Туда и обратно по крови на снегу.

      Кейл двигался по заброшенному супермаркету с тихой, почти кошачьей осторожностью, какой учатся лишь те, кому сама жизнь уже переподала несколько болезненных уроков.       Воздух был густым и спертым, пахлым коктейлем из пыли, затхлости и сладковатого, тошнотворного душка тления — фирменный аромат конца света, который уже давно вытеснил собой привычные запахи свежего воздуха.       Свет, грязно-желтый и апатичный, лился сквозь запыленные витражы разбитых окон, ложась на пол призрачными прямоугольниками, в которых лениво кружились мириады пылинок.       Его длинные, медно-красные волосы, собранные в низкий, небрежный хвост, лежали тяжелым грузом на потертой ткани куртки.       Сама куртка, когда-то, наверное, темно-серая, а теперь покрытая пятнами непонятного происхождения и пылью времен, была застегнута на все пуговицы, включая высокую стойку-горло, надежно прикрывавшую шею.       Штаны, чуть большего размера, чем нужно, болтались на нем, мешковато и безразлично, цепляя своими промытыми коленями за разбросанный по полу хлам.       Черная маска, скрывавшая нижнюю часть его лица от подбородка до переносицы, приглушала дыхание, делая его ровным и почти бесшумным.       Красно-карие, как старая, полированный камень куприта, они без устали сканировали полумрак, выхватывая из теней каждое движение, каждый изменившийся контур.       В них не было и капли страха, лишь холодная, выверенная до автоматизма бдительность.       Он методично, без лишней суеты, совал руку в полупустые полки, выуживая оттуда то, что еще можно было с натяжкой назвать едой.       Рука, обтянутая потертой кожаной перчаткой с обрезанными пальцами, на мгновение задерживалась на банке тушенки с истекшим сроком годности.       Мозг, заточенный под выживание, молниеносно проанализировал риски. Это были консервы, жесть не вздута, поэтому шанс отравиться ниже, чем шанс быть съеденным заживо из-за ослабевшего голодного тела.       Банка с глухим стуком исчезла в рюкзаке, присоединившись к своим неказистым собратьям. Потом пошли бутылки с водой.       Каждая из них была на вес золота, вернее, даже дороже — золото в этом новом, удивительном мире мало что решало, в отличие от простой, чистой Н2О.       Мысли его, как всегда, работали на опережение.       Консервов на неделю. Воды — дней на пять. Потом — по осевой, к старому арсеналу. Патронов в обоймах — кот наплакал. Ножи..       Он мысленно перечислил свой арсенал. Два основных клинка на поясе, один запасной в сапоге. Лезвия уже износились, потеряли былую остроту после многочисленных встреч с чем-то, что раньше было людьми. Да, новая заточка или, в идеале, замена — вопрос выживания, а не комфорта.       Весь его мир теперь сводился к подобным, до неприличия простым, уравнениям: еда + вода + острое железо = еще один день.       Не самое сложное, надо сказать, уравнение. Жаль, решать его приходилось ежедневно, и цена ошибки была окончательной и бесповоротной.       Именно в этот момент, когда его пальцы сжимали очередную пластиковую бутылку, его слух, отточенный месяцами тишины, прерываемой лишь вороньим карканьем и предсмертными хрипами, уловил нечто.       Не грохот, не скрежет, что-то больше похожее на шорох.       Тихий, осторожный, но абсолютно чужеродный. Он шел из-за угла, из-за стеллажей с некогда яркими упаковками чипсов, теперь представлявших собой лишь серую, осыпавшуюся труху.       Все его тело мгновенно застыло, превратившись в одну большую, напряженную струну. Рука сама собой отпустила бутылку, которая с глухим стуком покатилась по линолеуму.       Проклятие.       Мозг проигнорировал этот звук, все его ресурсы были брошены на анализ угрозы: Зомби?       Они редко были столь деликатны. Обычно их визиты сопровождались скрипом разлагающихся суставов, шарканьем и тем самым низким, непрекращающимся стоном, от которого стыла кровь.       А этот звук был другим.       