Семь историй из жизни Луны Лавгуд

Чай пах не так, как раньше. Папа настаивал его на тех же листьях и добавлял ту же ложку того же мёда, но аромат упрямо оставался другим — слишком лёгким, будто выдохшимся. Луна молча смотрела, как пар поднимается от чашки и растворяется в воздухе. Казалось, вместе с ним исчезает всё, что напоминало о доме. Сегодня была годовщина смерти мамы. Этим вечером папа болтал даже больше обычного — рассказывал про новые находки, про странную птицу, пролетавшую над лугом, про то, что в некоторых странах в этот день зажигают свечи в память о близких. Он старался быть весёлым, и Луна видела, как он улыбается слишком часто, чуть шире, чем нужно. Она не хотела его смущать, поэтому делала вид, что всё нормально. Просто кивала и пила свой чай. Папа почти оправился. По крайне мере, Луне хотелось так думать. Он стал чаще звать её гулять, они вместе ходили к реке, ловили странных водомерок, которых он с уверенностью называл редким подвидом дирижабельных жуков. Луна старательно улыбалась на это и не спорила. Ей хотелось научиться радоваться вместе с ним даже таким простым мелочам, но она не понимала — действительно ли он чувствует то, что показывает. Для неё самой этот мир с уходом мамы безнадёжно изменился, словно кто-то накинул невидимое покрывало на всё и вся — и краски, и звуки, и даже отцовские слова иной раз становились настолько далекими, как будто доносились сквозь воду. Папа смеялся, когда рассказывал о своих статьях, о новых теориях, о несуществующих магических существах, которые «обязательно где-нибудь живут». Раньше мама слушала его, смеялась вместе с ним, а потом объясняла Луне, где шутка, а где правда. Теперь объяснять было некому. Иногда Луна пыталась поддержать разговор — спрашивала, не чувствовал ли он фестралов, регулярно захаживающих в гости к Черничке, не слышал ли чего странного по ночам, но папа лишь смущённо улыбался и отмахивался. — О, милая, это, наверное, просто ветер, — уверенно говорил он. — Или воображение. У тебя ведь оно богатое, правда? Луна категорически не понимала, почему он не верил, что Черничка вот уже год как живёт у них на территории, но при этом допускал существование по настоящему вымышленных существ. Нет, папа не отрицал существование фестралов, но не мог допустить и мысли, что один из них живёт с ними бок о бок. Луна не понимала. В такие моменты папа всегда говорил весело, даже нежно, но Луна всё равно чувствовала, что между ними — тишина. Не неловкая, не сердитая, а просто — глухая. Та, в которой слова больше ничего не меняют. Словно стена. По вечерам папа теперь почти всегда приносил чай в её комнату, как раньше мама. Иногда — с печеньем, иногда — просто так. Садился на край кровати и рассказывал, как прошёл его день. А Луна слушала и думала, что, наверное, он просто очень старается. Слишком сильно старается быть счастливым. Чтобы не утонуть. Она не винила его. Просто не понимала, как научиться снова смеяться искренне, если мир однажды разломался на части и теперь никак не может собраться вновь в правильном порядке. Не для неё. А для него? Луна не знала, он всё ещё закрывался от неё. Но чай был допит, печенье доедено, и папа ушёл, оставив её одну в темноте. Можно было бы снова включить свет, можно было бы открыть окно и позвать Черничку, можно было, в конце концов, одеться и вылезти в окно, но Луна лишь наколдовала неяркий Люмос и вытащила из прикроватной тумбочки обычную магловскую тетрадь в клеточку и карандаш. «Мама, — написала она, потом немного подумала и продолжила уже уверенней: — я стараюсь быть храброй. Я всё ещё вижу тех, кого другие не видят. Они не страшные. Просто грустные. И совсем не такие, каких придумывает папа». Луна послюнявила кончик карандаша, вновь ненадолго