Семь историй из жизни Луны Лавгуд

Луна Лавгуд всегда шла своей дорогой, но не в тот раз, когда позволила маме идти своей. Не помешала. Не предупредила. Не уберегла. И мамы не стало. Со дня трагической гибели Пандоры Лавгуд прошло три дня — столько потребовалось Ксенофилиусу Лавгуду, чтобы подготовить жену к проводам и собрать тех, кто знал её при жизни и захотел проводить в последний путь. Но для Луны время будто остановилось. Боль не притупилась ни на йоту, не стала тише, только глубже. И Луна видела — у папы так же, но больше не чувствовала его, он наглухо закрылся от неё в своём горе. Они словно жили теперь в разных мирах, разделённые общей потерей, Луна не знала, как достучаться до него. Ей никто не объяснил, как теперь вести себя с ним, что говорить, куда девать это страшное чувство потери. Раньше всё объясняла мама. Она всегда знала ответы — даже на те вопросы, которые не задавали вслух. Теперь ответов не знал никто. Луна сидела на камне у могилы, глядя, как над землёй стелется лёгкий туман. Люди расходились, говорили тихо, будто боялись потревожить воздух. Её отец стоял чуть поодаль, опустив голову, и что-то шептал, обращаясь к жене — или же к самому себе. Луна всё ещё винила себя. Ведь тогда, в день, когда всё случилось, она чувствовала — что-то не так. Чувствовала, но не поняла. Не успела осознать, не успела предупредить. А потом осталась одна. Пандора Лавгуд открыла свой собственный ящик Пандоры — и поплатилась за это жизнью. Теперь Луна видела последствия. Видела — буквально. Когда похоронная повозка двинулась вглубь кладбища к месту захоронения, Луна впервые обратила внимание на существ, которых не замечала раньше. Чёрные, как ночь, крылатые создания тянули повозку мягким, уверенным шагом, совершенно беззвучно. Их кожа поблёскивала, как мокрый шёлк, а белые беззрачковые глаза казались окнами в иной мир. — Фестралы… — прошептала Луна, даже не пытаясь вспомнить, откуда ей известно про них. Одно из существ повернуло голову в её сторону, словно услышав. Оно почему-то не тянуло повозку — просто шло рядом с запряжёнными собратьями. Луна остановилась, но этого никто не заметил. Никто, кроме удивительного существа. Оно подошло ближе и замерло перед ней — огромное, тихое, тёплое, несмотря на свой мрачный облик. Луна без тени страха водила рукой по его драконьей морде и длинной шее. Существо лишь скосило на неё блестящее, разумное око — так, будто проверяло: жива ли она, всё ли с ней в порядке. — Ты поосторожнее, — раздался сзади старческий, скрипучий голос. Существо недовольно фыркнуло и уставилось куда-то за спину Луны. Та тоже обернулась и посмотрела на сухонького старичка — кладбищенского сторожа — с лёгкой укоризной. — Не нашенский это, не кладбищенский, — словно оправдываясь, проговорил тот, неловко переминаясь под её взглядом. — Они тут как к себе домой шастают. Но давай, давай… не отставай от папки, ему ведь тоже сейчас тяжело, — он помедлил немного и с горьким сожалением добавил: — Хорошей женщиной была твоя мамка. Луна кивнула, развернулась и пошла вперёд, догоняя процессию. Фестрал без раздумий последовал за ней. — Нам пора. Голос отца вырвал Луну из воспоминаний. Она выпрямилась, тряхнула головой, прогоняя бледную дымку, всплывавшую перед глазами в минуты глубоких раздумий, и обвела взглядом окрестности. Фестрал никуда не ушёл — он стоял у оградки и словно бы ждал её. — Папа, — чуть помедлив, произнесла Луна. — Ты ведь рассказывал когда-то про фестралов? Лицо Ксенофилиуса исказилось странной гримасой, и Луна в очередной раз пожалела, что не умеет читать мысли. — Да, дорогая, — ответил