Семь историй из жизни Луны Лавгуд

Утро своего одиннадцатого дня рождения Луна встретила у реки, в компании Чернички. Она сидела, облокотившись на тёплый бок фестрала, и смотрела, как над водой медленно поднимается пар. Было удивительно тепло для февраля — как-то совсем по-весеннему. Влажный воздух пах землёй, а не снегом, и солнце пробивалось сквозь туман, играя бликами на поверхности воды, больше не закованной в лёд. Луна тренировала свою новую способность — пыталась уловить, как дышит мир. Теперь она относилась к своим странностям иначе: куда приятнее было думать, что в ней просыпаются новые силы, чем что она сходит с ума. Чуть поодаль, на камне, сидела тень. Когда Луна наконец смирилась и приняла действительность, они стали приходить и в светлое время суток, но уже не были такими навязчивыми — ну или Луна просто к ним привыкла. Днём тени редко задерживались надолго, быстро сменяя одна другую. И хотя Луне часто казалось, что они наблюдают, теперь она чувствовала — никто из них никогда не был человеком. Ни одна из этих теней не могла быть её матерью. Луна ощущала это так же отчётливо, как чувствовала, что старая яблоня у них в саду больна; что вода в колодце устала и стала тяжелее на вкус; что дом тревожится перед дождём, тихо поскрипывая ставнями; что книги в маминой лаборатории сердятся, когда их долго не открывают; и что отец действительно смирился со смертью мамы, но немного поехал рассудком. Впрочем, Луна допускала, что путает тёплое с мягким. Читать людей она могла сколько себя помнила — мама называла это эмпатией. А вот с неодушевлёнными предметами всё началось значительно позже, около месяца назад. Луна до сих пор не рассказала об этом отцу — зачем волновать его. Ксенофилиус Лавгуд жил в своём собственном, частично выдуманном мирке, который выстраивал со дня смерти жены. Выстраивал как мог, и Луна была благодарна ему уже просто за то, что он нашёл в этом мире место для неё — и снова открылся ей. Отстранённость и холодность остались в прошлом: теперь он жил в мире, где реальность переплеталась с выдумкой, а в центре этого мира были Луна и его странные идеи. Но главное, он находил эту жизнь… приятной. Луна тоже чувствовала, что возвращается к жизни — особенно сейчас, когда ощущала так много. Теперь она верила, что не теряет контакт с реальностью, а просто чувствует её глубже. Иногда, если она молчала достаточно долго, ей начинало казаться, что мир говорил с ней. Деревья шептали, когда ветер касался их ветвей. Снег скрипел осмысленно — и осмысленно таял. Даже тишина у маминой лаборатории звучала, как дыхание — просто очень далёкое. Мир заговорил с Луной иным языком, и это помогало справиться с притупившейся болью. Она прикрыла глаза и сосредоточилась, отгоняя несвоевременные мысли. Тепло Чернички за спиной пульсировало ровно и спокойно, как ритм земли. Луна попыталась настроиться — слушать не ушами, а всем телом, как училась последние недели. Сначала — привычное: журчание воды, потрескивание последних одиноких льдинок у берега, дыхание фестрала. Потом — что-то другое. Гулкое, едва уловимое, будто сама река отзывалась. Воздух вокруг дрогнул. Ветви на другом берегу наклонились, и в этот момент Луна ощутила — тень на камне тоже прислушивается. Не вмешивается, просто ждёт. Мир стал единым дыханием, и Луна чувствовала себя частью этого дыхания. Она потянулась ладонью к воде, и в тот же миг сквозь пальцы пробежала дрожь, похожая на ответ. Не боль, не холод — осознание. Как будто река поделилась воспоминанием: как ещё ночью здесь проходила лиса, как упал в воду тонкий кусочек льда, как солнце впервые за неделю отразилось на поверхности. Луна вздрогнула, но не от страха — от удивления: она впервые услышала что-то так отчётливо. Но вот всё закончилось. Луна была готова поспорить, что в последний миг от поверхности воды отделилась ещё одна тень, и тут же растворилась обратно в спокойном, плавном потоке. С тенями такое случалось. Луна перевела взгляд на камень — там уже никого не было. Зато у дерева неподалёку, прислонившись к стволу, стояла новая тень. Бросив полный сожаления взгляд на безмолвную реку, Луна поднялась, отряхнулась и направилась прочь. Черничка тут же пристроилась справа, но, поравнявшись с деревом и тенью, остановилась — словно прислушиваясь. Остановилась и Луна. Ей не понадобилось много времени, чтобы понять: отец собирается её искать. Но откуда это могло узнать дерево? Луна посмотрела на Черничку, та ответила весёлым фырканьем. Тень начала растворяться в воздухе. — Подожди! — крикнула ей Луна, не успев даже обдумать свой порыв. — Попроси его не уходить, я скоро вернусь! Она неловко вскарабкалась на круп Чернички, и та осторожно потрусила вперёд по извилистой дорожке. Ветер шелестел в кронах, пока они пробирались через сады, разделявшие дом и реку. Луне не хотелось расстраивать отца своей внезапной отлучкой — подумает ещё, что она загрустила, вот и сбежала так рано. Прислушиваться к окружающему миру, трясясь на фестрале, было не особенно удобно, но Луна могла бы поспорить, что ветер пытался ей что-то рассказать. По дороге им никто не встретился, но, подъезжая к крыльцу, Луна уже точно знала: отец дома, на кухне, и даже заварил чай. Она не могла объяснить, откуда это знала, — просто знала. Возможно, ветру всё же удалось донести до неё что-то. Луна не особенно надеялась, что папа вспомнит про её день рождения, — но он вспомнил. Помимо него и чая, на кухне обнаружились ещё десятка полтора теней и большой праздничный торт. Ксенофилиус выглядел даже более растерянным, чем обычно, но морщинки на его лице тут же разгладились, стоило ему увидеть дочь. Он стоял у стола в своём старом домашнем халате и до прихода Луны явно пытался выровнять крем на торте. Кухня пахла ванилью, дымом от подгоревших коржей и чайными листьями — всё вместе создавало странное, но уютное ощущение утренней неразберихи. — Пришлось действовать наспех, — словно извиняясь проговорил Ксенофилиус, откладывая лопатку и разводя руки в стороны. — Торт, боюсь, получился… ну, — он посмотрел на перекошенные слои и обломанный край, — своеобразным. Но я всё равно… Он не успел закончить. Луна подбежала и обняла его так крепко, что Ксенофилиус на миг растерялся, а потом осторожно погладил её по волосам и продолжил рассеянно: — Ты знаешь, меня ведь всё утро преследовало ощущение, что я что-то забыл… и вдруг как будто осенило. Наверное, это свершники. Такие мелкие, почти прозрачные создания, которые живут в складках времени. Они не любят, когда кто-то упускает важные даты. Нашёптывают, понимаешь? Легонько касаются мыслей — и ты вдруг вспоминаешь то, что должен был помнить всегда. Луна тихо засмеялась, крепче сжимая отца в объятьях — ей нравилось, как ловко он объяснял необъяснимое. Потом они пили чай с тортом и разговаривали обо всём на свете: о новых номерах Придиры, о свершниках, о звёздах, которые будто сменили расположение за зиму. Казалось, это утро тянулось бесконечно, наполненное светом, запахом ванили и ощущением, что мама, может быть, просто ненадолго вышла — и вот-вот вернётся.