Кейл медленно, плавно, как в замедленной съемке, присел, уменьшив свой силуэт. Левая рука скользнула к пояснице, где в самодельных ножнах покоился его верный товарищ — тяжелый боевой нож с серрейторной заточкой у обуха . Правая рука уже держала второй, полегче, для быстрых выпадов.       Два клинка против неведомого. Оружие ближнего боя в мире, где любой укус — смерть, было и благословением, и проклятием.       Тишина.       Он вслушивался в нее, пытаясь уловить повторение шороха, определить количество пар ног, их вес.       Сердце отстукивало ровный, учащенный ритм где-то в горле, но дыхание, благодаря маске, оставалось ровным и бесшумным.       И тогда из-за угла показалась тень. Не та, неуклюжая и волочащая ноги, к которой он привык. Эта тень двигалась быстро, низко и целеустремленно. И она была вооружена.       Человек. Похоже, живой. Во всяком случае, пока что.       Они возникли перед друг другом почти одновременно, как два охотника, что выслеживают свою жертву. Два мира, два одиночества, столкнувшиеся в проходе между полками с консервированной кукурузой и бобами. Идиллическая, надо сказать, картина.       Кейл замер в полуприседе, его красно-карие глаза, сузившись, смотрели поверх края маски на незнакомца. Оба клинка в его руках были направлены вперед, не дрожа ни на миллиметр. Лезвия ловили скупой свет, тускло поблескивая, как холодные, стальные зрачки.       Незнакомец был чуть крупнее, шире в плечах. На нем была черная, облегающая одежда, не стеснявшая движений — практично и без излишеств.       Но самое примечательное — его лицо, вернее, его отсутствие. Там, где должны были быть глаза, нос и лоб, была гладкая, белая, керамическая маска, без единой прорези, кроме узких щелей для глаз.       Эти щели, темные и непроницаемые, как уголь, были устремлены на Кейла.       В его руках, в больших, уверенных руках в перчатках, лежало ружье. Добротное, помповое, смертоносное на такой дистанции, что даже не смешно.       Ствол, короткий и толстый, смотрел прямо на грудь Кейла, обещая быстрый и шумный конец.       Так они и стоял. Никто не двигался. Никто не моргал, казалось, они даже не дышали. Тишина между ними была густой, плотной, как желе. В ней звенело напряжение, натянутое, как тетива.       Секунда растянулась в вечность.       Кейл мысленно просчитывал траекторию броска ножа. Шансы долететь до горла, прежде чем палец на спусковом крючке совершит свое нехитрое движение, были, мягко говоря, призрачными.       Великий уравнитель, эта железка в руках незнакомца, делал их диалог предельно кратким.       Ирония ситуации не ускользнула от Кейла. Они оба, судя по всему, пришли сюда за одним и тем же — продлить свою драгоценную, но не долгую жизнь.       И сейчас, в следующую секунду, они могли разом положить конец этой жизни друг для друга.       Поистине, человеческая логика — вещь неистребимая, даже когда человечества, в его прежнем понимании, уже и не осталось.       Незнакомец, не опуская ружья, сделал едва заметное движение головой. Короткий, резкий кивок в сторону прохода, ведущего глубже в магазин.       Потом его левая рука, не занятая оружием, медленно поднялась, и он постучал указательным пальцем по собственной маске, прямо у виска.       Не угрожающе, а скорее.. устало. Как бы говоря: «Вижу тебя. Ты видишь меня. Давай не будем тратить патроны и время на эту клоунаду».       Кейл, не отводя глаз от щелей в белой маске, медленно, на сантиметр, опустил кончики ножей. Это было перемирие. Временное, хрупкое, как стекло в этих же самых окнах, но перемирие.       Первым опустил оружие незнакомец. Он резко, с характерным для помпового ружья звуком — сухим, металлическим щелчком-скрежетом — перезарядил его, опустив ствол к полу.       Это был риск, глупый риск, но он его принял.       Кейл выдохнул. Воздух, который он, казалось, не выпускал все это время, с шипением вырвался сквозь ткань маски.       Он плавно вложил ножи в ножны. Лезвия скрылись во мгновение ока, но его правая рука так и осталась лежать на рукояти одного из них.       