Всё тайное становится явным

Холст за шкафом манил меня, как наваждение. Я видел его каждую ночь перед сном, и он словно упрекал меня в трусости. Я не мог писать ее тайком. Это было неправильно. Она была соавтором этого преображения, и она заслуживала знать. Однажды вечером, после того как она съела добрую половину курицы, запеченной под майонезом и сыром, и развалилась на кровати с блаженным стоном, я набрался смелости. — Насть, — начал я, садясь на край матраса и поглаживая ее теплый, тугой от еды живот. — У меня есть предложение. Необычное. — Ммм? — она лениво приоткрыла один глаз. — Если это про пробежку, я тебя убью прямо здесь. — Нет, — я улыбнулся. — Наоборот. Я хочу... я хочу написать тебя. Настоящую картину. Маслом. Она открыла оба глаза. В них мелькнуло недоумение, а потом — любопытство. — Написать меня? Ты умеешь рисовать? — Учусь, — честно признался я. — Но... я не могу рисовать что-то другое. Только тебя. Ты мой главный объект для вдохновения. Она медленно приподнялась на локтях. Ее лицо стало серьезным. — Ты хочешь нарисовать меня... такую? — она обвела рукой свою фигуру, свой огромный живот, свои полные бедра. — Именно такую, — я сказал твердо, глядя ей в глаза. — Ты самая красивая женщина на свете. И я хочу запечатлеть эту красоту. Как у Рубенса. Ты будешь похожа на его богинь. Лесть подействовала. На ее щеках выступил румянец, а в уголках губ заплясала довольная улыбка. Ее тщеславие, ее любовь к тому, чтобы быть объектом обожания, взяли верх. — Ну... ладно, — сказала она с напускной небрежностью, но я видел, как она польщена. — Только с моего хорошего ракурса. И я буду лежать. Стоять я долго не могу. Мое сердце заколотилось от восторга. Я вытащил холст из укрытия и установил его на самодельный мольберт. Она ахнула, увидев размеры. — Боже, Паш, ты серьезно? — Абсолютно. Она потребовала, чтобы я зашторил окна и включил торшер, создав интимную, камерную атмосферу. Потом, с преувеличенной театральностью, начала раздеваться. Это был медленный, соблазнительный стриптиз. Сначала она скинула растянутую футболку, обнажив верхнюю часть тела. Ее грудь. Она стала больше, тяжелее. Под собственной тяжестью она слегка обвисла, став еще более соблазнительной и естественной. Широкая, мягкая, она лежала на животе, ареолы стали темнее и больше. Каждая грудь была размером с мою ладонь. Потом она стянула штаны. Это было зрелище. Ее живот мягко и величественно распластался на ее ляжках, как тесто, поднимающееся над краями миски. Он был идеально круглым, белым, с той самой глубокой, манящей ямочкой пупка. По бокам от него лежали мягкие, покатые валики жира — «ручки любви», которые я обожал целовать. Наконец, она скинула с себя последнюю преграду и плюхнулась на кровать на спину, раскинув руки. Ее бедра были массивными, гладкими, без единой косточки. Они плавно переходили в мощные, сомкнутые ляжки. Она была вся такая — мягкая, круглая, обтекаемая. Рубенс бы заплакал от умиления. — Ну что? — кокетливо спросила она, закидывая руки за голову. — Где мой хороший ракурс? — Прямо здесь, — прошептал я, захваченный видом. — Не двигайся. Я взял кисть и начал работать. Процесс оказался самым откровенным и возбуждающим актом нашей любви. Я не просто смотрел на нее. Я изучал ее. Каждый сантиметр. Каждую складочку. Каждый переход света и тени на ее коже. Я видел, как под тонкой кожей на ее боку проступают синеватые прожилки. Как нежно розовеют ее колени и локти. Как мягкий свет от торшера ложится на выпуклость ее живота, оставляя в тени его нижнюю часть. Я писал ее растяжки на бедрах — серебристые, едва заметные следы быстрого роста, которые были для меня самыми прекрасными узорами на свете. Она лежала и наслаждалась вниманием. Иногда она лениво меняла позу, и тогда ее тело колыхалось, как желе, принимая новые, еще более соблазнительные очертания. Иногда она засыпала, и тогда я писал ее сонное, размякшее лицо, ее приоткрытый рот. Я подходил к ней, чтобы смешать на палитре нужный оттенок — цвет ее кожи, теплый, с персиковым подтоном. Я прикасался к ее плечу, к ее бедру, чтобы почувствовать текстуру, и она издавала тихое, довольно урчание. — Холодными кисточками щекотно, — лениво жаловалась она, когда я проводил тыльной стороной руки по ее животу, сверяя тон. — Потерпи, — шептал я, чувствуя, как возбуждение нарастает во мне с каждой минутой. — Ты — идеальная модель. Сеансы растянулись на несколько дней. Они стали нашим главным ритуалом. Она уже не просто лежала. Она позировала. Кокетничала. Просила написать ее еще соблазнительнее. Она полностью приняла свою новую роль — музы, богини, пышной красавицы. Как-то раз, когда я прописывал тени под ее тяжелой, налитой грудью, она тихо спросила: — Паш, а сколько я уже вешу? Я отложил кисть. Она не становилась на весы ни разу, потому что у нас их не было. — Не знаю. Девяносто? Около того. — Девяносто, — протянула она с наслаждением, обводя ладонями свои бока. — Почти центнер. Я почти центнеровая жена. Нравится тебе твоя работа, кормилец? В ее голосе звучала такая гордость, такое счастливое самолюбование, что у меня перехватило дыхание. Я подошел к кровати, упал перед ней на колени и прижался лицом к ее горячему, мягкому животу. — Ты самая прекрасная, — пробормотал я, целуя ее кожу, чувствуя под губами ее сытость, ее жизнь. — Я обожаю тебя. Каждую частичку тебя. Она запустила пальцы мне в волосы и притянула к себе. — Тогда хватит на сегодня рисовать. Закрась меня сам. Весь. Я хочу чувствовать тебя. Кисти и краски были забыты. Я покрывал ее тело не краской, а поцелуями, ласками, своей любовью. Она была моим холстом, моим шедевром, моей самой главной и самой прекрасной работой. И я знал, что эта картина никогда не будет закончена. Потому что она менялась. Росла. Становилась все прекраснее с каждым днем.