Всё тайное становится явным

Прошло полгода. Полгода с того дня, как мы захлопнули дверь перед носом ее матери. Полгода нашего замкнутого, сытого мира. За это время Настя перешагнула важный рубеж — плюс двадцать пять килограммов к ее школьному весу. И сегодня был день ее рождения. Она стояла перед нашим единственным зеркалом, вмонтированным в дверцу шкафа, и критически разглядывала свое отражение. Но это была уже не критичность неуверенной в себе девочки. Это был оценивающий взгляд хозяйки, изучающей свои владения. Ее тело преобразилось. Оно больше не было просто «пополневшим». Оно стало *большим*. Основательным. Массивным. Ее живот был теперь не просто выпуклостью — это была твердая, круглая сфера, мягко ниспадающая вниз, к лобку, и оттененная двумя глубокими, соблазнительными складками по бокам. Когда она стояла прямо, он гордо выпирал вперед, а пупок превратился в глубокую, загадочную впадинку. Ее бедра раздались в мощные, мясистые ляжки, которые теперь смыкались по всей длине, а при ходьбе терлись друг о друга, издавая тихий, шелковистый шорох. Ягодицы стали полными, тяжелыми, они плавно колыхались при каждом ее движении, словно две спелые, налитые дыни. Даже спина ее стала мягче, покрылась нежными валиками жирка у основания позвоночника. Она повернулась ко мне, и на ее полном, румяном лице играла легкая, капризная улыбка. — Ну что, кормилец? Где мой подарок? Ты же обещал новое платье. Это тряпье на мне уже трещит по швам. Обещал. И я сгорал от нетерпения увидеть ее в чем-то новом, в чем-то, что подчеркнет все ее прелести, а не будет их скрывать. Магазин оказался небольшим бутиком, где продавалась одежда для полных женщин. Для меня это был рай. Настя же, переступив порог, на мгновение замерла, охваченная старой робостью. Но потом ее подбородок задорно вздернулся, и она направилась к стойкам с платьями. — Это слишком мешковато, — ворчала она, отметая очередной балахон. — Я не собираюсь прятаться. И тогда она увидела его. Маленькое черное платье. Но не то, что носят худышки. Это платье было сшито для богини. Из плотной, эластичной ткани. С узкими бретелями и довольно глубоким вырезом. — Вот это, — сказала она уверенно, снимая его с вешалки. Примерочная была тесной. Я ждал снаружи, как на иголках. Потом зашуршала занавеска, и она вышла. У меня перехватило дыхание. Платье сидело на ней идеально. Оно было ей мало. Намеренно мало. Оно обтягивало каждую ее округлость, как вторая кожа. Ткань туго натянулась на ее мощной груди, подчеркивая ее объем и соблазнительную ложбинку. Оно бесстыдно облегало ее живот, этот огромный, прекрасный шар, делая его центром всей композиции. Каждая складка, каждый мягкий перекат жира на боках был виден и ощутим. Платье заканчивалось высоко на бедрах, открывая взгляду ее полные, пышные ляжки. Она покрутилась перед зеркалом, и я видел, как ее задница, тугая и круглая, величественно колышется под тканью. — Ну что? — спросила она, ловя мой взгляд в отражении. В ее глазах читался вызов и сомнение. — Ты... ты невероятна, — выдохнул я. Мой голос звучал хрипло. Я стоял с совершенно дурацким выражением лица, не в силах отвести от нее взгляд. — Ты просто бомба. Это платье... оно создано для тебя. Ее сомнения растаяли. Ее лицо расплылось в счастливой, самодовольной улыбке. Она покрутилась еще, любуясь собой, поглаживая ладонями свои бока, свой живот. — Тогда берем. И туфли на каблуке. Чтобы попа еще лучше смотрелась. Вечером наша квартира преобразилась. Я зажег свечи, застелил кровать чистым бельем, поставил на столикбутылку