Тень прошлого. Лучь надежды. Монолог фармацевта

Итак, давайте вернемся к тому моменту где Гаошуня убили. Тоесть, до этого момента.. Воздух в тронном зале Черной Железной Горы был густым, как бульон, сваренный из столетий ненависти, амбиций и предательства. Каменные стены, высеченные в самой горе, впитывали каждый звук, каждое дыхание, каждый скрип доспехов, чтобы потом отдать их эхом, умноженным в десятки раз. В центре этого подземного царства стояли они — три фигуры против одной, но баланс сил был иллюзорным, как мираж в пустыне. Ганг, одетый не в доспехи полководца, а в простые, но безупречно сшитые темные одежды, похожие на одеяние ученого или судьи, наблюдал за ними. Его лицо, изборожденное морщинами, каждая из которых казалась высеченной холодным расчетом, выражало не злобу, а некое интеллектуальное удовлетворение. Он смотрел на Ка Дзуйгецу, на Маомао, на Гаошуня, как энтомолог рассматривает редких насекомых, вот-вот готовых попасть в его коллекцию. — Итак, — голос Ганга был ровным, бархатным, обволакивающим. Он не кричал. Его слова заполняли зал сами по себе, как яд, медленно растекающийся по воде. — Мы собрались. Семейная встреча, можно сказать. Хотя, конечно, семья наша… своеобразная. Ка Дзуйгецу стоял неподвижно, его рука лежала на эфесе Хиганы. Он не отвечал. Его глаза, темные и непроницаемые, как ночное море, изучали не только Ганга, но и пространство вокруг: колонны, тени, выходы. Он был императором, но прежде всего — солдатом, выросшим в боях. Он искал слабину в обороне, тактическое преимущество. Но внутри, под слоем ледяного контроля, бушевал ураган. Гнев. Боль. И страх — не за себя, а за них. За Маомао, стоявшую чуть позади, ее лицо было бледным, но сосредоточенным. За Гаошуня, чья верная спина была ему щитом с тех пор, как Ка Дзуйгецу был мальчишкой. — Ты говорил много, Ганг, — наконец произнес Ка Дзуйгецу. Его голос был низким, резким, как скрежет камня о камень. — О судьбе. О предназначении. О том, как ты все спланировал. Но в твоих планах есть один изъян. Ганг слегка склонил голову, изображая любопытство. — О? И какой же, мой мальчик? — Ты считаешь нас пешками. — Ка Дзуйгецу сделал шаг вперед. Его движение было плавным, готовым к взрыву. — Но пешки, если их достаточно много и если они действуют сообща, могут свалить короля. В этот момент Ганг сделал почти незаметный жест пальцем левой руки. Это был не приказ атаковать. Это был сигнал. Сигнал к тому, что должно было стать кульминацией его спектакля. Из тени за одной из массивных колонн, прямо позади Гаошуня, выдвинулась фигура. Не Лиен. Это был другой человек — безликий, в темной, обтягивающей одежде, с лицом, скрытым капюшоном и маской. В его руке был не меч, а тонкий, длинный стилет, отполированный до синеватого блеска. Оружие убийцы, а не воина. Он двигался бесшумно, как тень, сливаясь с каменной кладкой. Его цель была очевидна — почки Гаошуня, незащищенный участок между латным наспинником и поясом. Гаошунь, казалось, ничего не замечал. Его взгляд был прикован к Гангу, его могучие плечи были напряжены, готовые в любой момент ринуться в бой. Но Гаошунь не дожил до седых волос, полагаясь только на грубую силу. Он выжил в сотнях стычек, засад и ночных нападений благодаря инстинкту, отточенному до остроты лезвия. Он не услышал шагов. Не увидел движения. Он почувствовал его. Ощущение холода между лопаток, мурашки на коже, тот самый «взгляд в спину», о котором говорят старые воины. Его тело среагировало раньше, чем сознание успело сформулировать угрозу. Он не стал оборачиваться. Оборот отнял бы драгоценные доли секунды. Вместо этого он совершил движение, которое казалось невозможным для человека его комплекции и в его тяжелых латах. Он резко присел, сгибая колени и одновременно разворачивая корпус влево. Это был не уклон, а вращение. Его левая рука, могучая, как ветвь дуба, метнулась назад по диагонали, не для того чтобы блокировать, а чтобы захватить. Стилет убийцы, рассчитанный на точный удар в неподвижную цель, лишь скользнул по стальной кромке наспинника, высекая сноп ослепительных искр и оставив длинную, глубокую царапину на закаленном металле. А рука Гаошуня нашла свою цель. Его пальцы, обтянутые кожей перчатки, впились в запястье нападавшего с такой силой, что раздался приглушенный, но отчетливый хруст. Кости не выдержали. Убийца, его маска скрывала гримасу боли, издал хриплый, задыхающийся звук. Его уверенность, его холодная профессиональность, испарились, сменившись животным шоком. Он выронил стилет, который звякнул о каменный пол, отскакивая в темноту. Гаошунь, не отпуская сломанного запястья, использовал импульс и инерцию своего поворота. Он рванул захваченную руку на себя и вниз, закручивая тело нападавшего вокруг своей оси. В следующее мгновение он нанес короткий, мощный удар локтем правой руки — удар, вложенный в него весом всего его тела и силой ярости за подлость нападения. Локоть в тяжелом латном наруче пришелся точно в висок убийцы. Звук был глухим, окончательным. Тело в темной одежде обмякло и рухнуло на пол, как тряпичная кукла. Все произошло быстрее, чем за три секунды. В зале повисла тишина, еще более звенящая, чем прежде. Ганг, наблюдавший за сценой, не моргнул глазом. Но в глубине его взгляда, в едва заметном подрагивании века, промелькнуло что-то — не разочарование, а скорее переоценка. Его идеальный расчет дал первую трещину. Ка Дзуйгецу, увидев движение сзади Гаошуня, уже сделал полшага, его рука рванула Хигану из ножен. Но он остановился, увидев, как угроза рассыпалась в прах под сокрушительной реакцией его друга. Облегчение, горячее и стремительное, волной прокатилось по нему, но сразу же сменилось леденящей яростью. Они попытались убить Гаошуня. У него на глазах. Исподтишка. Но пока гнев кипел в его жилах, его взгляд, острый как у ястреба, заметил нечто другое. Он увидел Маомао. Она не смотрела на упавшего убийцу. Не смотрела на Гаошуня, отряхивающего перчатку. Ее взгляд был прикован к Гангу. И в этом взгляде не было ни страха, ни ярости, ни даже ненависти. Была абсолютная, ледяная концентрация. Фармацевт, идентифицировавший смертельный патоген. Ее тело было слегка развернуто, одна нога отставлена назад для устойчивости. Ее правая рука была скрыта в складках ее простого, походного платья — того самого, в котором она когда-то работала в аптеке. Ка Дзуйгецу знал, что там, в специальном узком кармане у бедра, она носила подаренный им когда-то короткий клинок — изящный, с тонким, как игла, лезвием. «Для вскрытия упаковок с травами», — пошутила она тогда. Но оба знали правду. Ганг, слегка опешивший от провала своего убийцы, перевел взгляд с Гаошуня на Ка Дзуйгецу. Его губы тронула тонкая, ядовитая улыбка. — Вынослив, твой старый пес. Но это ничего не меняет. Вы в ловушке. Моя ловушка. Он сделал шаг вперед, его руки, длинные, с тонкими, почти изящными пальцами, были раскрыты, как бы приглашая к диалогу. Он был уверен. Слишком уверен. Он сосредоточился на Ка Дзуйгецу, на его реакции, на его гневе. Он видел в нем главную угрозу, главную фигуру на доске. Маленькую, хрупкую женщину позади он считал не более чем приложением, эмоциональным рычагом. Это была его вторая, и роковая, ошибка. Маомао двинулась. Не бросилась, не сделала выпад. Она совершила два быстрых, скользящих шага в сторону, выходя из-за спины Ка Дзуйгецу и занимая позицию под углом к Гангу. Ее движения были беззвучными, экономичными, лишенными всякой театральности. Это были движения хищника, который уже выбрал точку атаки и теперь лишь сокращает дистанцию. Ка Дзуйгецу увидел это краем глаза. И понял. Его разум, работавший на двух уровнях — уровне императора, просчитывающего стратегию, и уровне мужчины, чувствующего сердцебиение любимой, — выдал мгновенное решение. Он не стал кричать, не стал останавливать ее. Вместо этого он сделал то, что сделал бы любой командир, увидевший, что его лучший стрелок занял позицию. Он создал отвлекающий маневр. — Ничего не меняет? — голос Ка Дзуйгецу прогремел, заполнив зал, притягивая к себе все внимание. Он вынес Хигану перед собой, клинок замер в воздухе. Он сделал широкий, агрессивный шаг вперед, его поза, его взгляд, весь его вид кричали о немедленной атаке. Это был вызов. Явный, прямой, отвлекающий. Ганг инстинктивно среагировал. Его рука потянулась к эфесу собственного меча — длинного, изящного, больше подходящего для фехтования, чем для поля боя. Его глаза сузились, все его внимание сфокусировалось на Ка Дзуйгецу, на его мече, на расстоянии между ними. Он готовился парировать удар, ответить, вступить в финальную дуэль, которую, как он верил, выиграет благодаря своему превосходству в технике. Он не увидел тихого взмаха сбоку. Маомао вышла на дистанцию. Все в ней в этот момент было подчинено одной цели. Ее дыхание замерло. Мир сузился до точки — небольшого участка обнаженной кожи на виске Ганга, где седые волосы расходились, обнажая синеватый след вены. Ее рука вышла из складок платья. В пальцах блеснул короткий, смертоносный серебристый свет. Не было замаха. Не было лишнего движения. Только короткий, резкий, прямой удар снизу вверх, вложенный в него не мышечной силой, а всей кинетической энергией ее тела, собранной в единый импульс. Удар фармацевта, знающего анатомию. Удар выживальщицы, не имеющей права на ошибку. Тонкое лезвие вошло в висок с тихим, влажным звуком, похожим на то, как острый нож разрезает спелый персик. Оно прошло сквозь кость, в мозг, перерубив жизненно важные центры в мгновение ока. Ганг замер. Его рука, уже обхватившая эфес меча, разжалась. Его глаза, секунду назад полные холодного расчета и готовности к бою, вдруг стали пустыми, стеклянными. В них не было ни боли, ни удивления, ни даже осознания. Было лишь абсолютное, физическое недоумение организма, в котором внезапно оборвалась вся электрическая активность. Он медленно, очень медленно повернул голову, его взгляд, уже ничего не видящий, скользнул по лицу Маомао. Она стояла так близко, что чувствовала его последний выдох — теплый, с запахом старого вина и чего-то горького, лекарственного. Его губы дрогнули. Не для слов. Для последнего, неудавшегося вдоха. Из уголка рта вытекла тонкая струйка крови, алая, яркая на фоне его бледной кожи. Его колени подкосились. Он не упал, а скорее осел, как пустая одежда, сложившаяся на пол. Его дорогой меч, так и не вынутый из ножен, глухо стукнул о камень. Потом наступила тишина. Тишина, в которой было слышно лишь тяжелое, прерывистое дыхание Гаошуня и собственное бешеное сердцебиение Ка Дзуйгецу. Маомао отступила на шаг. Она смотрела на клинок в своей руке, на алое пятно на его тонком лезвии. Потом на тело у своих ног. Ее лицо было бесстрастным, как маска из белого фарфора. Только легкая дрожь в кончиках пальцев, сжимающих рукоять, выдавала чудовищное напряжение, через которое она только что прошла. Она не чувствовала триумфа. Не чувствовала отвращения. Она чувствовала… пустоту. Холодную, чистую пустоту выполненной необходимости. Как после сложной хирургической операции. — Маомао, — тихо произнес Ка Дзуйгецу. Он подошел к ней, его рука осторожно легла на ее плечо. Он ожидал увидеть шок, истерику, слом. Он увидел лед. И это пугало его больше всего. Она медленно подняла на него глаза. В их глубине что-щелкнуло, как замок. Лед тронулся, но не растаял. Он стал просто… отстраненным. — Он мертв, — сказала она ровным, безжизненным голосом. — Источник яда уничтожен. Но яд уже разлит. Его люди. Его планы. Они не умрут вместе с ним. Ее слова, практичные и безэмоциональные, вернули их всех в реальность. Гаошунь, тяжело дыша, подошел, пнул ногой тело убийцы, убедившись, что тот мертв, а потом посмотрел на Ганга. — Она права, — хрипло сказал он. Он поднял взгляд на Маомао. Его глаза, обычно такие суровые и непроницаемые, смягчились на долю секунды. В них промелькнуло нечто, что Ка Дзуйгецу видел редко — глубокое, безмолвное уважение. Не к императрице. К воину, сделавшему то, что было необходимо. — Хороший выстрел, леди, — сказал он просто, как сказал бы лучнику, попавшему