно у двери, легкомысленно взъерошивая его кудри пальцами. В воздухе пахнет ночью, сигаретным дымом и свежим хлебом, и, поддавшись внезапному порыву, Уилл ставит ящик с инструментами у ступеней и открывает дверь, выходя в прохладный ночной воздух. Он покидает здание и идет по улице, опустив голову и засунув руки в карманы, чтобы хоть как-то согреться. Виа деи Кальцайоли полна людей, как всегда, но он с привычной легкостью пробирается сквозь толпу, сворачивая в переулок. Где-то вдалеке часы бьют девять, и эхо их звона еще долго висит в воздухе. Месяцы скитаний по улицам, словно призрак, породнили его с этим городом — познакомили с каждым переулком и каждым уголком, с каждой жилкой, ведущей к бьющемуся сердцу города. Он мог бы пройти по замысловатой паутине улиц Флоренции с закрытыми глазами. Он оказывается возле Сант-Амброджо, бродя по его прелестным мощеным булыжником улочкам, где закрывающиеся рынки наполняют воздух приторным запахом перезрелых фруктов и кофе. Работает немного магазинов — разве что несколько кафе тут и там да крошечная книжная лавка, чьи квадратные окна проливают на мостовую теплый золотой свет. Подойдя ближе, он кончиками пальцев толкает дверь с легким звонком колокольчика, с облегчением выдыхая и чувствуя, как тепло внутри окутывает его, словно объятие. Внутри лавка оказывается больше, чем кажется снаружи: она тянется далеко вглубь, и каждая пядь стен занята полками, каждая из которых, в свою очередь, доверху заполнена книгами. Он проходит глубже, наугад вытаскивая книги, просматривая их и ставя обратно на место. Он находит все — от сказок до научной фантастики и литературоведения, книги на итальянском, французском и немецком, английском, испанском и голландском. Некоторые языки он даже не узнает, их запутанные буквы расползаются на страницах резкими черными чернилами. Он щурится, пытаясь прочитать название особенно толстого тома на испанском, как вдруг раздается голос: — Ingenioso Hidalgo Don Quijote de la Mancha. Это особенно прекрасный роман, если преодолеть его внушительную длину. Уилл вздрагивает, роняя книгу с громким, оглушительным стуком, от которого взвевается облачко пыли. Он поднимает глаза, чувствуя, как колотится сердце, и, всматриваясь в просвет между полками с соседнего ряда, видит того самого молодого человека из галереи Уффици, поднимая от удивления брови, когда замечает его. — Боже, — выдыхает Уилл, поднимая руку, чтобы откинуть волосы с лица. — Вы меня напугали. — Прошу прощения; в мои намерения это не входило, — говорит молодой человек. Он исчезает и появляется снова мгновение спустя, заходя за угол стеллажа, где стоит Уилл. Он улыбается, и в его глазах играет довольный блеск. — Какая неожиданная встреча, — говорит он, вежливо протягивая руку. — Два случайных столкновения подряд. — Да, удачное совпадение, — соглашается Уилл, протягивая руку для рукопожатия. Его хватка твердая, но не слишком, а ладонь гладкая и мягкая в руке Уилла. Уилл быстро отпускает ее, чувствуя, как по щекам разливается тепло, не имеющее ничего общего с лампами над головой. — Что привело вас в Сант-Амброджо? — спрашивает Уилл, наклоняясь, чтобы поднять упавшую книгу. Он стряхивает пыль с обложки и встает, а молодой человек только пожимает плечами. — Я был поблизости, — вот все, что он говорит уклончиво. — Мне нравится бродить по городу ночью в одиночестве. Это куда лучше помогает очистить голову, чем что-либо другое. — Что ж, значит, нас таких двое, — Уилл опускает голову, снова глядя на книгу и ковыряя уголок потрепанной кожи на углу. — Этот город просто создан, чтобы лицезреть его, а не просто смотреть. — Да, это так, — мягко соглашается молодой человек, смотря вниз на тот дюйм, что разделяет их по росту. Как-то он кажется гораздо выше Уилла, возвышаясь над ним в тесном пространстве между стеллажами. — И ваши глаза, я