Безмолвное соглашение было достигнуто. Магазин, как и весь этот чертов мир, был достаточно велик для них двоих. По крайней мере, на ближайшие пятнадцать минут.       Незнакомец, не сказав ни слова, развернулся и направился к стеллажам с консервами, которые только что осматривал Кейл.       Его движения были экономичными и точными. Он не совал все подряд в рюкзак, а быстро, почти профессионально, оценивал каждую банку.       Кейл, в свою очередь, повернулся и наконец поднял ту самую, укатившуюся бутылку с водой. Пластик был прохладным на ощупь.       Он бросил ее в свой рюкзак и двинулся дальше, к отделу с напитками, продолжая краем глаза следить за белой маской в глубине зала.       Доверие — это была та валюта, что обесценилась первой, еще до денег. Но вот обоюдное, вооруженное нейтралитетом нежелание умирать за банку тушенки — это еще имело какой-то ход.       Они двигались по заброшенному супермаркету, как два призрака, соблюдая невидимую дистанцию.       Тишина в пыльном супермаркете снова воцарилась, но теперь она была иной. Раньше она была пустой и безличной, а теперь ее наполняло присутствие другого.       Двое мужчин двигались по залу, словно два магнита, отталкивающиеся одноименными полюсами, выдерживая постоянную, невидимую дистанцию.       Кейл косился на белую маску в проходах между стеллажами, а тот, в свою очередь, время от времени поворачивал голову, и узкие прорези для глаз на мгновение останавливались на красноволосом парне.       Мысли Кейла работали без остановки, прокручивая холодный, безэмоциональный анализ: Вооружен. Опытен. Не паникует. Не лезет с дурацкими вопросами.       Пока что — ноль признаков идиотизма. Но это может быть просто хорошо сымитировано. Доверять нельзя. Но и убивать.. нерационально. Запах крови гарантировано привлечет ходячих мертвецов.       Он закончил с водой и, пятясь, двинулся к отделу с инструментами, где раньше видел стойку с туристическими ножами. Его пальцы снова легли на рукояти своих клинков. Шаги позади него участились. Незнакомец шел за ним, сохраняя дистанцию в десять шагов.       Кейл резко обернулся, застыв в готовности. Незнакомец тоже остановился. Он медленно поднял пустую левую руку, ладонью наружу, а правой, в которой было ружье, указал в сторону от Кейла — на большую разбитую витрину у входа в магазин.       Кейл бросил взгляд в указанном направлении. Сначала ничего, а потом движение. Одно. Второе. Третье.       Из-за угла соседнего здания, волоча ноги, выходили фигуры. Медленные, неуклюжие, но неумолимые, как прилив.       Их было пятеро. Шестеро. Десять. Они шли на звук? На запах? Кто их знает. Они просто шли.       В горле у Кейла пересохло. Десять. Для него одного, с ножами, это был почти гарантированный смертный приговор. Шум выстрела пистолета привлек бы еще полгорода.       Незнакомец, не отводя от Кейла своих темных глаз-щелей, кивнул в сторону заднего выхода, который виднелся в глубине зала. Его жест был четким и ясным: «Идём туда».       Это был не вопрос и не предложение. Это была констатация единственно возможного выхода из ситуации.       Кейл, не отводя от него взгляда, кивнул один раз, коротко и резко. Согласен.       Они двинулись, пятясь спиной друг к другу, образуя на ходу временный, шаткий периметр. Спина Кейла чувствовала спину незнакомца на расстоянии полуметра.       Он ловил каждый звук: скрип подошвы, ровное дыхание. Любой неверный шаг, любой подозрительный шорох — и ножи могли вспороть эту спину так же легко, как и вонзиться в гниющую плоть зомби.       Первая тварь, женщина в лохмотьях кассирской униформы, с вываливающимися внутренностями, появилась из-за стеллажа справа. Она зарычала, протягивая руки.       Кейл даже не взглянул на незнакомца. Он просто рванулся вперед. Его тело работало на автопилоте. Короткий, точный выпад — и нож вошел в глазницу существа с глухим хрустом.       Он выдернул клинок, отскочил назад, чувствуя, как его спина на мгновение касается спины напарника.       