в цель на пределе дистанции. Маомао медленно кивнула. Ее пальцы все еще сжимали рукоять окровавленного стилета так крепко, что костяшки побелели. Она смотрела не на Гаошуня, а на свою руку, как будто видя ее впервые. Потом ее взгляд перешел на Ка Дзуйгецу. И в этот момент лед в ее глазах дал первую трещину. Не слезы. Не истерика. Что-то более глубокое и страшное — осознание. Осознание того, что она только что сделала. Что она смогла сделать. — Он… — голос ее сорвался, стал тише. Она сглотнула, заставила себя говорить ровно. — Он собирался убить Гаошуня. Потом нас. Всех. Это был… единственный выход. Ка Дзуйгецу подошел к ней, преодолев расстояние в два шага, которое казалось пропастью. Он не обнял ее. Не стал утешать пустыми словами. Он взял ее руку — ту самую, что все еще сжимала клинок, — и осторожно, но твердо разжал пальцы один за другим. Клинок со звоном упал на камень. Он поднял ее руку к своему лицу, прижал ладонь к своей щеке. Ее кожа была холодной, как мрамор. — Я знаю, — сказал он тихо, так тихо, что слова были едва слышны даже в мертвой тишине зала. Его глаза, темные и бесконечно усталые, смотрели прямо в ее. — Ты была права. Это был единственный выход. И ты была сильной. Сильнее, чем я мог представить. Сильнее, чем он когда-либо предполагал. Он видел, как по ее лицу пробежала судорога. Как губы дрогнули. Но слез не было. Она лишь закрыла глаза на мгновение, глубоко вдохнула, и когда открыла их снова, в них была уже не пустота, а сосредоточенная, острая решимость. Та самая решимость, с которой она когда-то вскрывала трупы в поисках истины. — Спасибо, — прошептала она. Потом отняла руку, выпрямилась. Она снова была с ними. Не императрицей в шоке. Не убийцей в раскаянии. А Маомао. Их Маомао. — Но он прав, — кивнула она в сторону Гаошуня. — Его смерть ничего не заканчивает. Она все только начинает. Как будто в ответ на ее слова, из дальних, темных проходов зала, из-за колонн и арок, донесся звук. Сначала один. Потом другой. Тяжелый, металлический лязг. Как будто кто-то уронил щит. Потом приглушенные крики, неясные, но полные тревоги и ярости. Эхо смерти Ганга достигло его людей. Гаошунь нахмурился, его рука инстинктивно легла на эфес меча. — Они уже знают. Или догадываются. Фанатики. Без своего пророка они либо разбегутся, как тараканы, либо станут в десять раз опаснее, сражаясь за его память. — У них есть планы на случай его смерти? — спросил Ка Дзуйгецу, его разум уже переключался с личной драмы на тактическую задачу. Он оглядел зал, оценивая его как поле боя. Один главный вход, массивные двустворчатые двери из черного дерева и железа. Несколько боковых проходов, узких и темных. Высокие колонны, дающие укрытие. Плохая позиция для обороны троих против неизвестного числа врагов. — Сомневаюсь, — покачал головой Гаошунь. — Ганг верил в свою непогрешимость. В свой контроль. Он не допускал мысли о собственной смерти. Но у него были лейтенанты. Холодные, жестокие головорезы. Они не станут мстить. Они попытаются захватить нас — живых трофеев — чтобы выторговать себе власть или милость у тех, кто придет после. — Значит, нам нужно уйти отсюда, — сказала Маомао. Она уже отошла от тела Ганга, ее глаза скользили по стенам, по полу, по потолку. — Не через главный вход. Там будет засада или толпа. Нужен другой путь. — Ты изучала планы этой крепости? — спросил Ка Дзуйгецу, зная ее привычку поглощать любую доступную информацию. — Нет. Но я изучала людей, которые ее строили, — ответила она, уже двигаясь к одной из стен, проводя рукой по холодному, шершавому камню. — Ганг был параноиком. Но он также был инженером. Он любил системы. Запасные выходы. Потайные ходы. Особенно для себя. Он не стал бы заточать себя в каменном мешке без черного хода. Она остановилась у массивного каменного барельефа, изображавшего какую-то древнюю битву. Ее пальцы скользнули по резным фигурам воинов, по щелям между камнями. — Ищите механизм. Что-то, что не на виду, но в зоне досягаемости с трона… или с того места, где он стоял. Ка Дзуйгецу и Гаошунь обменялись взглядами. Логика была железной. Они начали осматривать стены вокруг того места, где пал Ганг. Гаошунь, с его грубой силой, пытался сдвигать каменные блоки, рычаги в виде факелов, головы горгулий. Ка Дзуйгецу искал глазом несоответствия, следы потертостей, все, что могло указывать на частое использование. Шум снаружи нарастал. Теперь были слышны не только крики, но и четкие, отрывистые команды. Кто-то уже взял на себя руководство. Лязг оружия становился ближе. — Быстрее, — сквозь зубы процедил Гаошунь, упираясь плечом в бесформенную каменную глыбу, которая, как он надеялся, была замаскированной дверью. Она не двигалась. Маомао отошла от барельефа, ее взгляд упал на сам трон — грубый, высеченный из цельного куска черного базальта. Он стоял на невысоком каменном возвышении. Она подошла к нему, обошла вокруг. И заметила. Пол у подножия трона. Камни там были такими же, как везде, но… слишком чистыми. Не было следов пыли, копоти от факелов, царапин от сапог. Как будто их никогда не касалась нога человека. Она опустилась на колени, провела ладонью по швам между плитами. Один камень, прямо перед сиденьем трона, был чуть меньше других. И по его краям была едва заметная, темная полоска — не грязь, а зазор. — Здесь, — сказала она тихо, но уверенно. Ка Дзуйгецу и Гаошунь мгновенно были рядом. Гаошунь попытался поддеть камень пальцами, но безуспешно. Ка Дзуйгецу осмотрел боковины трона. И нашел. На правом подлокотнике, под массивной резной драконьей головой, был почти невидимый шарнир. Он нажал на глаз дракона. Раздался низкий, скрежещущий звук каменного механизма, который не использовался годами. Камень у подножия трона опустился на пару дюймов и съехал в сторону, открывая черную, пахнущую сыростью и плесенью дыру. Вниз вела узкая, крутая лестница, высеченная в скале. В этот момент главные двери зала с грохотом задрожали. Кто-то бил в них снаружи. Тяжелым, возможно, тараном. — Открывайте! Во имя Ганга! Что там происходит? Голос был хриплым, полным неконтролируемой ярости. Один из лейтенантов. — Вниз, быстро! — скомандовал Ка Дзуйгецу, но не как император, а как капитан, отдающий приказ в бою. Гаошунь без слов шагнул первым, исчезнув в черноте, его меч был наготове. Ка Дзуйгецу пропустил Маомао вперед. Она, не колеблясь, спустилась на первую ступеньку, ее платье мелькнуло в темноте. Ка Дзуйгецу бросил последний взгляд на зал, на тело Ганга, на приближающиеся двери. Потом нажал на глаз дракона снова. Камень начал медленно, со скрипом, возвращаться на место. Он прыгнул в отверстие, чувствуя, как камень скользит у него над головой, едва не задевая макушку. Темнота поглотила их. Абсолютная, непроглядная. Только звук их собственного дыхания и осторожных шагов по скользким от влаги ступеням. * Они спускались в полной темноте, держась за холодные, мокрые стены. Лестница была крутой, ступени неровными, высеченными наспех. Гаошунь шел впереди, ощупывая путь мечом, как слепой посохом. Его тяжелое дыхание было их единственным ориентиром. — Держись за меня, — тихо сказал Ка Дзуйгецу Маомао, идущей прямо перед ним. Он чувствовал дрожь в ее руке, когда она нашла его руку в темноте. Но дрожь была не от страха, а от адреналина, от ломки после невероятного напряжения. — Я в порядке, — ответила она так же тихо. — Считай ступени. Нам нужно знать глубину. Он улыбнулся в темноте. Даже здесь, в аду, ее ум работал. — Двадцать семь, — отозвался Гаошунь снизу. — Лестница кончается. Площадка. И… три прохода. Они сошли с последней ступени. Воздух здесь был другим — спертым, затхлым, пахнущим стоячей водой и разложением. Гаошунь пошарил вокруг, и его пальцы нашли на стене железный кронштейн с огарком факела. С трудом, высекая искры кресалом, которое он всегда носил с собой, он зажег его. Желтоватый, неровный свет осветил крошечную каменную камеру. Стены были грубо обработаны, потолок низкий, заставлявший Гаошуня сутулиться. Перед ними расходились три узких, темных туннеля. Все выглядели одинаково зловеще. — Куда? — спросил Гаошунь, поворачиваясь к Ка Дзуйгецу. Император изучал проходы. Но ответила Маомао. Она подошла к центральному туннелю, опустилась на колени и провела рукой по полу у входа. — Этот, — сказала она уверенно. — Почему? — спросил Гаошунь. — Потому что здесь есть след, — она указала на едва заметную полоску на каменной пыли — не свежую, а старую, сглаженную временем, но все же отличную от остальной поверхности. — Что-то тяжелое тащили. Не раз. И сюда, — она ткнула пальцем в темноту туннеля, — а не обратно. Это путь для выноса чего-то. Или для бегства. Ка Дзуйгецу посмотрел на Гаошуня. Тот пожал плечами, но в его глазах было согласие. Логика снова была на ее стороне. — Тогда вперед, — сказал Ка Дзуйгецу. — Гаошунь, ты ведешь. Я замыкаю. Маомао, между нами. Держи факел так, чтобы светил и вперед, и мне в спину. Я должен видеть, что происходит сзади. Они двинулись в центральный туннель. Он был таким узким, что плечи Гаошуня задевали стены. Воздух становился еще хуже. Вскоре под ногами захлюпала вода — холодная, стоячая, доходившая до щиколоток. Она скрывала неровности пола, и они шли, спотыкаясь, хватаясь за стены. Прошли, казалось, целую вечность в гнетущей, сырой темноте, нарушаемой лишь треском факела и их тяжелым дыханием. Потом туннель начал подниматься. Сначала почти незаметно, потом все круче. Вода отступила. Воздух стал чуть свежее, в нем появился слабый, едва уловимый запах… дерева? Плесневого дерева. — Осторожно, — прошептал Гаошунь, замирая. — Впереди свет. Не естественный. Они замедлили шаг. Гаошунь затушил факел о мокрую стену, погрузив их обратно в почти полную темноту. Но теперь впереди, в конце туннеля, виднелось слабое, желтоватое свечение. Не солнечный свет. Свет лампы или факела. Они подкрались к концу туннеля. Он выходил в небольшое, круглое помещение, похожее на колодец или нижний уровень погреба. Свет падал сверху, через решетчатый деревянный люк. И доносились голоса. — …никого не видели. Двери заперты изнутри. — А господин? — Молчит. Никто не входит, никто не выходит. Капитан Вэй приказал не трогать двери до утра. Говорит, у господина могут быть... гости. Важные. — Гости? В этот час? После такого шума? — в голосе хриплого звучало недоверие. — Что-то нечисто, Лю. Я сам слышал крики. Не крики гостей. Последовала пауза. Потом звук, как будто кто-то отхлебнул из фляги. — Что нам делать, сержант? — спросил молодой Лю, и в его голосе сквозил неподдельный страх. — Если с господином что-то случилось... — Тогда нам всем крышка, — мрачно ответил сержант. — Без него мы просто банда разбойников. Империя сомнет нас, как жуков. А капитан Вэй... он не Ганг. У него нет видения. Только амбиции. Ка Дзуйгецу почувствовал, как пальцы Маомао сжали его руку. Он наклонился к ее уху, его губы почти коснулись кожи. — Двое. Внизу. Наверное, караул у запасного выхода, — прошептал он так тихо, что слова были скорее движением воздуха, чем звуком. Она кивнула в темноте. Ее дыхание было ровным, спокойным. Гаошунь, стоявший впереди, медленно, бесшумно вынул свой короткий боевой нож. Он сделал едва заметный жест рукой: Я — первого. Ты — второго. Ка Дзуйгецу кивнул. Он отпустил руку Маомао и бесшумно обнажил Хигану. Меч вышел из ножен без единого звяка. — Ладно, сиди тут, карауль, — сказал хриплый голос сержанта. — Я пойду доложу капитану. Может, он все-таки решится на штурм. А то черт знает что там творится. Раздались тяжелые шаги, удаляющиеся вглубь помещения. Потом звук открывающейся и закрывающейся где-то вдалеке деревянной двери. Остался один. Молодой Лю. Ка Дзуйгецу и Гаошунь обменялись взглядами, который был виден лишь как слабое мерцание белка в темноте. План изменился. Теперь нужно было тихо. Гаошунь выдвинулся первым. Он был огромен, но двигался с грацией крупного хищника. Он вышел из туннеля в круглое помещение. Это действительно был погреб. Стеллажи с бочками, ящиками, запасами. В центре, под самым люком, откуда падал свет, стоял простой