призадумавшись. «Я знаю, что их не существует, — всё ещё не слишком уверенно дописала она, — но иногда начинаю думать, что кто-то или что-то всё-таки приходит по ночам. Настоящий. Не такой, как фестралы, но близко. Не совсем человек, не совсем зверь. Тень. И он не один, их много. И они все разные. Обычно тихие, как сон, и я их не боюсь, пока не начинаю думать, что, может быть, я не должна их видеть вовсе». Она вновь прикусила кончик карандаша и уставилась в окно. До полуночи ещё оставалось время, как раз ровно столько, чтобы успеть заснуть и хотя бы этой ночью не видеть их. Но Луна продолжила писать, уже более мелким почерком, словно боялась, что кто-то прочитает. «Они совсем не похожи на тех, которые… — помедлив, она с видимым усилием заставила себя закончить мысль: — убили тебя. Совсем другие, но я не могу объяснить почему, просто знаю. Когда я засыпаю, они иногда стоят у кровати. Не дышат, не шевелятся. Только смотрят. А утром их нет. Я пыталась коснуться одного — и рука прошла насквозь, как через дым. Наверное, мне просто показалось. Папа сказал бы, что это сновидные духи, проявления тоски. Или особая форма энергии, которой пока не дали имени. Но я думаю, они просто скучают. Или ищут кого-то, как я». Луна прикусила губу, перечитала написанное, но не зачеркнула, она уже знала — если начать исправлять, исчезнет смысл. «Иногда я слышу, как ты зовёшь меня. Не голосом, а как будто шелестом — как ветер, шепчущий под дверью. А сегодня на кухне упала чашка, сама собой. Та, с золотой трещиной, которую ты чинила. Я подняла её, починила снова, и на миг мне показалось, что чай опять пахнет, как раньше. Но лишь на мгновение». На следующей строчке карандаш дрогнул, и Луна начала писать медленнее, как будто шёпотом. «Если ты правда рядом, подай мне знак, хорошо? Я всё равно буду тебя любить. Но мне нужно знать, — карандаш в нерешительности замер на мгновение, — мне нужно знать, не схожу ли я с ума. Помоги мне, пожалуйста». Луна поставила точку и подула на страницу, будто запечатывала письмо дыханием. Потом закрыла тетрадь и сунула её под подушку, а карандаш кинула на тумбочку. Когда она легла, свет от Люмоса дрожал, как живой. Он дрожал неровно, будто отвечая дыханию кого-то ещё в комнате. Неестественная тень вытянулась по стене, и Луна, не двигаясь, смотрела, как она колышется, будто шагает к ней. Луна знала, что если зажмурится — тень исчезнет, ведь время теней ещё не пришло, до полуночи всё аномальное исчезает, стоит только закрыть глаза. Но в этот раз не исчезло. Люмос мигнул, и Луне показалось, что за краем кровати кто-то стоит — неясный, тихий, неопасный. Просто есть. Луна не испугалась, только натянула одеяло повыше, как будто могла согреться от собственного дыхания. «Я ведь не одна, да?» — почти беззвучно спросила она в темноту. Ответа не последовало, но в комнате будто стало чуточку теплее. На короткое мгновение Луна почувствовала, что пространство вокруг дышит вместе с ней — ровно, устало, будто сама ночь тоже плачет, но так тихо, что слышно только сердцем. Через мгновение Люмос погас, и всё снова стало прежним. Только где-то под подушкой тихо теплилось ощущение того, что письмо уже прочли — не мама, не кто-то живой, а магия, невидимая и уставшая, как сама Луна. Перед тем как уснуть, Луна подумала, что, может быть, папа прав — у неё действительно богатое воображение. Но если это всё только воображение, почему же тогда оно такое тяжёлое, как мокрое крыло фестрала? Почему не отпускает? Луна горько вздохнула. Утром чай снова будет пахнуть не так. Папа снова будет улыбаться чуть шире, чем нужно. А она — снова кивать и делать вид, что верит. Потому что горе не всегда видно. Иногда оно просто сидит рядом — тихое, прозрачное, словно воздух, и дышит в такт.