шампанского. А потом приступил к готовке. Это был мой шедевр: картофель-гратен под сливками и сыром. На десерт — огромный кусок торта «Прага». Когда она вышла из ванной в своем новом платье, с накрашенными губами и уложенными волосами, я понял, что никогда не видел ничего прекраснее. Она была воплощением чувственности, уверенности, моей самой сладкой мечты. Мы ели, пили, смеялись. Она сидела на краю кровати, а я — на табуретке у прикроватного столика. Она позволяла мне кормить ее с вилки, томно открывая рот и облизывая губы после каждого кусочка. Ее живот под облегающей тканью платья набухал и становился все более круглым и твердым. — Я вся наполнилась, — прошептала она, откидываясь на спину после десерта. Ее руки лежали на ее животе, ласково поглаживая его. — Вся твоя. Целиком. Я не выдержал. Я приник к этому животу, стал целовать его через ткань, кусать, чувствуя под губами тепло и сытость. Она застонала и потянула меня к себе. — Сними с меня это, — приказала она, и в ее голосе снова зазвучали властные нотки. — И ляг. Я послушно расстегнул бретельки, и платье соскользнуло с нее, обнажив ее тело во всей его пышной, тяжелой красоте. Она была огромной, румяной, возбужденной. Я лег на спину на матрас, а она поднялась и встала надо мной на колени, по-кошачьи грациозно, несмотря на свой вес. — Сегодня я, — сказала она, и ее глаза горели в полумраке. — Я хочу сверху. Хочу, чтобы ты видел, как я еду на тебе. Она опустилась на меня. Это было ошеломляющее, подавляющее чувство. Ее вес, ее тепло, ее мягкость накрыли меня с головой. Ее пышные, тяжелые груди свисали надо мной, ее живот прижимался к моему, ее мощные бедра зажимали меня. Она двигалась медленно, лениво, как будто каталась на волне, и все ее тело колыхалось в такт этим движениям — грудь, живот, бедра. Я лежал под ней, парализованный наслаждением, и мог только смотреть, завороженный, на это зрелище. Она была так прекрасна, так сильна, так абсолютна в своей власти надо мной. Она довела меня до исступления, а потом сама рухнула на меня, тяжелая, мокрая от пота, вся вздрагивающая в конвульсиях оргазма. Ее дыхание было горячим и прерывистым у моего уха. Через несколько минут ее дыхание выровнялось и стало глубоким и ровным. Она уснула прямо на мне, всем своим весом, пригвоздив меня к матрасу. Я лежал, не в силах пошевелиться, и смотрел в потолок. И не мог уснуть. Мысли крутились в голове, как карусель. Я вспоминал ее в школе — недосягаемую, стройную, смеющуюся с другими парнями. Я вспоминал свой страх, свою робость, свои тайные фантазии, которые казались такими недостижимыми. А теперь. Теперь она была здесь. Распластанная на мне, тяжелая, доверчивая, вся моя. Она выбрала меня. Из всех возможных жизней, из всех возможных мужчин, она выбрала именно меня, чтобы стать такой — большой, красивой, любимой. Чтобы позволить мне кормить ее, лелеять ее, поклоняться каждому ее килограмму. Слезы благодарности и счастья выступили у меня на глазах. Я осторожно, чтобы не разбудить, провел рукой по ее спине, по ее мягкому, теплому боку, чувствуя под пальцами бархатистую кожу и упругую плоть. Я не мог поверить в свое счастье. Эта женщина, эта богиня, обратила на меня внимание. И она никуда не уйдет. Она уже не поместится в дверь к другому. Она останется со мной. Навсегда. Моя прекрасная, моя огромная, моя ненасытная Настя. И эта мысль была такой сладкой, что я наконец закрыл глаза, убаюканный ее ровным дыханием и тяжестью ее тела, придавившей меня к земле, к реальности, к нашему общему, счастливому будущему.