деревянный стол и два табурета. На одном из них сидел молодой солдат в простой кожаной кирасе, Лю. Он что-то жевал, уставившись в стену, его копье стояло прислоненным к столу. Гаошунь сделал три бесшумных шага. Пол был земляным, присыпанным соломой, что гасило звук. Он был уже в двух шагах, когда Лю, почувствовав что-то, обернулся. Глаза парня расширились от ужаса. Он открыл рот, чтобы крикнуть. Но Гаошунь был уже там. Его левая рука, огромная, как ветчина, обхватила нижнюю часть лица Лю, зажимая челюсть. Правая рука с ножом совершила короткое, точное движение — не в сердце, а в основание шеи, сбоку. Удар, перерезающий сонную артерию и повреждающий нервы. Быстро. Беззвучно. Эффективно. Лю затрепыхался, издавая булькающие звуки, но Гаошунь держал его крепко, не давая упасть и натворить шума. Через несколько секунд тело обмякло. Гаошунь осторожно уложил его на пол, задвинув под стол. Ка Дзуйгецу и Маомао вышли в погреб. Маомао на секунду задержала взгляд на теле под столом, но лицо ее оставалось спокойным. Она уже видела смерть сегодня. Эта была просто... еще одной. — Люк, — сказала она, указывая на источник света. Ка Дзуйгецу подошел, встал на стол. Люк был деревянный, массивный, запертый на железную задвижку изнутри. Он прислушался. Сверху доносились отдаленные звуки — голоса, шаги, лязг оружия. Но прямо над люком было тихо. Он осторожно отодвинул задвижку. Она скрипнула, заставив всех троих замереть. Но шум сверху не изменился. Он приподнял люк на палец, посмотрел в щель. Темнота. И запах — конюшни, сена, навоза. Они были в подсобном помещении, возможно, в сарае или конюшне крепости. — Кажется, ясно, — прошептал он. Он откинул люк полностью. Над ними зиял квадрат чуть менее темной темноты. Гаошунь помог Маомао подняться, потом подал Ка Дзуйгецу его меч и вылез сам, с трудом протискивая свои широкие плечи. Они оказались в низком, просторном сарае. Свет просачивался сквозь щели в стенах из неотесанных бревен. В воздухе висела теплая, густая пыль и знакомый запах лошадей. И тишина. Та самая звенящая, напряженная тишина, которая бывает в местах, где все живое затаилось, прислушиваясь к надвигающейся буре. Они стояли, прижавшись спинами к грубо сколоченным стенам, давая глазам привыкнуть к полумраку. Сарай был забит сеном, старыми телегами, бочками. Идеальное укрытие, но и идеальная ловушка, если их обнаружат. — Нужно понять, где мы, — тихо сказал Ка Дзуйгецу. — И куда двигаться. — Конюшня, — также тихо ответила Маомао. Она указала на дальний конец сарая, где в стойлах виднелись темные силуэты лошадей. Они стояли спокойно, лишь изредка фыркая. — Значит, мы где-то на окраине крепостного двора. Главные ворота будут в противоположной стороне от горы. — Главные ворота будут наглухо закрыты и усиленно охраняться, особенно сейчас, — мрачно заметил Гаошунь. — Особенно если они уже нашли тело Ганга или хотя бы заподозрили неладное. — Тогда не через ворота, — сказал Ка Дзуйгецу. Его ум работал, перебирая варианты. — Стены? Слишком высоки, и на них дежурные. Водостоки? Возможно. Но нужен выход к внешней стене. — Каналы, — вдруг сказала Маомао. Оба мужчины посмотрели на нее. — В крепостях такого размера всегда есть система дренажа. Для дождевой воды, для нечистот. Они ведут за стены. В реку или в овраг. Гаошунь хмыкнул, одобрительно. — Грязно. Но умно. Входы в коллекторы обычно в нижних ярусах, у фундамента. Часто около кухонь или бань. — Значит, нам нужно пройти через двор, — заключил Ка Дзуйгецу. Он подошел к одной из щелей в стене, прильнул к ней глазом. Двор крепости Черной Железной Горы был огромным, мощенным грубым булыжником. Сейчас он был полон движения, но движения хаотичного, нервного. Группы солдат в разношерстных доспехах — наследие Ганга, собравшего под свои знамена всех недовольных и маргиналов — сновали туда-сюда. Несли факелы, оружие. Слышались крики командиров, пытающихся навести порядок. На стенах, освещенных чадящими факелами, мелькали фигуры часовых. Нарастала паника, еще не осознанная, но уже чувствуемая в воздухе, как запах грозы. грозы. — Беспорядок, — прошептал Ка Дзуйгецу. — Это хорошо и плохо. Хорошо — легче затеряться. Плохо — они на взводе. Любой чужак будет атакован на месте. — Значит, мы не должны выглядеть как чужаки, — сказала Маомао. Она уже осматривала сарай. Ее взгляд упал на груду старого тряпья в углу — вероятно, попоны для лошадей, ветошь для уборки. — Нам нужна маскировка. Через десять минут они преобразились. Гаошунь, сняв свои блестящие, хоть и поцарапанные, латы, накинул поверх своей кольчуги грязный, пропахший потом и конским потом плащ из грубой ткани. Он подобрал с земли старую, помятую железную каску без всяких опознавательных знаков. Теперь он выглядел как рядовой ополченец, каких были сотни во дворе. Ка Дзуйгецу снял свой отличительный черный мундир с императорскими вышивками. Под ним была простая темная рубаха и штаны. Он вымазал лицо и руки сажей из потухшего жаровня, найденного в углу. Его прекрасные черные волосы были спрятаны под тряпичной повязкой. Хигану он завернул в кусок мешковины, превратив в невзрачный сверток, который можно было принять за что угодно. Маомао была сложнее всего. Ее женская фигура, ее лицо, ее осанка — все выдавало в ней нечто иное. Она нашла длинный, широкий плащ с капюшоном. Надела его, скрыв очертания тела. Волосы убрала. Лицо, уже бледное от пережитого, она тоже вымазала в грязи. Но глаза... глаза изменить было нельзя. Они оставались ясными, умными, слишком живыми для простой служанки или рабыни. — Ты будешь моей сестрой, — тихо сказал Ка Дзуйгецу, глядя на нее. — Больной. Я веду тебя к лекарям. Гаошунь — наш свита. Молчи, опусти голову, опирайся на меня. Она кивнула, и в ее глазах мелькнула тень чего-то, что могло бы быть улыбкой в других обстоятельствах. — Сестра, больная лихорадкой. Это объяснит мой вид и то, что я не говорю. Они были готовы. Три призрака в лохмотьях, пахнущие конюшней и страхом. — Запоминайте, — сказал Ка Дзуйгецу, его голос стал жестким, командирским. — Цель — нижние ярусы, у восточной стены, где должны быть кухни и прачечные. Идем не кучкой. Гаошунь впереди на двадцать шагов, как разведчик. Мы с Маомао позади. Если он поднимет руку — опасность, сворачиваем в ближайший проход. Если махнет рукой назад — отступаем сюда. Никакого героизма. Только тишина и тени. Понятно? Гаошунь кивнул, его лицо под каской было суровым и сосредоточенным. Маомао взяла Ка Дзуйгецу за руку, ее пальцы были холодными, но сильными. Гаошунь бесшумно приоткрыл тяжелую дверь сарая, заглянул наружу, и скользнул в сумеречный свет раннего утра. Рассвет еще не наступил, но ночь уже отступала, окрашивая небо грязно-серым цветом. Через несколько мгновений, видя, что Гаошунь растворился в тени соседнего здания, Ка Дзуйгецу вывел Маомао наружу. Холодный, предрассветный воздух ударил в лицо, неся с собой запахи дыма, приготовленной пищи, пота и страха. Двор был похож на разворошенный муравейник. Повсюду горели костры, вокруг которых грелись группы солдат. Кто-то чинил доспехи, кто-то точил оружие, кто-то просто сидел, уставившись в пламя с пустыми глазами. Повсюду сновали гонцы. Над всем этим висел гул тревожных голосов. Ка Дзуйгецу, поддерживая Маомао, двинулся вдоль стены, стараясь держаться в тени. Он шел не спеша, сгорбившись, изображая усталого, озабоченного брата. Маомао шла, почти волоча ноги, ее голова была низко опущена, капюшон скрывал лицо. Они прошли мимо группы пьяных ополченцев, распевающих похабную песню. Те даже не взглянули на них. Прошли мимо кузницы, где даже ночью кипела работа — видимо, спешно чинили оружие. Звяк молотов заглушал их шаги. Впереди, у поворота к казармам, Гаошунь замер, прижавшись к стене. Он поднял руку, сжатую в кулак. СТОП. Ка Дзуйгецу мгновенно оттащил Маомао в глубокий дверной проем какого-то амбара. Он выглянул. По центру двора, направляясь к главной башне, где был тронный зал, шла группа человек в пятнадцать. Их вели двое: высокий, сухощавый мужчина в хороших, но практичных доспехах — капитан Вэй, судя по всему. И другой, которого Ка Дзуйгецу узнал сразу, и от этого распознавания по его спине пробежал холодный озноб. Это был Лин Чен. Бывший командир дворцовой стражи, уволенный Ка Дзуйгецу за жестокость и подозреваемый в коррупции. Человек, исчезнувший два года назад. И вот он здесь. В крепости Ганга. В доспехах его лейтенанта. — ...и я говорю, нужно ломать двери! — гремел голос Лина. Он был таким же, каким запомнил его Ка Дзуйгецу — резким, высокомерным, лишенным всякой тонкости. — Мы теряем время! Если с господином что-то случилось, виновные могут уйти! Капитан Вэй, шедший рядом, был его полной противоположностью — спокойный, сдержанный, с лицом, на котором читалась усталость от всей этой авантюры. — Ломать двери в его личные покои? — его голос был тише, но нес в себе вес авторитета. — Ты знаешь его правила, Лин. Никто. Никогда. Он выйдет, когда сочтет нужным. А шум наверху... может, это просто тест. Проверка нашей верности в стрессовой ситуации. — Тест? — Лин фыркнул, его рука легла на эфес меча. — Когда вся крепость на ушах? Когда гонцы с южной заставы не вернулись? Это не тест, Вэй. Это что-то пошло не так. И если мы не возьмем контроль сейчас, все развалится. Группа прошла мимо, направляясь к главной башне. Ка Дзуйгецу почувствовал, как Маомао тихо тронула его руку. — Он знает, — прошептала она так тихо, что слова были похожи на шелест листьев. — Не все. Но он чувствует. Он опасен. — Он всегда был опасен, — так же тихо ответил Ка Дзуйгецу. — Но глуп. Его амбиции всегда опережали его ум. Это делает его непредсказуемым. Гаошунь, увидев, что группа прошла, махнул рукой: двигаемся дальше. Они снова выскользнули из укрытия, продолжая путь вдоль стены. Двор постепенно оставался позади. Они вошли в узкий, грязный переулок между высокими, мрачными зданиями складов и казарм. Здесь было темнее, пахло гниющими отбросами и мочой. Но и людей было меньше. Переулок вывел их в другую, меньшую по размеру площадь. И здесь их ждало зрелище, от которого кровь стыла в жилах. Площадь была заполнена людьми. Но не солдатами. Это были пленные. Десятки, может, сотни мужчин, женщин и даже детей, загнанные за грубые деревянные загородки под открытым небом. Они сидели на голой земле, многие были в лохмотьях, с пустыми, потухшими глазами. Охранники, грубые и равнодушные, расхаживали по периметру. Это был скотный двор для людей. Ресурс Ганга — рабы, заложники, «добровольцы» для его экспериментов или просто пушечное мясо. Маомао замерла. Ее дыхание перехватило. Она видела подобное раньше, в самых темных уголках империи, но никогда в таких масштабах. Ее рука сжала руку Ка Дзуйгецу с такой силой, что ему стало больно. Но на ее лице не было ужаса. Была холодная, всепоглощающая ярость. Ярость, которая не кричала, а леденела в глазах, превращаясь в стальную решимость. — Проклятый... — прошептал Гаошунь, подошедший к ним. Его лицо под каской исказила гримаса отвращения. — Он собирал их, как дрова для костра. — Мы не можем помочь им сейчас, — сказал Ка Дзуйгецу, и каждое слово давалось ему с трудом. Его долг императора кричал, чтобы он бросился туда, чтобы он освободил их. Но его долг мужчины, защитника Маомао и друга Гаошуня, диктовал другое. Они были трое, без оружия, без поддержки, в самом сердце вражеской крепости. Любая попытка помочь обрекла бы на смерть и их, и, возможно, этих несчастных, которых могли перебить в панике. — Но мы запомним. И вернемся. Клянусь. Он посмотрел на Маомао. Она медленно кивнула, отрывая взгляд от загона. В ее глазах стояли не слезы, а что-то твердое и неумолимое, как кремень. — Мы вернемся, — повторила она, и в ее голосе была не эмоция, а обет. Они обошли площадь по дальнему краю, стараясь не привлекать внимания. За площадью пленных начинался район служебных построек. Здесь воздух пах дымом, жареным мясом и мыльной водой. Они вышли на узкую улочку, вдоль которой тянулись длинные, низкие здания с открытыми дверями. Из одного несся пар и звон котлов — кухня. Из