Всё тайное становится явным

Это был один из тех ленивых, жирных выходных, которые стали нормой нашей жизни. Настя валялась на кровати, закутанная в одеяло, как в кокон, и смотрела сериал на ноутбуке. Я на своей территории, на матрасе, скреб сковороду от остатков яичницы с салом, которую мы съели пару часов назад. Воздух был густой, спертый, пахнущий сном, жареной едой и нашими телами. Мы утонули в своей рутине, в своем маленьком мире, отгороженном от всего остального. И тут в дверь постучали. Мы переглянулись. У нас никто не бывал. Курьеры оставляли заказы у двери. Соседи нас игнорировали. — Кто это? — лениво спросила Настя, даже не шевелясь. — Не знаю, — пожал я плечами и, вытирая руки о штаны, пошел открывать. Когда я отодвинул щеколду, моё сердце провалилось куда-то в пятки. В дверях стояла она. Ирина Викторовна. В идеальном пальто, с безупречной укладкой и таким ледяным, пронзительным взглядом, что мне стало физически холодно. — Паша, — произнесла она мое имя так, будто констатировала факт заражения чумой. — Я к Насте. Допустите. Она даже не спросила, можно ли войти. Она просто вошла, заставив меня отступить. Ее глаза быстрым, оценивающим движением скользнули по нашей конуре: по матрасу на полу, заваленному моими вещами, по груде грязной посуды в раковине, по пустым пачкам от чипсов и пивным банкам под столом. Ее тонкие ноздри дрогнули от отвращения. А потом ее взгляд упал на кровать. На Настю. То, что она увидела, заставило ее застыть на месте, будто ее ударили током. Ее дочь. Не та стройная, подтянутая девочка, которую она провожала на поезд. Перед ней лежала женщина. Распустившаяся, тяжелая, утопающая в подушках и собственном теле. Настя была в старой, растянутой футболке, которая едва прикрывала ее округлившийся живот, выпирающий под тканью мягким, явным бугром. Ее лицо стало полнее, щеки округлились, подбородок смягчился. Она выглядела разморенной, сытой, абсолютно расслабленной и по-другому, по-новому красивой. Но не для ее матери. Лицо Ирины Викторовны побелело. Оно стало похоже на маску из чистого, незамутненного ужаса. — Настя? — ее голос, обычно такой твердый и властный, дрогнул и сорвался на высокую, почти истеричную ноту. — Боже мой... Настя, что с тобой сделали? Настя медленно, лениво оторвалась от ноутбука. Она не вскочила, не попыталась прикрыться или спрятаться. Она просто повернула голову и уставилась на мать своими теперь уже немного раскосыми от жирка глазами. В них не было ни страха, ни смущения. Только холодное, спокойное любопытство. — Мама. Сюрприз... — произнесла она ровным голосом. — Как ты нас нашла? — Я... я позвонила в деканат, сказала, что беспокоюсь! Они дали адрес! — выпалила мать, все еще не в силах прийти в себя. Ее глаза бегали по Насте, по ее животу, по полным рукам, лежащим на одеяле. — Дочь моя... Ты... ты просто неузнаваема! Ты что, беременна?! Последнее слово она выкрикнула с таким отвращением, что я вздрогнул. Настя фыркнула. Легко, почти презрительно. — Нет, мама. Не беременна. Я просто хорошо живу. Хорошо ем. Она произнесла это с таким нарочитым, томным удовольствием, поглаживая себя по животу, что Ирина Викторовна, кажется, чуть не задохнулась. — Хорошо ешь? — ее голос снова стал ледяным и острым, как бритва. Она повернулась ко мне, и ее взгляд мог бы убить. — Это ты? Это ты ее так... откормил? Превратил в... в это? Ты урод, ты извращенец! Она сделала шаг ко мне, и я инстинктивно попятился. Но тут заговорила Настя. Ее голос прозвучал негромко, но с такой железной властностью, что ее мать замерла на месте. — Мама. Прекрати. Сейчас же. — Но посмотри на себя! — закричала Ирина Викторовна, оборачиваясь к ней и указывая на нее дрожащим пальцем. — Ты уничтожила