полагаю, лицезрели каждый его дюйм, верно? — Я Уилл, — нервно выпаливает Уилл, прежде чем успевает сказать что-то гораздо более глупое, протягивая руку. — Уилл Грэм. Я только что понял, что мы не представились. — Нет, не представились. — В уголках его глаз появляются морщинки, когда он смотрит на протянутую руку Уилла. Мгновение спустя он берет ее, только на этот раз не отпускает. — Ганнибал Лектер. — Ганнибал, — говорит Уилл, не успев остановиться, просто чтобы почувствовать, как имя ощущается на языке. И ощущается хорошо, отдаленно думает он, как бы усевшись прямо между зубов. Как будто всегда крутилось у него на губах. — Уилл, — отвечает ему Ганнибал, и Уиллу кажется, что он буквально чувствует, как бешено стучит его пульс под кожей, на запястье и шее. Их руки все еще сцеплены в неподвижном рукопожатии, и ладонь Ганнибала почти полностью охватывает его собственную. Все его тело сверхсосредоточено на этом прикосновении, не замечая ничего другого вокруг. — Мы уже пожали руки, — замечает Ганнибал, наконец отпуская его ладонь, и Уилл старается не чувствовать себя слишком одиноко. Боже, ему правда нужно чаще выходить из дома. — Мой отец, — говорит Уилл, и в горле у него першит. Он сглатывает и пытается снова: — Отец всегда говорил, что вместе с именем нужно протягивать руку. Прости, это старая привычка. Он буквально вбил ее мне в голову. — Не нужно извиняться, — говорит Ганнибал. — Твой отец, должно быть, человек вежливый не меньше, чем мудрый. — Да, — говорит Уилл, глядя на свои ботинки. — Да, таким он и был. — Ах, — тихо произносит Ганнибал голосом, полным сопереживания и сочувствия. — Мне жаль, Уилл. — Все… все случилось давно. — он прочищает горло. — Но спасибо. — Вся та невыраженная любовь, что мы испытываем к кому-то, носит плащ грусти, маскируется и приходит к нам под видом эмоции, которую мы обычно называем скорбью, — говорит Ганнибал. — Это утомительный гость, но мы должны быть благодарны, когда он приходит. Он показывает, что даже после всего прошедшего времени эта любовь по-прежнему жива. Уилл пораженно моргает. Кого же потерял Ганнибал, чтобы самостоятельно смириться с этим чувством? — Я… никогда так не думал, — наконец говорит он. — Существует много способов воспринимать скорбь, ни один из которых не является правильным или неправильным. Мы все переживаем горе по-своему, — говорит Ганнибал. — Твое, похоже, привело тебя сюда, во Флоренцию. Уилл тихо смеется: — Я настолько очевиден, да? — Боюсь, что да. — В уголках глаз у него снова появляются морщинки. — Но это не обязательно плохо. — А ты зачем приехал сюда? — спрашивает Уилл. — Есть особая причина или… — Я приехал изучать медицину, — говорит Ганнибал. — Хотя моя конечная цель — однажды получить возможность учиться там, откуда приехал ты: в Соединенных Штатах. — Да ну? — Уилл поднимает брови. — Где именно? — В Университете Джонса Хопкинса, — говорит Ганнибал с легкой улыбкой. — Я знаю, это амбициозная цель. — Для тебя не очень-то и сложная, я думаю, — сам удивляясь, говорит Уилл, и улыбка Ганнибала становится шире. — Это очень любезно с твоей стороны, Уилл, — после паузы говорит он. — А что изучаешь ты? — Криминальную психологию, — отвечает Уилл, и Ганнибал кивает, словно только что подтвердил какое-то давнее подозрение. — Я так и думал. — Правда? — Твой интерес к Иль Мостро навел на мысль, что тебя интересуют умы монстров, — говорит Ганнибал, и Уилл ухмыляется. — Да, я удивлен, что ты не убежал от меня со всех ног после нашего первого разговора в галерее. — Напротив, — говорит Ганнибал, и в его взгляде читается такая интенсивность, что Уилл с трудом выдерживает зрительный контакт. Вместо этого он предпочитает сосредоточиться на отдельной прядке каштановых волос, живописно ниспадающей ему на лоб. — После нашего первого разговора в галерее я испытал лишь жгучее желание узнать тебя и