другого — запах щелока и влажного белья: прачечная. И здесь, у стены самого дальнего здания, Гаошунь нашел то, что искал. Решетка. Большая, железная, вмурованная в каменный фундамент стены. Из-за нее доносился звук бегущей воды и стоял запах сырости и разложения. Водосточный коллектор. Решетка была заперта на массивный висячий замок, но ржавую цепь, державшую ее, можно было разбить. Гаошунь осмотрелся — улица была пуста, все были заняты своими делами или паникой на главном дворе. Он подозвал Ка Дзуйгецу, указал на замок. Ка Дзуйгецу кивнул. Он подошел, взял в руки большой камень, валявшийся рядом. Но прежде чем он успел ударить, из двери прачечной вышла женщина. Пожилая, сгорбленная, с ведром помоек в руках. Она увидела их и замерла, ее глаза, уставшие и мутные, расширились. Все застыли. Гаошунь медленно повернул голову, его рука незаметно двинулась к ножу за поясом. Ка Дзуйгецу замер с камнем в руках. Маомао, стоявшая чуть поодаль, сделала шаг вперед, сбрасывая капюшон. Женщина смотрела на них. На их грязные, но не рабские лица. На их позы, полные скрытой силы и решимости, так не похожие на покорность обитателей крепости. Ее взгляд скользнул по решетке, по камню в руке Ка Дзуйгецу. И в ее глазах что-то мелькнуло. Не страх. Не угроза. Что-то другое. Она медленно, очень медленно поставила ведро на землю. Потом подняла палец к губам в универсальном жесте «тише». И кивнула в сторону решетки. Потом повернулась и, не оглядываясь, скрылась обратно в прачечной. Они стояли, не веря своему счастью. — Быстрее, — прошептал Гаошунь. Ка Дзуйгецу ударил камнем по цепи. Ржавое железо лопнуло с громким, но не оглушительным треском. Они оттащили решетку. За ней зияла черная дыра, откуда пахло ледяной сыростью и тек мутный поток нечистот. Это был их путь к свободе. — Вперед, — сказал Ка Дзуйгецу, пропуская Маомао. Она, не колеблясь, шагнула в темноту, скользнув в ледяную воду по колено. За ней последовал Гаошунь. Ка Дзуйгецу бросил последний взгляд на улицу, на крепость, на зарево пожаров, начинавшее рдеть на небе. Потом втянул решетку на место, насколько это было возможно, и скользнул в коллектор. Холод обжег его, как огонь. Вода доходила до пояса, была густой, отвратительной на ощупь. Темнота была абсолютной. Они двинулись вперед, против слабого течения, держась за скользкие, покрытые слизью стены. Это был ад. Но ад, ведущий наружу. Они шли, кажется, целую вечность. Вода постепенно становилась мельче, течение слабее. Воздух, хоть и зловонный, стал свежее. И впереди появился свет. Не яркий, а тусклый, серый. Свет утра. Наконец, туннель закончился. Он выходил наружу через широкое, низкое отверстие, закрытое лишь решеткой, уже полуразрушенной временем и ржавчиной. За решеткой виднелся крутой, заросший кустарником склон оврага и серое небо. Гаошунь первым подошел к решетке, схватился за прутья и рванул на себя. Ржавое железо с скрежетом поддалось, оторвавшись от камня с одной стороны. Он отодвинул ее, создав проход. Они выбрались наружу, один за другим, падая на мокрую, покрытую прошлогодней листвой землю. Воздух! Чистый, холодный, пахнущий сосной и влажной землей воздух! Они лежали, задыхаясь, не в силах поверить, что выбрались. Но их восторг длился недолго. Звуки, доносившиеся сверху, с гребня оврага, где стояли стены крепости, были не звуками утренней суеты. Это были звуки битвы. Грохот. Не единичные удары, а сплошной, раскатистый грохот, как будто били в десятки барабанов, но это был не ритм — это был хаос. Лязг металла о металл, такой частый, что сливался в один протяжный визг. Крики. Не команды, а крики ярости, боли, ужаса. И запах. Не просто дым. Запах горящего дерева, ткани, мяса. Запах пожара и смерти. Ка Дзуйгецу первым поднялся на ноги. Он взобрался по склону оврага к его краю, осторожно выглянул. То, что он увидел, заставило его сердце упасть и тут же забиться с бешеной силой. Крепость Черной Железной Горы горела. Не в одном месте — в нескольких. Из бойниц главной башни валил черный дым. Горели деревянные постройки во дворе. А перед самыми воротами крепости кипела битва. Но это была не битва гарнизона с внешним врагом. Это была резня. На склоне перед крепостью, в предрассветных сумерках, сражались две силы. Одна — разношерстные солдаты Ганга, те самые, что были во дворе. Они отчаянно, но беспорядочно оборонялись, отступая к воротам. А другая... Другая сила была одета в одинаковые, темно-синие с серебряной отделкой мундиры. Их строй был четким, дисциплинированным. Они двигались как единый механизм: щиты, копья, мечи. И над их рядами развевались знамена — черный дракон на алом поле. Императорская гвардия. Их было не просто много. Их было как минимум втрое больше, чем защитников крепости. И они уже прорвали внешние заслоны, тесня врага к самым стенам. Арбалетчики на стенах крепости пытались отстреливаться, но их стрелы тонули в стройных рядах наступающих. А с флангов по стенам уже катились штурмовые лестницы, и синие мундиры карабкались вверх. — Это... наши? — прошептал Гаошунь, поднявшийся рядом. В его голосе было изумление. — Но как? Кто отдал приказ? Мы же... — Не мы, — тихо сказала Маомао. Она стояла рядом, ее лицо, очищенное от грязи слезами дождя или просто влагой воздуха, было бледным, но глаза горели. — Это Чжун Лян. Ка Дзуйгецу кивнул, не отрывая взгляда от битвы. Чжун Лян. Старый лис, главный советник, оставленный управлять столицей в его отсутствие. Человек, которого он подозревал в излишней осторожности, даже трусости. И этот человек, не дожидаясь приказа, собрал армию и двинул ее на штурм логова Ганга. Рискуя всем. Рискуя обвинениями в превышении полномочий, в мятеже. Но он сделал это. В груди Ка Дзуйгецу что-то дрогнуло. Горячая, незнакомая волна благодарности, смешанной со стыдом за свои прежние мысли, накатила на него. Он смотрел, как его солдаты, его народ, сражаются за него. Без его приказа. Просто потому, что он их император. И они пришли его выручать. — Нам нужно к ним, — сказал Гаошунь, уже оценивая ситуацию как полководец. — Но если мы выйдем сейчас, нас примут за беглецов из крепости и зарубят, не разобравшись. — Нужно как-то обозначить себя, — согласился Ка Дзуйгецу. Его взгляд упал на его сверток — Хигану, завернутую в мешковину. — Но если я обнажу меч здесь, это привлечет внимание и своих, и чужих. Стрела или арбалетный болт не разберут, кто я. — Дымовой сигнал? — предложила Маомао, оглядываясь. — Или... огонь. Мы можем поджечь кусты на гребне. Синий дым от мокрой листвы будет виден. — Хорошая мысль, но на это нужно время, — покачал головой Гаошунь. — А время... Он не договорил. В этот момент с гребня оврага, всего в пятидесяти шагах от них, послышался шум. Крики, лязг оружия. Группа солдат Ганга, человек десять, отступала под натиском преследующих их гвардейцев. Бой катился прямо к ним. — В укрытие! — скомандовал Ка Дзуйгецу, оттаскивая Маомао за собой под нависающий корень огромной сосны. Они прижались к земле, наблюдая. Солдаты Ганга, израненные, в разорванных доспехах, отчаянно отбивались, пятясь к краю оврага. Их преследовали пятеро гвардейцев — молодые, жесткие, профессиональные. Они не лезли напролом, а теснили, изматывали, пользуясь численным преимуществом и выучкой. Они прижались к земле, сливаясь с тенями и гнилой листвой. Бой катился к ним, как волна, несущая обломки и пену. Пятеро императорских гвардейцев в синих мундирах, их лица напряжены, но глаза холодны и сосредоточены. Против них — семеро последних защитников Ганга, отброшенных сюда, к краю оврага. Это были уже не солдаты, а затравленные звери. Их доспехи были изодраны, лица залиты кровью и потом, в глазах горел дикий, безумный свет последнего отчаяния. Огромный детина с топором, казалось, был их последним бастионом. Он рычал, размахивая своим окровавленным оружием, отсекая пространство вокруг себя. — Ко мне, сукины дети! Ко мне! — его голос был хриплым от напряжения. — Умрем, как воины! За господина! — Твоего господина уже нет, ублюдок, — спокойно, почти лениво ответил один из гвардейцев, молодой лейтенант с тонким шрамом на щеке. — Сложи оружие. Император может быть милостив. — Император? — детина захохотал, и в его смехе было что-то нечеловеческое. — Твой император — трус и щенок! Он прятался, пока господин Ганг правил миром из тени! А теперь вы, его шавки... Он не договорил. Один из гвардейцев, воспользовавшись его речью, метнул короткое копье. Оно вонзилось детине в бедро. Тот ревел от боли, но не упал. Наоборот, ярость придала ему новые силы. Он ринулся вперед, его топор описывал смертельную дугу. И в этот момент его взгляд, безумный и блуждающий, упал на их укрытие. На три фигуры, прижавшиеся к земле. На мгновение в его глазах мелькнуло непонимание, потом — дикое, животное узнавание. Возможно, он увидел в Ка Дзуйгецу черты, которые запомнил с портретов. Или просто почуял добычу. — ПРЕДАТЕЛИ! — заревел он, меняя направление атаки. Он, хромая, понесся к ним, поднимая топор. — Вы здесь! Вы сбежали! Все произошло за секунды. Гвардейцы, удивленные этим маневром, на мгновение застыли. Детина был уже в десяти шагах. Его окровавленное лицо, искаженное ненавистью, заполнило весь мир. Ка Дзуйгецу рванулся вперед, толкая Маомао глубже под корни. Его рука потянулась к свертку с Хиганой, но он понимал — не успеет. Гаошунь был ближе. Старый генерал, забыв о маскировке, выпрямился во весь свой гигантский рост. Он не стал искать оружие. Он сделал то, что делал на поле боя десятки раз. Он встретил атаку. Когда топор пошел вниз, Гаошунь не отпрыгнул. Он шагнул навстречу, внутрь дуги удара. Его левая рука, обернутая в грубую ткань плаща, метнулась вверх, не для того чтобы блокировать сталь, а чтобы захватить запястье нападающего до того, как удар наберет полную силу. Его пальцы впились в руку детины, и раздался тот же влажный хруст, что и в зале. Кости не выдержали. Топор выпал из ослабевших пальцев. Но инерция была огромной. Рукоять и лезвие все равно ударили Гаошуня по плечу и груди. Раздался глухой стук, и Гаошунь взвыл не от боли, а от ярости. Его правая рука, сжатая в кулак, обрушилась на лицо детины — короткий, мощный удар снизу вверх, в челюсть. Звук был ужасающим. Детина отлетел назад, как кукла, и рухнул на землю, больше не двигаясь. Но этот короткий бой привлек всеобщее внимание. Оставшиеся солдаты Ганга, увидев своего самого сильного бойца поверженным, впали в окончательное безумие. С дикими криками они бросились не на гвардейцев, а на эту странную троицу у дерева. А гвардейцы, опомнившись, бросились вперед, чтобы перехватить их. Началась свалка. Мелькали клинки, летели брызги крови, гремели крики. Ка Дзуйгецу, наконец развернув Хигану, встал перед Маомао, отбивая атаки двух нападающих. Он двигался с убийственной эффективностью, каждый удар был точен и смертелен. Но он был без доспехов, в грязной одежде, и один из солдат Ганга, хитрый и верткий, сумел проскользнуть под его защиту, его кривой нож метнулся к животу Ка Дзуйгецу. И снова Гаошунь был там. Он бросился между ними, приняв удар на себя. Клинок скользнул по его кольчуге, но нашел щель у подмышки и вонзился в плоть. Гаошунь хрипло выругался, но не отступил. Его могучая рука обхватила голову нападавшего и с силой провернула. Шея хрустнула, как сухая ветка. Последнего солдата Ганга зарубили гвардейцы. Внезапно наступила тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием и стонами раненых. Лейтенант со шрамом, вытирая кровь с меча, смотрел на них. Его глаза сузились. Он видел троих оборванцев, но один из них только что убил двух опытных бойцов голыми руками, а другой фехтовал как мастер. И меч у того был... слишком хорош для беглеца. — Кто вы? — спросил он резко, его гвардейцы полукругом окружили их, оружие наготове. — Беглые рабы? Шпионы? Ка Дзуйгецу медленно опустил Хигану, но не вложил в ножны. Он выпрямился, скинул с головы грязную повязку. Грязь и сажа покрывали его лицо, но осанка, взгляд, сама аура власти, которую невозможно скрыть, сделали свое дело. — Я — Ка Дзуйгецу, — сказал он, и его голос, тихий, но