Прозвучал глухой, приглушенный удар. Незнакомец не стрелял, он использовал приклад ружья как молот, с размаху всадив его в висок другого зомби, который подбирался слева. Череп сдался с отвратительным хрустом.       Они не говорили ни слова, дышали в унисон. Двигались как два шестеренки в одном механизме, который вот-вот разлетится на куски, но пока держался.       Кейл прикрывал левый фланг, работая клинками с убийственной эффективностью. Незнакомец — правый, используя ружье как дубину, экономя патроны.       Они медленно, метр за метром, отступали к заднему выходу. Воздух наполнился смрадом гнили и звуками влажных ударов. Еще одна тварь схватилась за рюкзак Кейла.       Он резко развернулся, высвобождая короткий нож из-за голенища, и ткнул его в подбородок зомби, заставив того отшатнуться, прежде чем добить основным клинком.       Они достигли двери с надписью «СЛУЖЕБНЫЙ ВХОД». Она была закрыта.       — Придержи, — прорычал Кейл, впервые нарушив молчание. Его голос прозвучал хрипло и непривычно громко.       Незнакомец, не оборачиваясь, уперся спиной в дверной косяк, приняв устойчивую позицию, и поднял ружье.       Теперь он целился в приближающуюся толпу. Это был жест доверия — он поворачивался спиной к Кейлу, полагаясь на то, что тот его не кинет.       Кейл одним быстрым движением вставил лезвие своего ножа в щель между дверью и косяком, рядом с замком, и нажал на него всем весом. Дерево треснуло. Еще один удар плечом — и дверь с скрипом поддалась.       — Открыто, — бросил он, отскакивая назад и вставая плечом к плечу с незнакомцем.       Тот сделал два шага назад, в проем, все еще целясь в зомби. Кейл проскользнул за ним последним. Они оказались в грязном, темном служебном коридоре.       Незнакомец резко захлопнул дверь, и Кейл тут же вставил в ручки оба своих ножа, скрестив их, создав импровизированную задвижку. Снаружи послышались глухие удары тел о дверь.       Они стояли в полумраке, дыша тяжело и часто, в унисон. Адреналин медленно отступал, оставляя после себя дрожь в коленях и ледяную ясность в голове.       Они смотрели друг на друга через узкое пространство коридора. Два незнакомца, связанные только что пережитым сражении на расстоянии вытянутой руки.       Кейл медленно, давая понять о своих намерениях, поднял руку и убрал маску, снимая ее с подбородка. Его лицо было бледным, заостренным, рот поджат в тонкую, напряженную черту. Он вытер лоб рукавом.       Незнакомец наблюдал за ним несколько секунд. Потом, с таким же медленным, демонстративным движением, он снял свою белую керамическую маску.       Под ней оказалось лицо мужчины лет двадцатипяти. Коротко стриженные волосы того же медного оттенка, что и у Кейла. Лицо — жесткое, с резкими чертами и старым шрамом, пересекающим левую бровь. Глаза — холодные, серые, как сталь в пасмурный день.       В них читалась та же усталалость и жажда выжить.       — Барроу, — отрывисто представился он. Голос был низким, хриплым, как скрип ржавой двери.       — Кейл, — кивнул он в ответ.       Они снова замолчали, оценивая друг друга уже без преград. Удары в дверь снаружи не стихали.       — Далеко?, — спросил Кейл, имея в виду убежище.       Барроу покачал головой.       — День хода. Через руины.       — У меня ближе. Час пешком, — Кейл говорил обрывисто.       Было конечно рисковано тащить к себе незнакомого человека, но было бы не плохо, если бы у него появился напарник, живая душа рядом которая подтверждает, что он не один живой в этом мире.       Барроу изучающе посмотрел на него, потом бросил взгляд на дверь, которая трещала под напором. Его взгляд скользнул по ножам Кейла, все еще скрещенным в ручках. По его рюкзаку, по глазам.       Он видел расчет, видел холодную эффективность и какую то стратегию без безрассудности, и видел в этом шанс.       — Веди, — просто сказал Барроу, снова надевая свою белую маску. Он принял решение.       Кейл кивнул, подтягивая свою черную маску обратно на лицо. Он выдернул ножи из дверей, и они, пригнувшись, рванули вглубь коридора, оставляя за спиной нарастающий гул и стук.