он после короткой паузы, с видимым усилием взяв себя в руки. Потом тихо добавил: — Мне так жаль, что ты их видишь. — Ничего, — Луна улыбнулась, хотя и чувствовала, что улыбка вышла слабой, натянутой. — Они очень красивые. Ты не видишь их? Ксенофилиус отрицательно покачал головой. — Ничего, — вновь повторила Луна, спрыгивая с камня. — Ничего. Рука об руку они двинулись к выходу с кладбища. Фестрал уверенно засеменил следом. Прошла неделя со дня похорон. Ещё не поздняя осень как-то резко сменилась непривычно ранней в этом году зимой — и эта зима, как никогда прежде, пришлась кстати, подхватив настроение, царившее в доме Лавгудов. И только поселившийся у них во дворе фестрал немного отвлекал Луну от безрадостных мыслей, сопровождая её на прогулках. Ксенофилиус же не мог похвастаться даже таким другом. Он всё чаще запирался в своём кабинете и не выходил оттуда до поздней ночи — а, может быть, и вовсе там спал. Всю работу по дому взяла на себя девятилетняя Луна, но это нисколько не тяготило её: она давно уже освоила всевозможные бытовые чары под чутким руководством матери и теперь даже пользовалась её палочкой. Пандора Лавгуд позаботилась о том, чтобы дочь могла без опасений колдовать дома и на прилегающей территории. Луна устроила Черничке тёплое стойло в сарае у дома, хотя и понимала, что в этом нет никакой необходимости. Фестралы могли спать даже на снегу, да и кормить их не требовалось — они сами прекрасно добывали себе пропитание. Но Черничка никогда не отказывалась от угощений, особенно любила ягоды — ела их в любом виде. Луна не была уверена относительно пола своего нового друга, но ей почему-то хотелось думать, что Черничка — девочка. Конечно, можно было бы спросить у отца, ведь тот лучше разбирался в магических существах, но Луна всё ещё не знала, как с ним теперь разговаривать. Снег в те дни падал медленно — крупными, пушистыми хлопьями. Он ложился на чёрные крылья фестрала, но не таял, будто сам воздух вокруг Чернички был чуть холоднее, чем в остальном мире. Луна замечала, что их следы остаются на снегу дольше обычного, словно время не спешило затирать их. Она часто думала, что, может быть, мама просто ушла туда — в ту тишину, где ходят такие, как Черничка, и где всё неподвластно времени. Иногда Луна садилась прямо в снег, спиной к горячему фестральему боку, и начинала тихо рассказывать Черничке истории — о школе, куда пойдёт, когда подрастёт, о заклинаниях, которым училась у мамы, о странных вещах, которые видела минувшей ночью. Черничка слушала внимательно, время от времени качая головой или дёргая копытом, будто отвечая. И Луне казалось, что она понимает. Очень часто по вечерам Луна ловила себя на мысли, что ждёт — вот сейчас в окне лаборатории вспыхнет свет, и мама, как раньше, позовёт её. Но свет в лаборатории с того дня не зажигался, и Луна туда больше не заходила, предпочитая проводить вечера на улице или у себя в комнате. Изредка отец поднимался к ней, стоял у порога, но ничего не говорил. Он словно боялся спугнуть ту тишину, в которой Луна, казалось, слышала больше, чем он когда-либо сможет. Тогда Луна просто поворачивалась, улыбалась и тихо говорила: — Всё хорошо, папа. В некоторые особенно тёмные ночи, лёжа в постели, Луна слышала за окном цоканье копыт обычно совершенно беззвучной Чернички и понимала, что та не ушла. А значит, хотя бы этой ночью её никто не побеспокоит. Луна не знала, почему Черничка появилась в её жизни — чтобы оберегать или напоминать о смерти. Но однажды, глядя, как на рассвете Черничка исчезает в белой мгле, она вдруг подумала, что, возможно, это одно и то же.