отчетливый, прозвучал как удар гонга в тишине. — Ваш император. Лейтенант замер. Его глаза расширились. Он смотрел на это изможденное, грязное лицо, на знакомые черты, проступавшие сквозь грязь. Он смотрел на меч, на который теперь пал утренний свет, выхватывая изящную гравировку на клинке — символ императорского дома. Он смотрел на гиганта рядом, который, стиснув зубы от боли, вынимал кривой нож из-под мышцы, и кровь хлестала по его одежде. И он понял. Его лицо побелело. Он рухнул на одно колено, ударив кулаком в грудь в салюте. — ВАШЕ ВЕЛИЧЕСТВО! За ним, как подкошенные, пали остальные гвардейцы. Они лежали ниц, не смея поднять головы, их доспехи звенели. Ка Дзуйгецу не смотрел на них. Его взгляд был прикован к Гаошуню. К крови, которая пропитывала его одежду, стекая по руке. — Гаошунь! Рана? — Пустяк, — сквозь зубы процедил генерал, но его лицо было серым, а губы побелели. — Проклятый нож... скользнул под кольчугу. Но не глубоко. Маомао уже была рядом. Она сорвала с себя клочья плаща, нажала на рану, пытаясь остановить кровь. Ее пальцы работали быстро, уверенно, но Ка Дзуйгецу видел, как они дрожат. — Нужен бинт. Чистая ткань. И йод, или хотя бы крепкий алкоголь для очистки. Сейчас же! — ее голос, обычно такой ровный, звучал резко, почти истерично, но в нем была не паника, а ярость от беспомощности. Лейтенант вскочил, сорвал с себя свой собственный чистый подшлемник. — Вот, госпожа! И фляга! — он протянул ей кожаную флягу. Маомао вылила жидкость на рану. Гаошунь вздрогнул, зашипел от боли, но не закричал. Потом она туго перевязала рану, используя подшлемник и полосы от своего платья. — Это временно. Нужен настоящий лекарь. И он не должен двигать этой рукой. — Плевать на руку, — пробормотал Гаошунь, но его голос уже потерял силу. Он прислонился к сосне, медленно сползая по стволу. — Главное... вы... живы. Ка Дзуйгецу подошел к нему, опустился на корточки. Он положил руку на здоровое плечо друга. Его пальцы сжали ткань с такой силой, что костяшки побелели. — Ты... идиот, — сказал он, и его голос дрогнул. Впервые за всю эту ночь. — Ты всегда лезешь под удар. Всегда. Гаошунь слабо ухмыльнулся, его лицо покрылось испариной. — А ты... всегда слишком много говоришь... Ваше Величество. Кто-то же должен... за твою задницу отвечать. Они смотрели друг на друга. И в этом взгляде было все. Детство в казармах. Первый бой. Победы и поражения. Доверие, которое было крепче стали. И страх — страх одного потерять другого, который был хуже страха смерти. Лейтенант, все еще стоя на коленях, робко проговорил: — Ваше Величество... Главнокомандующий Чжун Лян в штабной палатке на северном склоне. Он лично руководит штурмом. Прикажете проводить вас? Ка Дзуйгецу поднялся. Он снова был императором. Его лицо застыло в жесткой маске, но глаза горели холодным огнем. — Да. И пошлите гонцов. Скажите Чжун Ляну, что я жив. И что Гаошунь ранен. Нужны носилки и лучший лекарь из тех, что у него есть. Немедленно. — Слушаюсь! Гвардейцы бросились выполнять приказы. Двое осторожно помогли Гаошуню лечь, сделали импровизированные носилки из плащей и копий. Ка Дзуйгецу и Маомао шли рядом. Она все еще держала его руку, и теперь ее пальцы не дрожали. Они были холодными и твердыми, как сталь. Они поднимались по склону из оврага, и перед ними открывалась полная картина битвы. Крепость была объята пламенем в нескольких местах. Императорские войска уже ворвались внутрь, синие мундиры мелькали на стенах, в проемах ворот. Бой еще кипел в отдельных очагах, но исход был ясен. Это была не победа. Это было уничтожение. И над всем этим, над дымом, огнем и смертью, занималось утро. Холодное, серое, безжалостное утро после самой долгой ночи в их жизни. * Штаб императорской армии располагался на холме в полумиле от крепости. Это был не лагерь, а хорошо организованный военный городок из палаток, окруженный частоколом и окопами. Знамя с черным драконом развевалось над самой большой палаткой. Когда маленькая процессия — носилки с Гаошунем, Ка Дзуйгецу и Маомао в сопровождении гвардейцев — приблизилась к лагерю, их уже ждали. Весть летела быстрее ног гонцов. У входа в лагерь стоял человек. Невысокий, плотный, с седой, коротко стриженной бородой и умными, острыми глазами, которые сейчас были широко раскрыты. На нем были походные доспехи главнокомандующего, но без украшений, практичные и потрепанные. Чжун Лян. Увидев Ка Дзуйгецу, он не упал на колени. Он замер, как вкопанный, его лицо выражало такую бурю эмоций — неверие, облегчение, ужас, радость, — что оно стало почти комичным. Потом он сделал несколько неуверенных шагов вперед и... обнял императора. Это было неслыханно. Немыслимо. Но в этот момент не было ни императора, ни советника. Был старый друг, который рискнул всем, и молодой человек, которого он считал почти сыном и которого боялся потерять. — Ты... ты жив, — прошептал Чжун Лян, его голос дрожал. — Святые предки, ты жив. Ка Дзуйгецу, ошеломленный, сначала застыл, потом медленно обнял старика в ответ. Он чувствовал, как дрожит это крепкое, привыкшее к тяготам тело. — Чжун Лян... как... почему ты здесь? Старый советник отступил, вытирая глаза грубым рукавом. Его лицо снова стало серьезным, но в уголках глаз оставались морщинки облегчения. — Почему? Потому что когда император исчезает в логове самого опасного врага империи, а его последнее письмо пахнет безумием и отчаянием, у советника есть два выбора: сидеть сложа руки и молиться... или действовать. Я выбрал действовать. Он посмотрел на носилки, на бледное лицо Гаошуня, и его глаза наполнились новой тревогой. — Гаошунь... Боги, что с ним? — Ранен в руку, защищая нас, — коротко сказал Ка Дзуйгецу. — Ему нужен лекарь. Сейчас же. Чжун Лян кивнул, сделал резкий жест. Из палатки выбежали санитары с настоящими носилками. Они бережно переложили Гаошуня и понесли в лагерь, к полевому госпиталю. Маомао сделала шаг, чтобы последовать за ними, но Чжун Лян остановил ее взглядом, потом перевел его на Ка Дзуйгецу, на их сплетенные руки. — И это... — он не закончил, но вопрос витал в воздухе. — Это леди Маомао, — сказал Ка Дзуйгецу, и его голос стал мягче. — Моя... Любимая. Та, без которой мы бы не вышли оттуда. Она убила Ганга. Чжун Лян снова широко раскрыл глаза. Его взгляд скользнул по хрупкой, испачканной грязью фигурке. Слова Ка Дзуйгецу повисли в воздухе, тяжелые, как свинец. «Она убила Ганга». Чжун Лян, старый советник, чье лицо было картой имперских интриг и скрытых мыслей, на миг стал похож на простого, потрясенного старика. Его взгляд скользнул по Маомао с ног до головы, останавливаясь на ее глазах — слишком ярких, слишком живых для ее изможденного вида. Потом он медленно, очень медленно склонился в глубоком, почтительном поклоне — не как к наложнице, а как к тому, кто совершил невозможное. — Леди Маомао, — произнес он, и в его голосе звучало нечто большее, чем формальность. — Империя... нет, я в неоплатном долгу перед вами. Маомао, все еще держащая руку Ка Дзуйгецу, слегка кивнула. Ее голос, когда она заговорила, был хриплым от усталости, но твердым. Он посмотрел на Ка Дзуйгецу, и в его взгляде читалось: «Где ты нашел такую женщину?» Ка Дзуйгецу ответил невыразительным взглядом: «Она нашла меня сама». — Его смерть не остановила его людей сразу, — продолжил Ка Дзуйгецу, возвращая разговор в практическое русло. — Но посеяла хаос. Этим вы и воспользовались? Чжун Лян выпрямился, снова превращаясь в главнокомандующего. — Отчасти. Мы двигались сюда с максимальной скоростью, как только расшифровали последнее ваше послание и поняли, куда вы направились. Подошли к крепости на рассвете. И увидели... беспорядок. Огонь на стенах, крики, отсутствие единого командования. Мы решили, что это наш шанс. Атаковали немедленно, не дожидаясь полного развертывания сил. — Он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то вроде гордости. — Они сражались отчаянно, но без головы. Как змея, у которой отрубили голову, но тело еще бьется в конвульсиях. Мы вломились через восточные ворота, которые они даже не успели толком закрыть. Сейчас наши люди зачищают последние очаги сопротивления в нижних ярусах и... — он запнулся, — ...освобождают пленных. Ка Дзуйгецу кивнул, его челюсть напряглась при воспоминании о загонах. — Их много? — Сотни, — мрачно подтвердил Чжун Лян. — Мужчины, женщины, дети. В ужасном состоянии. Мы уже развернули полевой госпиталь для них. И для наших раненых. Потери... — он вздохнул, — ...значительные, но не катастрофические. Мы взяли крепость штурмом за три часа. Это... беспрецедентно. В этот момент из лагеря к ним подошел молодой офицер, весь в копоти и крови. Он отдал честь. — Главнокомандующий! Доклад с передовой! Основное сопротивление сломлено. Капитан Вэй, заместитель Ганга, захвачен в плен. Он сдался вместе с остатками своего отряда, когда увидел, что главная башня объята пламенем. Другой, некий Лин Чен... — офицер бросил быстрый взгляд на Ка Дзуйгецу и опустил глаза, — ...был убит при попытке к бегству. Он пытался уйти через потайной ход в северной стене, но был настигнут нашими лучниками. Лин Чен. Мертв. Ка Дзуйгецу почувствовал странное облегчение. Не радость. Просто... закрытие еще одной страницы. Предатель получил то, что заслужил. — А юноша по имени Тао? — спросила вдруг Маомао. Все посмотрели на нее. — Он был в крепости? Офицер покачал головой. — Никто такого имени не называл, госпожа. Среди пленных и убитых молодых людей его описания нет. Возможно, бежал до штурма. Или... его никогда и не было здесь. Маомао и Ка Дзуйгецу обменялись взглядом. Тень. Неуловимая тень. Но сейчас это не имело значения. — Хорошо, — сказал Чжун Лян. — Продолжайте зачистку. Пленных сортировать: рядовых — в один лагерь, офицеров и приближенных Ганга — в другой, под усиленной охраной. И найдите кого-нибудь, кто знает планировку крепости. Нужно потушить пожары, пока не рухнули несущие конструкции. Офицер удалился. Чжун Лян обернулся к Ка Дзуйгецу и Маомао. — Вам нужно отдохнуть. Оба. Вы выглядите... — он снова запнулся, не находя подходящих слов для их вида. — Как будто нас протащили через ад и обратно? — сухо закончила за него Маомао. — Потому что так и было. Впервые за много часов на ее губах дрогнуло что-то, отдаленно напоминающее улыбку. Слабая, уставшая, но улыбка. Чжун Лян не смог сдержать короткий, хриплый смешок. — Что ж, тогда вам точно нужна моя палатка. Там есть вода для умывания, чистая одежда и хоть какая-то еда. И... — он посмотрел на Ка Дзуйгецу, — ...