***

                    Последний отсвет дня, грязно-оранжевый и больной, таял за спинами, когда они наконец замерли перед целью своего пути.       Дорога сюда была долгой — она была выматывающей душу, каждый шаг по этому забытому богом и людьми проселку отдавался в костях глухой болью.       Воздух, неподвижный и тяжелый, пах влажной землей, гниющими остатками цивилизации и чем-то еще, сладковатым и противным, что стало постоянным фоном этого мира после того, как все закончилось.       Вот он, последний рубеж так называемое убежище. Слово звучало насмешкой, глядя на это строение. Дом, а вернее, его тень, его призрак, вросший в землю под грузом лет и всеобщего забвения.       Он стоял криво, будто устав от собственного существования, с просевшей крышей и заколоченными наглухо окнами, похожими на слепые глазницы.       Обшивка отслаивалась длинными пластами, обнажая гнилую внутренность. Казалось, сама тишина здесь была гуще и плотнее, придавленная тяжестью этих стен.       Барроу скептически окинул взглядом это великолепие.       Усталость делала его злым и циничным. Где-то в глубине души шевельнулась мысль, не кинул ли его этот тип, не ведет ли в ловушку.       Но выбирать особенно не приходится. Сзади, в сгущающихся сумерках, уже чувствовалось незримое присутствие, шелестела опасность.       Кейл не обращал внимания на его сомнения. Он подошел к входной двери — массивной, когда-то крепкой, а теперь висевшей на петлях с отчаянием. И была она закрыта на цепь.       Толстая, проржавевшая цепь, стянутая амбарным замком, выглядевшим здесь абсолютно неуместным предметом из прошлой жизни.       Пока Барроу озирался, вглядываясь в каждую колышущуюся тень у опушки леса, Кейл действовал. Он достал из кармана два затертых металлических шила, присел на корточки, и его исцарапанные пальцы начали свою тонкую работу.       Не было ни суеты, ни раздражения, лишь полная концентрация. Тихий скрежет металла о металл был единственным звуком, нарушающим гнетущую тишину.       Барроу ерзал на месте. Каждая секунда ожидания казалась вечностью. Сумерки сгущались, сиреневая мгла поглощала очертания деревьев, а с ней приходило и главное — ночь. А ночь в этом мире принадлежала отнюдь не живым.       Наконец раздался щелчок, негромкий, но невероятно отчетливый. Цепь, звякнув, ослабла. Кейл смотал ее, аккуратно сложил, словно это был ценный инструмент, а не кусок ржавого железа, и отодвинул дверь.       Та заскребла по порогу, издав протяжный, мучительный звук, будто не желая впускать живых в свое мертвое чрево.       Кейл жестом показал Барроу войти первым. Старая, как мир, уловка — если внутри ловушка, то сразит она входящего.       Барроу на мгновение застыл на пороге, чувствуя холодок между лопаток. Переступить эту черту.. но запах тления и шепот опасности снаружи были убедительнее.       Он шагнул внутрь.       Его обволок спертый, затхлый воздух, пропахший пылью, старой древесиной и чем-то еще.. относительным спокойствием.       Кейл вошел следом, и его первым делом была дверь. Он не просто закрыл ее. Он снова пропустил цепь, на этот раз изнутри, и щелкнул тем же замком.       Этот звук — металлический, финальный, отсекающий — был самым прекрасным, что Барроу слышал за последние недели. Они были внутри, отрезаны от остального мира в относительной безопасности на некоторое время.       Барроу прислонился к прохладной стене, позволив себе выдохнуть. Только сейчас он осознал, насколько были сжаты его челюсти, насколько напряжены каждое мышечное волокно. Он огляделся. Прихожая была тесной.       Прямо перед ним уходила вверх лестница, вернее, ее останки. Пролет был обрушен, доски свисали уродливыми обломками. Подниматься там было равносильно самоубийству.       Вместо этого Кейл подошел к стене, и Барроу разглядел то, что сначала принял за часть обрушенной конструкции.       Это была веревочная лестница.       Грубая, но на вид прочная, с деревянными перекладинами. Верхний ее конец терялся в темном зеве проема на втором этаже.       Кейл молча показал на нее жестом, приглашая подниматься первым.       Правила выживания.       