быть узнанным тобой. Жар расползается по его шее, распространяясь вниз и дальше, пока не начинает казаться, что все его тело покраснело. — О, — вот все, что Уиллу удается выдавить. А затем — уже тише — он добавляет: — Я был бы не против. И тогда Ганнибал улыбается — по-настоящему улыбается — и единственное, о чем думает Уилл, когда видит эту улыбку, так это о том, какая она зубастая и дикая — как победа хищника, загнавшего добычу после долгой, изматывающей охоты. — Спасибо, Уилл, — говорит он, и Уилл внезапно чувствует, будто заключил сделку с Дьяволом, отдав душу тому, кому отдавать ее было нельзя. Чувство исчезает так же быстро, как и появилось, и он ставит книгу на полку, прежде чем снова повернуться к Ганнибалу. — Я почти забыл, — говорит он. — Кажется, у тебя моя сумка. Я случайно взял твою, когда выходил из галереи, и понял это только на занятии. — Ах да, — говорит Ганнибал, наклоняясь, и только тогда Уилл понимает, что Ганнибал носил его сумку все это время. Странно, что он не заметил этого раньше, думает он. Ганнибал возвращает ее ему, и он берет ее с облегченным вздохом. — Спасибо. Твоя сумка у меня дома, и если ты завтра снова пойдешь в галерею… — Если ты живешь не слишком далеко, я мог бы подвезти нас, — говорит Ганнибал. — Я припарковался прямо снаружи, у меня есть запасной шлем. Шлем? — оцепенело думает Уилл. — О. Ну, полагаю, это было бы… — Конечно, если тебе неудобно, — говорит Ганнибал, — я полностью пойму, и мы можем договориться встретиться в другой раз… — Нет, — говорит Уилл, удивляя самого себя не меньше, чем Ганнибала, если не больше. — Нет, все в порядке, можем поехать сейчас. Ты сказал, что припарковался снаружи? — Да, — говорит Ганнибал, отступая в сторону и размашисто вытягивая руку. — Сюда. ⠀ ⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀⠀⠀

⋆✴︎˚｡⋆˚ 𝜗𝜚˚⋆｡☆˖⁺｡˚⋆˙

⠀⠀⠀⠀⠀⠀

⠀⠀⠀⠀⠀⠀ ⠀⠀ — Знаешь, — говорит Уилл, — я бы никогда не принял тебя за парня, который разъезжает на мотоцикле. Ганнибал скромно пожимает плечами. — У всех нас должны быть свои секреты, — говорит он, протягивая Уиллу шлем и натягивая свой. — Было бы несправедливо раскрыть все карты сразу. — О, так у тебя еще припрятаны карты, которые ты собираешься выложить передо мной в стратегически выбранные моменты? — он садится на мотоцикл позади Ганнибала и оказывается так близко, что чувствует, как Ганнибал смеется — звук отзывается в его ребрах. — Естественно, — говорит он, заводя двигатель с оглушительным ревом. — Я человек со множеством секретов, Уилл. — А я человек с огромным терпением, — говорит Уилл, и у него внезапно пересыхает во рту. — Знаешь, отец всегда говорил мне не садиться на мотоциклы с незнакомцами. — А я соответствую требованиям, чтобы квалифицироваться как незнакомец? — спрашивает Ганнибал, оглядываясь через плечо, и, побуждаемый внезапным, необъяснимым импульсом, Уилл наклоняется вперед и обхватывает руками его талию, держась за него. — Это ты мне скажи, — говорит он. Ганнибал в ответ трогается с обочины, лавируя между немногочисленными прохожими на улицах и набирая скорость, когда выезжает на главную дорогу. Город проносится мимо размытой темнотой и неоновыми огнями, полосами цвета, тянущимися по воздуху, словно кометы. Холодный ветер треплет волосы и одежду, заставляет глаза слезиться, но Уилл не жмурится, желая видеть все. Он прижимается к талии Ганнибала теснее, и тепло его кожи, которое Уилл чувствует даже сквозь куртку, отгоняет холод. Ему удается подсказывать ему направление на нужную улицу всякий раз, когда они останавливаются на перекрестке; светофоры мигают с красного на желтый и озаряют лицо Ганнибала ореолом золотого сияния. Проходит слишком мало времени, прежде чем они поворачивают на маленькую улочку Уилла, и Ганнибал искусно лавирует в жалком пространстве между мотороллерами Веспа, велосипедами и почтовыми