вам нужно появиться перед войсками. Они сражались и умирали за вас. Они должны знать, что вы живы и с ними. Ка Дзуйгецу кивнул. Он знал, что это необходимо. Император — не просто человек. Он символ. И этот символ должен быть виден. Палатка Чжун Ляна была просторной, но аскетичной. Стол с картами, несколько складных стульев, походная кровать. Но для них сейчас это казалось роскошными покоями. Слуги принесли тазы с теплой водой, простую, но чистую одежду — для Ка Дзуйгецу офицерский мундир без знаков различия, для Маомао — платье служанки, самое простое, что нашлось. И еду — горячую похлебку, хлеб, сыр. Когда слуги удалились, они остались одни. Впервые с того момента, как вошли в тронный зал Ганга. Тишина в палатке была иной — не зловещей, а усталой, почти мирной. Ка Дзуйгецу подошел к тазу, снял грязную рубаху. Его тело было покрыто синяками, ссадинами, следами борьбы. Он начал смывать грязь и сажу, и вода в тазу быстро почернела. Он чувствовал на себе взгляд. Обернулся. Маомао стояла у другого таза, но не двигалась. Она смотрела на него. Не с вожделением или стыдом. С каким-то глубоким, безмолвным изучением. Как будто проверяла, цел ли он. Все ли части на месте. — Что? — тихо спросил он. — Ничего, — ответила она, отводя взгляд. Но потом снова посмотрела. — Просто... ты здесь. Живой. Мы оба. Он подошел к ней, оставив мокрые следы на земляном полу. Он взял ее руки — все еще холодные, с подсохшей кровью Гаошуня под ногтями. — Ты тоже здесь. И ты... — он запнулся, ища слова. — Ты была невероятной. Я всегда знал, что ты сильная. Но сегодня... ты была подобна богине войны. И мудрости одновременно. Она опустила глаза на их сплетенные пальцы. — Я не чувствовала себя богиней. Я чувствовала страх. Холодный, острый, как лед в животе. Но страх был... топливом. Он не парализовал. Он заставлял думать быстрее, двигаться точнее. — Именно поэтому ты и смогла это сделать, — сказал он. Он поднял ее руку к своим губам, поцеловал грязные костяшки пальцев. — Потому что ты не дала страху управлять тобой. Ты использовала его. Она наконец подняла на него глаза. И в них, в этих ясных, умных глазах, которые он любил больше всего на свете, появилась трещина. Не для слез. Для чего-то более уязвимого. — А ты... когда тот ублюдец бросился на нас... ты встал передо мной. Ты всегда встаешь передо мной. Даже когда у тебя нет доспехов, даже когда... Ее голос дрогнул. Она замолчала, сжав губы. — Это моя работа, — просто сказал он. — Быть твоим щитом. Так же, как твоя работа — быть моим скальпелем и моим светом в темноте. Она покачала головой, и в этом движении была нежность, смешанная с досадой. — Глупо. Умри ты — и какой смысл в щите? Мы должны быть щитом друг для друга. Он улыбнулся, настоящей, уставшей, но счастливой улыбкой. — Согласен. Партнеры. Как в аптеке. Ты — главный фармацевт. Я —... охранник у входа. Она фыркнула, и это был самый прекрасный звук, который он слышал за последние сутки. — Охранник у входа? Ты? Император? Слишком высокопоставленно для такой работы. Ты больше подходишь на роль... подопытного кролика для новых лекарств. Он рассмеялся, тихо, с облегчением. Смех потряс его тело, отдаваясь болью в ушибленных местах, но это была хорошая боль. Боль живого человека. — Как скажешь, госпожа фармацевт. Только, пожалуйста, без ядов на этот раз. Они стояли, держась за руки, и смеялись над глупостями, пока смех не перешел в тихие, счастливые вздохи. Потом она потянула его к тазу. — А теперь перестань быть подопытным кроликом и помойся. Ты пахнешь канализацией и смертью. А я... я хочу видеть твое лицо, а не маску из грязи. Он позволил ей вымыть ему лицо и волосы. Ее движения были мягкими, точными, как всегда. Когда грязь сошла, открылось его лицо — усталое, с темными кругами под глазами, с новой, едва заметной царапиной на скуле, но его лицо. Его настоящее лицо. Потом он помог ей. Снял с нее грязный плащ, развязал простыни, которыми она перевязывала рану Гаошуня. Под грязью и кровью была она — хрупкая, но не ломкая. Ее кожа была бледной, почти прозрачной от усталости. Он смывал грязь с ее шеи, плеч, рук, и под его пальцами она постепенно оживала, переставая быть призраком из подземелья и снова становясь Маомао. Они не говорили. Не было нужды. Каждое прикосновение, каждый взгляд говорил больше слов. Ты жив. Ты со мной. Мы выжили. Одевшись в чистую, простую одежду, они сели за стол и стали есть. Еда была грубой, походной, но на вкус — как пища богов. Они ели молча, жадно, восстанавливая силы. Потом Ка Дзуйгецу откинулся на стуле, закрыв глаза. — Гаошунь, — прошептал он. — Надо проверить, как он. — Его рану обработали, — тихо сказала Маомао. Она сидела напротив, обхватив чашку с теплым чаем. — Я спрашивала у слуги, пока ты мылся. Лекарь сказал, что повезло — клинок прошел рядом с артерией, не задев ее. Но мышцы повреждены. Восстановление будет долгим. Он будет злиться, что не сможет драться правой рукой. Ка Дзуйгецу открыл глаза, и в них мелькнула тень улыбки. — Он будет невыносим. Будет командовать лекарями, строить всех вокруг, и жаловаться, что его держат в постели, как какую-то хрупкую фарфоровую куклу. — Как раз то, что он заслуживает, — сказала Маомао, но в ее голосе не было злобы. Была та же теплая забота, которую она проявляла к нему. Гаошунь был частью их странной, маленькой семьи. Грубым, ворчливым, но бесконечно верным дядей. В палатку постучали. Вошел Чжун Лян. — Ваше Величество, войска построены. Они ждут. Ка Дзуйгецу вздохнул, поднялся. Он чувствовал каждую мышцу, каждую кость, но он был императором. Он взял чистый, темно-синий плащ, который приготовил Чжун Лян — без вышивок, но из хорошей ткани. Накинул его на плечи. Маомао подошла к нему, поправила складки на плече, ее пальцы на мгновение задержались там. — Иди, — тихо сказала она. — Покажись им. Они заслужили это. — Ты идешь со мной? — спросил он. Она покачала головой. — Нет. Это твой момент. Твои солдаты. Я... я подожду здесь. И проверю Гаошуня. Он понял. Она не хотела отвлекать внимание на себя. Не хотела, чтобы ее видели в таком виде, в простом платье служанки. Или, возможно, просто не была готова к толпе, к взглядам, к роли императрицы в такой день. Он кивнул, поцеловал ее в лоб. — Я скоро вернусь. * Ка Дзуйгецу вышел из палатки. Чжун Лян шел рядом. Утро было в разгаре, серое небо начинало светлеть. Лагерь кипел деятельностью: несли раненых, разгружали повозки с припасами, строили дополнительные палатки для освобожденных пленных. Но когда он появился, движение замерло. Сначала его узнали немногие — офицеры, старые служаки. Они замирали, их глаза расширялись. Потом шепот пополз по лагерю, как огонь по сухой траве. «Император... Он жив... Он здесь...» Он шел к невысокому деревянному помосту, сооруженному для объявлений. Вокруг уже стояли построенные рядами войска. Тысячи лиц, закопченных, усталых, многие — перевязанные. Ка Дзуйгецу поднялся на деревянный помост. Под ним простиралось море лиц. Не парадное построение свежих, отутюженных войск, а настоящая армия после боя. Лица, покрытые копотью и потом, перевязанные окровавленными тряпками, усталые, но гордые. В глазах тысяч людей горел один и тот же вопрос, смешанный с надеждой и трепетом. Он обвел взглядом ряды, давая тишине установиться. Потом заговорил. Его голос, без усилия, без придворной выучки, но наполненный той самой силой, что вела его через ад, понесся над головами, достигая самых дальних рядов. — Солдаты Империи! Два слова. Но они прозвучали как удар грома. В строю выпрямились спины, поднялись подбородки. — Я смотрю на вас, — продолжал он, и его голос стал тише, но от этого только весомее. — И я вижу не просто воинов. Я вижу спасителей. Я вижу тех, кто не дожидался приказа, кто не спрашивал разрешения. Кто увидел угрозу своей земле, своему императору, и двинулся навстречу ей. С мечом в руке и честью в сердце. Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание. — Там, — он повернулся, указав рукой на дымящиеся руины крепости на склоне горы, — там был рак. Язва, разъедавшая плоть нашей страны. Человек, который считал себя богом, а людей — пешками. Он похищал, мучил, убивал. Он строил свою утопию на костях невинных. Ка Дзуйгецу почувствовал, как сжимается его горло при воспоминании о загонах с пленными. Но он продолжил, заставив голос звучать ровно. — Вы пришли сюда не для завоевания. Вы пришли сюда для освобождения. И вы сделали это. Вы сломали ворота его ада. Вы дали свободу тем, кто ее потерял. И вы... — он снова сделал паузу, и на этот раз в его голосе прорвалось что-то настоящее, человеческое, — ...вы спасли меня. Тишина стала абсолютной. Можно было услышать, как трепещет на ветру знамя. — Да, — сказал он громче. — Я был там, внутри. Со мной были верные люди. Мы прошли через тьму его залов, чтобы добраться до самого сердца зла. И там, в самом его логове, мы остановили его. Навсегда. Ропот прошел по рядам. Слухи подтвердились. — Но мы бы не вышли оттуда живыми, если бы не вы. Если бы не ваш штурм, не ваша ярость, не ваша верность. Вы отвлекли его армию. Вы посеяли хаос, в котором мы смогли ускользнуть. Вы... — он снова запнулся, и на этот раз ему не нужно было играть. Эмоции, которые он сдерживал все это время, хлынули наружу. — Вы доказали сегодня, что Империя — это не земли и не дворцы. Империя — это вы. Ее народ. Ее защитники. И пока такие, как вы, стоят на ее страже, никакой Ганг, никакой тиран не сможет ее сломить! Тишина взорвалась. Сначала это был один крик. Потом десять. Потом сотни. Тысячи. Это не было парадное «ура». Это был дикий, первобытный, победный рев. Рев людей, которые прошли через огонь и кровь и победили. Они кричали, стучали мечами о щиты, подбрасывали в воздух каски. Он стоял, глядя на это бушующее море преданности и силы, и чувствовал, как что-то тяжелое и ледяное, что сидело у него в груди с самого начала этой авантюры, наконец растаяло. Он не был один. Он никогда не был один. Чжун Лян, стоявший рядом, смотрел на него с выражением, в котором смешались гордость, облегчение и что-то вроде отцовской нежности. Он подошел ближе, сказал на ухо, перекрывая грохот: — Они будут помнить этот день всю жизнь. И будут рассказывать своим детям и внукам, как стояли здесь, когда император вернулся из царства мертвых. Ка Дзуйгецу кивнул. Он поднял руку, и рев постепенно стих, превратившись в напряженное, почтительное молчание. — Теперь — работа, — сказал он, и его голос снова стал командным. — У нас есть раненые, свои и чужие. Есть освобожденные, которым нужна еда, лечение и путь домой. Есть крепость, которую нужно обезвредить, обыскать, понять все ее секреты. И есть мертвые, которых нужно похоронить с достоинством. Я доверяю Главнокомандующему Чжун Ляну и всем офицерам организовать эту работу. А я... — он сделал небольшую паузу, — ...я буду рядом. Не как император в шатре. А как один из вас. Потому что сегодня мы все — одна семья. Семья, которая выстояла. Еще один взрыв ликования, на этот раз более сдержанный, но не менее искренний. Ка Дзуйгецу спустился с помоста и пошел вдоль строя. Он не просто шел — он останавливался, пожимал руки, клал руку на плечо особенно молодому или особенно закопченному солдату, спрашивал у раненых, как они себя чувствуют. Он был доступен. Человечен. И в этом была его сила. * Когда он, наконец, вернулся в палатку Чжун Ляна, солнце уже стояло высоко, пробиваясь сквозь разорванные облака. Он был измотан до предела, но странно бодр. Адреналин еще не отпускал. Маомао не было в главной части палатки. Он нашел ее в небольшом отгороженном уголке, где на походной кровати лежал Гаошунь. Генерал был без сознания, его лицо, обычно такое красное и гневное, было бледным и спокойным. Его раненую руку аккуратно перевязали чистыми бинтами и зафиксировали на груди. Дышал он ровно, глубоко. Маомао сидела на табурете рядом, держа его здоровую руку в своих. Она смотрела на его лицо, и ее выражение было мягким, почти нежным. Увидев Ка Дзуйгецу, она подняла глаза и тихо сказала: — Лекарь дал ему снотворное. Чтобы не дергался и не рвал швы. Говорит, рана серьезная, но не смертельная. Восстановление займет месяцы. И... — она чуть усмехнулась, — ...