Барроу схватился за грубые канаты, почувствовав, как лестница податливо качнулась под его весом. Скрип перекладин показался ему оглушительно громким.       Он лез вверх, в темноту, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Наконец, он перевалился через край проема и оказался наверху.       Пространство второго этажа было одним большим помещением, чердаком без перегородок. И здесь, в этом открытом объеме, царил поразительный, почти домашний порядок, резко контрастирующий с внешним запустением.       Первое, что бросилось в глаза — импровизированая кровать. Большой, потрепанный матрас, застеленный, невероятно, пуховым одеялом. Чистым, потертым на краях, но чистым. Две подушки, на вид мягкие, лишенные серой пыли, покрывавшей все внизу.       Этот крошечный островок былого комфорта выглядел здесь ирреально, как сон.       В другой стороне, под самым скатом крыши, был сложен невысокий круг из кирпичей — импровизированный очаг. Внутри лежала горстка серого пепла и несколько почерневших угольков.       Это было место для костра внутри дома. Рискованно, но черт побери, какая это была роскошь — греть еду, а не жевать консервы, стуча зубами от холода.       Чуть поодаль натянули веревку, служившую сушилкой. На ней аккуратно висели несколько пар носков, две простые черные футболки и серая водолазка.       Просто, утилитарно, но снова этот намек на нормальность, на попытку жить, а не влачить жалкое существование.       И, наконец, склад который был настоящим кладом.       Пять пятилитровых бутылок с водой, выстроенные в идеальный ряд. Еще несколько литровых. Аккуратная пирамида из консервных банок.       И еще один рюкзак, лежавший рядом с припасами, весь обвешанный карабинами, застежками, мотками веревки.       Похоже, Кейл был не просто собирателем, но и мастером на все руки.       Внизу послышался шорох, и Кейл легко поднялся наверх. Оказавшись наверху, он потянул за веревку, поднимая лестницу.       Теперь проем в полу зиял черной пустотой, еще одним барьером, отделявшим их убежище от внешнего мира, который теперь больше напоминал ад на земле. Еще одна степень безопасности.       Кейл прошел к матрасу, сбросил свой тяжелый рюкзак около него и присел на корточки. Он расстегнул молнии и начал выкладывать добычу. Методично, без лишних движений.       Две литровые бутылки воды, консервы, мелкие трофеи с того рейда в супермаркет, пахший смертью и опасностью.       Он складывал все это в общую кучу, пополняя свои запасы. Никакой жадности, никакого желания припрятать. Просто холодная логика общего выживания.       Барроу стоял посреди комнаты, чувствуя себя лишним, гостем в чужом уютном, слишком обустроенном гнезде.       Он наблюдал, как Кейл, закончив с рюкзаком, подошел к аккуратной поленнице в углу и взял несколько охапок сухих, колких полешков.       Потом Кейл прошел и сел на корточки у очага, всем своим видом показывая, что можно расслабиться.       Барроу медленно опустился на пол, прислонившись спиной к прочной балке. Он положил автомат на колени, чтобы тот был под рукой. Старые привычки не умирали.       Кейл уложил дрова в квадрат из кирпичей, поверх углей. Достал из кармана простую металлическую зажигалку, чиркнул.       Огонек вспыхнул, затрепетал, поймал сухую щепку, и вскоре маленький, но уверенный костер уже потрескивал в центре комнаты, отбрасывая на стены и потолок пляшущие тени.       Кейл не встал сразу, а посидел, подбрасывая в огонь щепки, следя, чтобы он разгорелся как следует.       Его лицо, освещенное снизу, казалось вырезанным из старого дерева — жесткое, непроницаемое, с глубокими тенями в глазницах.       Убедившись, что огню ничто не грозит, он поднялся и направился к своим припасам.       Оттуда он извлек небольшой, почерневший чугунный казанок, банку тушенки, одну-единственную, чуть сморщенную луковицу, небольшую морковку и пачку соли.       Все это он перенес к очагу, поставил казанок на кирпичи, прямо над огнем, а продукты положил на небольшой ящик, служивший столиком.       Барроу наблюдал за этими нехитрыми приготовлениями, и в его горле встал ком. Не от голода, а от чего-то другого. От этой простой, почти доисторической ритмичности действий.       