себя! Ты стала толстой, обрюзгшей... Ты лежишь тут в этой... в этой конуре, в грязи, с этим... этим никчемным... — Выйди. Тишина, повисшая после этого слова, была оглушительной. Настя сказала его спокойно, холодно, даже не повышая голоса. Она смотрела на мать не отводя глаз, и в ее полном, румяном лице не было ни капли сомнения. — Что? — прошептала Ирина Викторовна, не веря своим ушам. — Я сказала, выйди, — повторила Настя. Ее пальцы все так же лениво перебирали складки одеяла на своем животе. Она даже не приподнялась. — Ты пришла в мой дом и оскорбляешь моего мужчину и мой выбор. Ты здесь нежеланный гость. Уходи. — Твой дом? — фыркнула мать, но ее уверенность уже дала трещину. Она видела, что дочь не шутит. — Это свинарник! А он... он твой смотритель! — Он мой мужчина, — отрезала Настя. — Тот, кто любит меня такой, какая я есть. Кто заботится обо мне. Кто кормит меня. Кто делает меня счастливой. А ты... ты просто пришла испортить мне настроение. У тебя три секунды, чтобы развернуться и уйти. Иначе я позвоню в полицию и скажу, что ко мне в дом вламывается неадекватная женщина. Они смерили друг друга взглядами — старая, худая, выхоленная львица и молодая, полная, ленивая пантера, занявшая свое логово. И в этой схватке победила пантера. Лицо Ирины Викторовны исказилось от обиды, злости и бессилия. Она беспомощно посмотрела на меня, на Настю, на эту комнату, и я увидел, как в ее глазах что-то надламывается. Она резко развернулась и, не сказав больше ни слова, вышла, хлопнув дверью так, что задрожали стены. Тишина, которая воцарилась после ее ухода, была тяжелой и густой. Я стоял, прислонившись к стене, и пытался перевести дух. Мои колени подкашивались. А потом я услышал тихий всхлип. Я поднял глаза. Настя сидела на кровати, ее плечи тряслись. По ее полным, румяным щекам текли слезы. — Паш... — всхлипнула она. — Паш, иди ко мне. Я подошел и сел на край кровати. Она сразу же прижалась ко мне своим теплым, мягким боком, уткнулась лицом мне в плечо и разрыдалась по-настоящему — горько, по-детски. — Ненавижу ее! Ненавижу! — рыдала она, сжимая кулаки на моей футболке. — Как она смеет? Как она смеет так со мной говорить? Я счастлива! Я наконец-то счастлива! Я молча гладил ее по спине, по ее широким, округлым плечам, чувствуя, как под рукой вздрагивает ее тело. — Все хорошо, солнышко, все хорошо, — бормотал я бессмысленные утешения. — Она ушла. Ты ее прогнала. Ты была великолепна. — Я была толстой, да? — она подняла на меня заплаканное лицо. — Она права? Я стала жирной? — Ты стала красивой, — сказал я искренне, вытирая ее слезы большим пальцем. — Ты стала той, кем всегда хотела быть. Сильной. Она просто испугалась твоей силы. Она всхлипнула еще раз и прижалась ко мне сильнее. — Я хочу торт, — прошептала она капризно, по-детски. — Самый жирный и самый большой. Прямо сейчас. Чтобы заесть эту мерзость. Я улыбнулся сквозь ком в горле. Это была ее защита. Ее месть. Ее способ восстановить справедливость. — Хорошо, — сказал я, целуя ее в макушку. — Я схожу. С шоколадом и взбитыми сливками. — И вишневым сиропом, — добавила она, уже сквозь слезы. — Чтобы сладко было. И чтобы много. Я вышел из квартиры, оставив ее одну на кровати, такую большую, такую уязвимую и такую мою. Дверь захлопнулась. Она закрылась от всего мира. Открыта она была теперь только для меня. И для еды. Это была точка невозврата. Мост был сожжен. Теперь у нее не было никого, кроме меня. И это было одновременно и страшно, и прекрасно. Я шел по улице, и мне хотелось кричать от ярости на ее мать и от восторга — от того, что эта большая, прекрасная женщина теперь полностью принадлежала мне. Ее слезы, ее гнев, ее аппетит — все это было моим. И я должен был его утолить.