когда он проснется, он будет в ярости от своей беспомощности. Ка Дзуйгецу подошел, встал рядом. Он смотрел на спящего друга, и в его груди снова сжалось. — Он спас мне жизнь. Снова. — Он спасает тебе жизнь с тех пор, как ты научился ходить, наверное, — сказала Маомао. Она отпустила руку Гаошуня, аккуратно уложила ее на одеяло и встала. — Как там... снаружи? — Успокоилось, — ответил он, следуя за ней обратно в основную часть палатки. — Работа кипит. Чжун Лян — гений организации. Все под контролем. Они снова остались одни. Наступило неловкое молчание. Самые страшные опасности миновали, адреналин спадал, и теперь наступало время для вопросов, которые они боялись задавать друг другу в пылу событий. Ка Дзуйгецу подошел к столу, налил себе воды из кувшина. Пил медленно, давая себе время собраться с мыслями. Потом поставил кубок, повернулся к ней. Она стояла у входа в палатку, глядя на дымящуюся крепость вдалеке, ее профиль был четким на фоне света. — Маомао, — сказал он тихо. Она обернулась. Он подошел к ней, остановился в двух шагах. Его глаза скользнули вниз, к ее животу, все еще плоскому под простым платьем. Он сглотнул. Этот вопрос висел между ними с того самого момента в тронном зале, когда она бросила свой стилет. Он боялся его задать. Боялся услышать ответ. — Там... — он сделал жест рукой, не в силах подобрать слова. — Все... в порядке? После всего этого... бега, падений, стресса... Он не договорил. Он видел, как ее глаза смягчились. Как уголки губ дрогнули. Она не ответила сразу. Подошла к нему, взяла его руку и положила ее себе на живот. Через тонкую ткань платья он чувствовал тепло ее кожи, легкую, едва уловимую выпуклость, которую можно было принять за что угодно, если не знать. — Спроси прямо, — тихо сказала она. — Ты имеешь право. Он глубоко вдохнул. — Ребенок... наш ребенок... он... — Жив, — сказала она просто. И в этом слове был целый мир. — Здоров. Сильный. Как его отец. И... упрямый. Как его мать. Он прошел через ад и не дрогнул. Воздух вырвался из легких Ка Дзуйгецу со звуком, похожим на рыдание. Он не плакал. Но его глаза наполнились влагой, которую он отчаянно пытался сдержать. Он опустился перед ней на колени, не отпуская ее руки, и прижался лицом к ее животу. Он не слышал сердцебиения — оно было еще слишком рано. Но он чувствовал тепло. Жизнь. — Спасибо, — прошептал он, его голос был приглушен тканью ее платья. — О, боги, спасибо. Она положила руку на его голову, ее пальцы запутались в его еще влажных волосах. — Глупость. Благодарить не за что. Он часть меня. Я бы не позволила никому и ничему его забрать. Даже самому Гангу. Он поднял голову, смотря на нее снизу вверх. Ее лицо, освещенное светом из входа, казалось ему самым прекрасным зрелищем на свете. — Ты... ты даже не сказала мне. Перед тем как мы вошли туда. Ты могла остаться. Должна была остаться. Она нахмурилась, и в ее глазах вспыхнул знакомый огонек. — И оставить тебя идти туда одного? С Гаошунем, который, при всей его преданности, иногда мыслит как таран? Чтобы вы оба угробились в первых же ловушках? — Она покачала головой. — Нет. Я была нужна там. И он... — она снова положила руку на живот, — ...он был со мной. Защищен. Как в самой надежной крепости. Ка Дзуйгецу встал, все еще держа ее за руки. — Ты самая безумная, самая упрямая и самая прекрасная женщина во всех мирах, — сказал он, и в его голосе звучало благоговение, смешанное с легким безумием. — И я... я так тебя люблю, что иногда мне кажется, мое сердце разорвется. Она отвела взгляд, но не отпустила его руки. Щеки ее слегка порозовели. — Ты всегда был склонен к драматизму. Особенно когда устал и голоден. Ты ел после речи? Его застали врасплох. Он моргнул. — Эм... нет. Не совсем. — Вот видишь, — сказала она, как будто это объясняло все. Она потянула его к столу. — Сиди. Я велела оставить тебе еды. Похлебка уже остыла, но хлеб свежий. Она налила ему еще похлебки, отломила кусок хлеба. Он сел, покорно начал есть, наблюдая за ней. Она ходила по палатке, поправляя вещи, которые и так лежали ровно, проверяя кувшин с водой. Ее движения были немного нервными, что было для нее нехарактерно. — Маомао, — сказал он снова, с полным ртом. — М-м? — Ты тоже любишь меня? — спросил он прямо. Он знал ответ. Но хотел услышать. Хоть что-то. Она замерла, повернулась к нему. Ее лицо было серьезным. — Ка Дзуйгецу, — сказала она, и в ее голосе не было ни игривости, ни уклончивости. — Я пошла за тобой в логово сумасшедшего, который хотел тебя убить. Я убила человека, чтобы защитить тебя и Гаошуня. Я прошла через канализацию, по пояс в нечистотах, будучи на... в моем положении. Я сделала все это, даже не будучи уверенной, что мы выживем. — Она сделала паузу, ее глаза сверкали. — Как ты думаешь, что это, если не любовь? Может, я просто очень, очень преданный лекарь или просто наложница? Он рассмеялся, и смех вышел сдавленным, счастливым. — Самый преданный фармацевт в истории. С правом на убийство. — Только в крайних случаях, — парировала она, и на ее губах дрогнула та самая, редкая, настоящая улыбка. Та, что заставляла его сердце биться чаще. — И только для защиты моих... подопытных кроликов. Он встал, подошел к ней. Обнял ее осторожно, как драгоценность, боясь сжать слишком сильно. — Тогда я буду самым послушным кроликом. Буду есть все, что пропишешь. Ложиться спать вовремя. И никогда, слышишь, никогда больше не полезу в логово сумасшедшего тирана без твоего письменного разрешения. Она прижалась к его груди, ее смех был тихим, вибрирующим. — Лжешь. Как только Гаошунь поправится, вы оба придумаете какую-нибудь новую авантюру. А я... я буду вынуждена идти за вами, чтобы вы не натворили еще большей глупости. Они стояли так, обнявшись, в тишине палатки, слушая далекие звуки лагеря за стеной из брезента. Это был мир. Хрупкий, выстраданный, пахнущий дымом и лекарствами, но мир. Они стояли, обнявшись, и Ка Дзуйгецу чувствовал, как напряжение последних суток медленно, по капле, покидает его тело. Он уткнулся лицом в ее волосы, все еще пахнущие дымом и сыростью, но для него это был самый сладкий аромат на свете — аромат жизни, ее жизни. Он отстранился, чтобы посмотреть на нее. По-настоящему посмотреть. Не как на боевого товарища, не как на спасительницу, а как на женщину, которую любил. И впервые за все это время он позволил себе увидеть не только ее силу и решимость, но и следы, которые оставил на ней ад. Свет из входа в палатку падал на нее сбоку, выхватывая детали. Грязь была смыта, но на ее лице оставались тени усталости — темные круги под глазами, легкая бледность. И повязка. Та самая широкая полоса чистой ткани, которую она наложила себе на левую сторону лица, от виска до скулы, еще в подземелье. Он видел ее тогда, в полумраке, но тогда было не до расспросов. Теперь же она резала глаз. Белое пятно на ее фарфоровой коже. — Эта повязка, — тихо сказал он, его палец осторожно коснулся края ткани. — Что под ней, Маомао? Она слегка отвела голову, как будто инстинктивно пытаясь скрыть. — Ничего серьезного. Ожог. Я почти не чувствовала. — «Почти не чувствовала», — повторил он, и в его голосе зазвучала нотка, которую она редко слышала — ледяная, опасная. — Сними ее. Пожалуйста. Она посмотрела на него, увидела в его глазах не просто любопытство, а потребность знать, видеть, принять все, что с ней случилось. Она вздохнула, кивнула. Ее пальцы потянулись к завязкам на затылке, но они дрожали от усталости и, возможно, от чего-то еще. — Дай я, — сказал он мягко. Он встал позади нее, его большие, сильные пальцы, привыкшие держать меч, нежно развязали узел. Ткань ослабла. Он осторожно снял ее. И замер. На левой скуле Маомао, от самого виска и почти до уголка губ, зияло красное, воспаленное пятно. Не глубокий ожог, но болезненно-яркое, с пузырьками по краям и облезшей кожей в центре. Оно было размером с его ладонь. И оно было на ее лице. На том самом лице, которое он считал воплощением хладнокровной, острой красоты. Воздух с шипением вырвался из его легких. Он не сказал ни слова. Просто смотрел. Его лицо стало каменным, но в глазах бушевала буря — ярость, боль, вина. Такая всепоглощающая вина, что ему стало физически плохо. — Маомао... — его голос был хриплым. — Почему... почему ты не сказала? Почему не попросила помощи у лекаря сразу? Она обернулась к нему, ее лицо было спокойным, почти отрешенным. — Сказала? — она повторила, как будто не понимая вопроса. — Ка Дзуйгецу, мы бежали из горящей крепости по канализационным туннелям. У нас не было времени на ожоги. Да я... я и правда забыла о нем. Были дела поважнее. «Забыла». Она забыла о боли, о ране на своем лице, потому что нужно было спасать его, спасать Гаошуня, спасать себя и их ребенка. Эта простая, страшная правда ударила его с новой силой. Его взгляд упал на ее руки. Они лежали на столе, и теперь, при ярком свете, он увидел то, что раньше упустил. На указательном пальце ее левой руки был странный, темный синяк, переходящий в ссадину вокруг ногтя. И сам ноготь был неестественно синеватым, как будто под ним запеклась кровь. — А это? — он взял ее руку, поднес к свету. Его сердце бешено колотилось. — Маомао, что они с тобой сделали? Она попыталась отнять руку, но он держал крепко, но нежно. — Это... ничего. Небольшое... воздействие. В подвале. Пока они ждали Ганга. Один из его людей хотел... развлечься. Узнать, насколько крепка воля у императорской наложницы. Она говорила ровно, без эмоций, как будто рассказывала о погоде. Но каждое ее слово вонзалось в него, как нож. Ка Дзуйгецу смотрел на ее палец, на этот маленький, ужасный след пытки. Его разум отказывался это принимать. Его Маомао. Его умная, гордая, невероятная Маомао. К ней прикасались. Ей причиняли боль. Ради забавы. Он отпустил ее руку, отшатнулся. Его собственные руки сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. По его телу прокатилась дрожь — не от страха, а от чистой, неконтролируемой ярости. Ярости, направленной на тех, кто это сделал. На Ганга, который был уже мертв. На его людей, многие из которых тоже были мертвы. И на себя. За то, что допустил это. За то, что привел ее туда. — Лекаря, — выдохнул он, его голос звучал чужим, сдавленным. — Сейчас же. Он резко развернулся, вышел из палатки. Маомао слышала, как он отдает приказ за пределами, его голос, обычно такой властный, сейчас дрожал. Она сидела за столом, глядя на свой палец. Она действительно почти забыла об этом. В пылу событий боль от ожога и от иглы растворилась в море адреналина и более важных задач. Но теперь, когда он указал на это... да, это болело. Тупо, навязчиво. Через минуту в палатку вошел пожилой лекарь с сумкой. За ним — Ка Дзуйгецу, его лицо было бледным, а глаза горели. — Осмотрите ее, — сказал он, не как император, а как человек, находящийся на грани. — Все. Ожог. Палец. И... все остальное. Убедитесь, что... что с ребенком все в порядке. Лекарь кивнул, подошел к Маомао. — Позвольте, госпожа. Она позволила. Лекарь осмотрел ожог, осторожно прощупал кожу вокруг, промыл его специальным антисептическим раствором, который заставил ее слегка вздрогнуть. Потом наложил свежую, пропитанную мазью повязку. — Поверхностный ожог второй степени, — заключил он. — Будет болеть, может, даже останется небольшой шрам, но опасности нет. Главное — не сдирать кожу, держать в чистоте. Потом он взял ее руку, осмотрел палец. Его лицо стало мрачным. — Палец сломали? — он взглянул на Ка Дзуйгецу, потом снова на палец. — Это будет больно, госпожа. — Что касается... ребенка. Без специальных инструментов и в полевых условиях я не могу провести тщательный осмотр. Но по пульсу госпожи, по ее состоянию... явных признаков угрозы нет. Она сильна. И ребенок, судя по всему, тоже. Но ей нужен покой. Много покоя. И хорошее питание. Ка Дзуйгецу кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Лекарь собрал свои инструменты, поклонился и вышел. В палатке снова воцарилась тишина. Густая, тяжелая. Ка Дзуйгецу стоял, глядя на Маомао. На свежую, белую повязку на ее лице. На перевязанный палец. На ее усталое, но спокойное лицо. И что-то в нем надломилось. Он подошел к ней медленно, как будто боялся спугнуть. Опустился перед ней на колени, взял ее здоровую руку в свои. Он смотрел на нее снизу вверх, и в его глазах стояла такая боль, такое раскаяние, что у Маомао сжалось сердце. — Маомао, — прошептал он, и его голос сорвался. — Прости меня. Прости, что я привел тебя туда. Прости, что позволил этому случиться. Прости, что не защитил тебя. — Ты не мог знать, — тихо сказала она. — И ты защищал меня, как мог. Ты убил того человека в зале. Ты встал передо мной в овраге. — Этого недостаточно! — вырвалось у него, и он ударил кулаком себя в грудь. — Я должен был... я должен был предусмотреть все! Я император! Я не имею права подвергать тебя такой опасности! Ты и... — его взгляд упал на ее живот, — ...