Безопасное место, которое можна назвать каким никаким но домом, тёплая еда.. Он давно забыл, как это выглядит.       Он выживал, цепляясь за клочья прошлого, а этот человек.. этот Кейл, казалось, строил какое-то свое, убогое, но настоящее настоящее.       И он не мог просто сидеть и смотреть. Быть нахлебником было противно, и он отказывался быть таковым. В этом мире долги были самой опасной валютой.       Он порылся в своем рюкзаке и извлек заветшую пачку лапши быстрого приготовления. Брикет в целлофане, внутри пакетик с приправой. Еда бродяг и отщепенцев.       На фоне настоящих овощей и тушенки это выглядело жалко. Он молча протянул ее Кейлу, встретившись с ним взглядом.       Тот на мгновение задержал на нем взгляд, в его глазах мелькнуло нечто вроде усталого понимания, и он так же молча взял пачку, отложив ее в сторону.       Кейл взял одну из литровых бутылок и плеснул воды в казанок. Вода зашипела, ударившись о раскаленный чугун.       Потом он ловко вскрыл тушенку, вывалил жирное мясо в воду, добавил туда же наскоро нарезанные лук и морковь, не много посолил.       Пар поднялся от котелка, и по комнате пополз аромат. Не просто обычной еды, а горячей, настоящей, приготовленной вкусной еды.       Это был запах, который Барроу не ощущал, кажется, целую вечность.       Кейл помешал варево ножом и отодвинул котелок на край, чтобы оно не кипело, а томилось. Потом он, наконец, откинулся назад, прислонившись спиной к своему рюкзаку, и вытер руки о штаны.       Его движения были медленными, экономящие энергию.       Тишина воцарилась неловкая, наполненная лишь потрескиванием огня и бульканьем тушенки. Она была громче любого разговора.       Два чужака, запертые в одной клетке, связанные лишь взаимной выгодой и страхом перед тем, что ждало снаружи.       Барроу смотрел на огонь, и мысли его текли медленно, устало. Он думал о том, как долго Кейл тут скрывается. Несколько лун, . сказал он. Место тихое, не привлекает внимания.       А прежние хозяева? Фраза «никого не было, кроме пыли и гробовой тишины» висела в воздухе, не требуя разъяснений. В их мире «пусто» имело только одно значение.       Барроу позволил глазам закрыться.       Он слушал.       Треск огня. Шуршание пламени. Бульканье в котелке. И тишину. Настоящую, глубокую, но не тревожную, не нарушаемую ни воем, ни скрежетом, ни тем омерзительным хлюпаньем, что преследовало его неделями. Он почти забыл, как звучит тишина.       И тогда он понял, что чувствует.       Это была не просто обычная усталость, которая преследовала его с того момента как мир изменился.. Это была первая ночь, когда он мог позволить себе расслабиться.       Не полностью, нет, это было бы самоубийством. но хотя-бы чуть чуть можна, правда? Он ведь был не один.       Одиночество разъедало изнутри хуже любого вируса.       Оно заставляло слышать голоса в ветре и видеть лица в тенях. Оно медленно сводило с ума. А здесь, сейчас, был еще один живой человек.       Чужой, опасный, непредсказуемый. Но живой. Его дыхание, его движения, даже его недоверчивое молчание — все это было доказательством того, что Барроу не сошел с ума, что мир не опустел окончательно.       Что он не остался единственным выжившим.       Он открыл глаза и посмотрел на Кейла.       Тот сидел в той же позе, глядя в огонь, но его плечи, казалось, утратили часть своего привычного напряжения.       Возможно, ему тоже было в новинку делить свое убежище. Возможно, и для него эта ночь была первой за долгое время, когда он мог чувствовать не только свою спину.       Кейл вдруг поднялся, подошел к котелку, снова помешал тушенку. Пар окутал его лицо. Он вернулся на свое место, взял пачку лапши, разорвал ее, высыпал брикет в миску и залил кипятком из котелка, аккуратно долив туда же немного жирного бульона. Накрыл тарелкой. Все действия были простыми и лёгкими.       Барроу кивнул, слова были лишними.       Он смотрел, как тени пляшут на стенах, слушал, как завывает ветер снаружи, бессильный против их укрытия, и чувствовал, как тепло от огня разливается по его застывшим конечностям.       Казалось, он был раслаблен уже на много больше, чем был когда либо.       Ели они в тишине. И это был лучший ужин в жизни Барроу.