ящиками, делающими и без того маленькое пространство еще меньше. Когда он наконец останавливается перед домом Уилла, они оба основательно взъерошены ветром, и Уилл с немалым сожалением отпускает Ганнибала, слезая с мотоцикла. — Я сейчас поднимусь и принесу твою сумку, — говорит он, слегка запыхавшись, снимая шлем и возвращая его Ганнибалу. — Можешь зайти, если хочешь, чтобы не мерзнуть, но я всего на минутку. — Спасибо, — вот и все, что учтиво говорит Ганнибал, вставая и с легкостью перекидывая длинную ногу через мотоцикл, когда ставит его на парковку. Он следует за Уиллом внутрь, хотя настаивает на том, чтобы остаться в прихожей, пока Уилл поднимается наверх. Когда он снова бежит вниз, теперь уже как следует запыхавшись и сжимая сумку Ганнибала, Ганнибал и Эмилиано, который явно из любопытства высунул голову из своей двери, услышав мотоцикл, дружелюбно болтают по-итальянски, словно знают друг друга всю жизнь, а не три минуты. Уилл хмурится, преодолевает оставшиеся ступени по четыре за раз и скользит, останавливаясь рядом с ними. — Вот, — говорит он, протягивая сумку Ганнибалу, который берет ее с улыбкой. — Спасибо, Уилл. — Разве не пора тебе спать? — язвительно спрашивает Уилл Эмилиано и получает в ответ лишь бесхитростную улыбку. — Что, не пора? Он строит Эмилиано гримасу, провожая Ганнибала за дверь. — Пошли, — бубнит он. Ганнибал оборачивается как раз в тот момент, когда Уилл начинает закрывать дверь. — Было очень приятно познакомиться, сэр, — говорит он через плечо, и последнее, что видит Уилл перед тем, как дверь закрывается, это восхищенную ухмылку Эмилиано. — Он чудесный, — говорит Ганнибал, когда они добираются до мотоцикла. Уилл вздыхает: — Да, еще какой. — Друг? Уилл кивает: — Наверное, мой единственный друг. — Что ж, — серьезно говорит Ганнибал, глядя на него, — возможно, не единственный. Это вырывает у Уилла смех. — Да, — говорит он. — Да, не единственный. — Я рад это слышать, — говорит Ганнибал, и его лицо смягчается. — А теперь я покину тебя, Уилл. Уже поздно, и ты, должно быть, устал. — Хорошо, — говорит Уилл, отступая, пока Ганнибал перекидывает ногу через мотоцикл и садится. Его взгляд прилипает к сильным изгибам бедер Ганнибала, к скрытой мощи в его мышцах, обманчиво таящей силу. — Спасибо, что подвез меня домой, — говорит он, пока Ганнибал надевает шлем. — Тебе не обязательно было. — Обязательно, — просто говорит Ганнибал с легкой улыбкой. — И спасибо тебе за неожиданно восхитительный день. Уилл чувствует, как на губах расцветает улыбка. — Я случайно взял твою сумку, забыл назвать свое имя и заставил тебя везти меня домой в полночь, — говорит он. — Я бы вряд ли назвал это восхитительным. — Удовольствие от твоего общества само по себе услада, — говорит он, и Уилл рад холоду, скрывающему жгучий жар, пылающий у него на щеках. — Если это не слишком нагло с моей стороны, — продолжает Ганнибал, — могу ли я попросить об этом же удовольствии завтра за обедом? Я знаю одно восхитительное место у Арно. — Я… это… да, — наконец выдавливает Уилл. — Спасибо, Ганнибал. Тот лишь улыбается и мгновение спустя уезжает; мотоцикл исчезает вверх по дороге и заворачивает за угол на главную улицу за считанные секунды. Уилл смотрит ему вслед лишь мгновение, прежде чем повернуться и пройти обратно внутрь, заперев за собой дверь. — Он добрый, — раздается голос Эмилиано, и через секунду он появляется в своем дверном проеме, все еще улыбаясь. — Высокий. А еще красивый, да? — Как смешно, — говорит Уилл, нагибаясь, чтобы поднять ящик с инструментами. — Ты меня не обманешь, Эмилиано. — Как и ты себя, — говорит Эмилиано. — Так вы идете завтра на обед? — Любопытный какой, — кричит Уилл через плечо, и смех Эмилиано провожает его наверх. — Надень что-нибудь красивое! — кричит Эмилиано ему вдогонку, и только закрыв за собой дверь, Уилл понимает, что улыбается.