он. Вы самое драгоценное, что у меня есть. И я чуть не потерял вас. Из-за своей гордыни. Своей уверенности, что я все контролирую. Он говорил, и по его щекам, наконец, потекли слезы. Тихие, беззвучные. Слезы не императора, а просто мужчины, который осознал, как близко он был к краю пропасти. Маомао смотрела на него, и ее собственное ледяное спокойствие начало таять. Она видела его боль, его вину, и понимала, что никакие слова «все в порядке» не помогут. Ему нужно было это выговорить. Выплакать. Он опустил голову, прижался лбом к ее коленям. Его плечи слегка тряслись. — Клянусь тебе, — прошептал он, и каждое слово было клятвой, высеченной в камне. — Клянусь на своей жизни, на своей чести, на всем, что у меня есть. Этого больше не повторится. Никогда. Никто больше не причинит тебе вреда. Никто не посмотрит на тебя с угрозой. Я уничтожу любого, кто попытается. Я построю тебе самые высокие стены, найду самых верных стражей, я... — Ка Дзуйгецу, — мягко перебила она его. Она положила руку на его голову. — Замолчи. Поднимись. Он поднял на нее заплаканные глаза. — Встань, — повторила она. Он послушно встал. Она тоже поднялась, встала перед ним. И затем она сделала то, чего он совсем не ожидал. Она обняла его. Крепко, по-настоящему. Прижалась к его груди всем телом, ощущая его сердцебиение, его дрожь. — Ты идиот, — прошептала она ему в грудь. — Самый большой идиот на свете. Ты думаешь, мне нужны стены и стражи? Мне нужен ты. Живой. Здесь. Со мной. А не несущийся с мечом на всех подряд, чтобы доказать, какой ты защитник. Он обнял ее в ответ, зарылся лицом в ее шею. — Но твои шрамы... твоя боль... — Моя боль пройдет, — сказала она. — Шрамы останутся. Напоминанием. Не о том, как ты меня не защитил. А о том, что мы прошли через ад и вышли живыми. Вместе. Он отстранился, чтобы посмотреть на нее. Его глаза были красными, но в них появилась решимость. Он поднял руку, осторожно, как будто боясь обжечься, коснулся края повязки на ее щеке. — Могу я? — тихо спросил он. Она кивнула. Он наклонился и поцеловал повязку. Нежно, почти благоговейно. Потом его губы переместились к ее виску, к месту, где начинался ожог. Потом — к уголку ее глаза, который был рядом с поврежденной кожей. — Ка Дзуйгецу... — начала она, слегка отстраняясь, ее щеки порозовели. — Я... я вся в грязи. В крови. Я не мылась нормально. Это может... привести к заражению или... — Мне плевать, — перебил он ее, и в его голосе снова зазвучала та самая, императорская уверенность, но теперь направленная на нее. — Ты прекрасна. Ты чиста для меня. Всегда. Он продолжил свой путь. Его губы коснулись ее шеи, где были следы от веревок, хотя она их и не показывала. Он нашел их, как будто чувствовал. Потом спустился к ее плечу, где был синяк от удара при падении. Потом взял ее перевязанную руку, осторожно развернул ладонью вверх и поцеловал запястье, где кожа была стерта от трения. — Каждый синяк, — шептал он между поцелуями. — Каждую царапину. Каждую боль. Я признаю их. Я принимаю. И я клянусь, что отныне единственные следы на твоем теле будут от моих поцелуев. От моей любви. Маомао стояла, замершая. Сначала она пыталась сопротивляться, отводить голову, говорить, что это глупо, что лекарь только что ушел, что они оба в ужасном состоянии. Но его настойчивость, его нежность, смешанная с отчаянной серьезностью, сломили ее защиту. Ее тело, напряженное как тетива, постепенно расслабилось. Она закрыла глаза, позволив ему делать то, что он делает. Его губы были теплыми и мягкими, совсем не такими, какими должны быть губы воина, привыкшего отдавать приказы и нести бремя короны. Они касались ее кожи с такой осторожностью, с таким благоговением, как будто она была не женщиной, а священной реликвией, чудом уцелевшей в огне. Каждый поцелуй был не просто прикосновением. Это было заклинание. Обещание. Очищение. Он целовал повязку на ее щеке, и она чувствовала тепло его дыхания сквозь ткань, ощущала легкую пульсацию боли в ожоге, которая теперь смешивалась с чем-то другим — с теплом, с нежностью, с чувством защищенности, которое она так редко позволяла себе испытывать. «Это глупо, — думала она, пока его губы скользили к ее виску. — Совершенно иррационально. Биологически неоправданно. Целовать грязную, потную, израненную кожу. Риск заражения, риск воспаления...» Но ее внутренний монолог, обычно такой логичный и бескомпромиссный, начал давать сбои. Ее тело, всегда подчинявшееся разуму, теперь отказывалось слушаться. Мурашки побежали по коже там, где касались его губы. Напряжение, копившееся в мышцах с того самого момента, как ее схватили в коридоре дворца, начало медленно, неохотно таять. Ее дыхание, которое она держала ровным и поверхностным, стало глубже. Он дошел до ее шеи, и его губы нашли два тонких, почти невидимых красных рубца от веревки. Она даже не думала, что он их заметит. Но он заметил. И поцеловал их, один за другим, как будто стирая саму память о плене. «Как он может... помнить каждую царапину? — пронеслось в ее голове. — Он же император. У него в голове должны быть карты сражений, списки податей, дипломатические интриги. А он... он запоминает синяки на моем теле». Это осознание вызвало в ней странную, смутную дрожь. Не страх. Нечто более сложное. Чувство, что она для него — не просто часть имперского имущества, не просто наложница, родившая наследника. Она была... картой. Самой важной. Картой, которую он изучал до мельчайших деталей. Он взял ее перевязанную руку, и его пальцы, такие большие и сильные, обхватили ее запястье с невероятной нежностью. Он поцеловал кожу над выступающей косточкой, там, где она отчаянно терла веревку, пытаясь освободиться. Боль от ожога на пальце, острая и пульсирующая, вдруг отступила на второй план, уступив место теплу, которое распространялось от его губ. Она открыла глаза. Он смотрел на нее. Его лицо было близко. Слезы высохли, оставив лишь легкий блеск в глазах. Но в этих глазах теперь горел другой огонь. Не ярость, не боль. Нечто глубокое, тихое и бесконечно серьезное. — Маомао, — прошептал он, и его голос был низким, хриплым от эмоций. Она не ответила. Не могла. Ее горло сжалось. Все ее аргументы, вся ее логика, вся ее защитная броня из сарказма и отстраненности рассыпалась в прах под натиском этой простой, животной нежности. Он медленно наклонился. Она видела, как приближаются его губы. Инстинкт велел отпрянуть. Привычка — отвернуться, сказать что-нибудь колкое, чтобы отгородиться. Но ее тело не слушалось. Оно замерло в ожидании. Их губы встретились. Это был не страстный, не голодный поцелуй. Это было что-то другое. Медленное. Исследующее. Обещающее. Его губы были чуть шершавыми, потрескавшимися от холода и напряжения, но невероятно теплыми. Он не пытался взять, завладеть. Он просто... присутствовал. Делился своим теплом, своим дыханием, самой сутью своего «я», которое только что клялось защищать ее до конца своих дней. Она почувствовала вкус соли — возможно, от его слез, возможно, от пота. И вкус крови — его или ее, она не знала. Это должно было быть отвратительно. Но это не было. Это было... реально. Грубо. Честно. Как и все, что происходило между ними с самого начала. Ее губы, сначала сжатые и пассивные, начали отвечать. Сначала неуверенно, почти неощутимо. Потом сильнее. Ее рука, не перевязанная, поднялась и легла ему на щеку. Его кожа под ее пальцами была горячей, покрытой легкой щетиной. Он вздохнул, глубоко, и этот звук, полный облегчения и чего-то похожего на благодарность, заставил ее сердце сжаться. Они стояли так, посреди походной палатки, среди запахов лекарств, пыли и далекого дыма, и целовались как два уцелевших после кораблекрушения. Как два человека, нашедших друг друга в кромешной тьме и не желавших больше отпускать. Он первый прервал поцелуй, но не отстранился. Их лбы соприкоснулись, дыхание смешалось. — Я люблю тебя, — сказал он снова, и теперь эти слова звучали не как клятва, а как простая, непреложная истина. Как закон природы. — Больше, чем трон. Больше, чем империю. Больше, чем свою жизнь. Она не сказала «я тоже». Она не могла. Эти слова застряли у нее в горле, слишком громкие, слишком откровенные для нее. Но она прижалась к нему, обняла его за шею, позволив своему телу сказать то, что не могли сказать губы. Он понял. Он всегда понимал ее без слов. Он обнял ее за талию, прижал к себе, и они просто стояли, дыша в унисон, слушая, как бьются их сердца — сначала вразнобой, потом все более и более синхронно. * Их момент уединения прервал осторожный кашель за пределами палатки. Чжун Лян. — Ваше Величество? Простите за беспокойство. Есть... вопросы, требующие вашего внимания. Ка Дзуйгецу вздохнул, но не отпустил Маомао сразу. Он посмотрел на нее, как будто спрашивая разрешения вернуться в мир долга. — Иди, — тихо сказала она, ее голос был немного хриплым. — Императорская работа ждет. А мне... мне нужно проверить Гаошуня. И, возможно, найти способ помыться по-настоящему. Он кивнул, поцеловал ее в лоб. — Я распоряжусь, чтобы тебе принесли горячую воду и все необходимое. И найду тебе более подходящую одежду. Это... — он махнул рукой на ее платье служанки, — ...недостойно тебя. — Оно чистое и функциональное, — парировала она, но в ее глазах мелькнула искорка привычного сарказма. — В отличие от некоторых императоров, которые разгуливают в грязных мундирах. Он посмотрел на себя и фыркнул. — Замечание принято. Я тоже приведу себя в порядок. Он вышел из палатки, и Маомао слышала, как его голос, снова уверенный и командный, зазвучал снаружи, отдавая распоряжения. Она осталась одна, прикоснувшись пальцами к своим губам. Они все еще горели от его поцелуя. «Идиот, — подумала она, но на этот раз мысль была лишена всякой критики. Она была... нежной. — Полный, безнадежный идиот. Целует меня, когда я похожа на вывалявшуюся в золе кошка. Говорит о любви, когда вокруг рушится империя». Но в глубине души, в том самом месте, которое она редко признавала даже перед собой, что-то теплое и светлое расправляло крылья. Что-то, очень похожее на счастье. Она подошла к перегородке, за которой спал Гаошунь. Он все еще был без сознания, но цвет лица стал лучше, дыхание — ровным. Она поправила ему одеяло, проверила повязку на руке. Все было в порядке. «Он выживет, — подумала она с облегчением. — Будет ворчать, командовать и требовать свой меч обратно. И все будет как прежде». Нет, не как прежде. Ничто уже не будет как прежде. Ганг был мертв. Его крепость — дымилась. Они прошли через ад и вышли с другой стороны. Изменились. Она изменилась. Она положила руку на свой живот. — И ты там, — прошептала она. — Ты прошел через все это вместе со мной. Ты сильный. Наверное, будешь таким же упрямым, как твой отец. И, надеюсь, не таким драматичным. Через некоторое время в палатку действительно принесли большой медный таз с горячей водой, мыло, чистые полотенца и новую одежду — не роскошную, но качественную: темно-синее платье из мягкой шерсти, теплое нижнее белье, плащ. Для Ка Дзуйгецу принесли его собственные вещи, которые Чжун Лян, предусмотрительно, захватил из столицы — императорские одежды, пусть и походного образца. Маомао с благодарностью умылась, смывая с себя последние следы подземного ада. Вода стала черной. Она вымыла волосы, с трудом распутав их пальцами. Переоделась. Чистая ткань на коже была невероятной роскошью. Она чувствовала себя почти человеком. Когда Ка Дзуйгецу вернулся, он тоже был другим. Он был в темно-синем, почти черном камзоле с минимальной серебряной вышивкой, в чистых штанах и сапогах. Его волосы были влажными и собраны в простой хвост. Он снова выглядел как император. Но в его глазах, когда он увидел ее, промелькнуло то же тепло, что и раньше. — Лучше? — спросил он. — Значительно, — кивнула она. — А ты... похож на себя. — Это хорошо, — сказал он. Он подошел к столу, где лежали карты и отчеты. — Чжун Лян предлагает начать возвращение во внутренние провинции через три дня. Как только стабилизируем ситуацию здесь, организуем конвои для пленных и раненых. Гаошуня повезут на специальных носилках. А мы... — он посмотрел на нее, — ...поедем в карете. Медленно. С комфортом. Маомао подняла бровь. — Карета? Ты? Добровольно? — Для тебя, — сказал он просто. — И для него. — Он снова посмотрел на ее живот. — Никаких скачек, никаких марш-бросков. Только плавная дорога и частые остановки. Она хотела возразить, что чувствует себя прекрасно, что может ехать верхом, как и он. Но потом посмотрела на его лицо — на ту тень беспокойства, что все еще лежала в уголках его глаз, — и сдалась. — Как скажешь, Ваше Величество, — сказала она с легкой, почти неуловимой улыбкой. Он улыбнулся в ответ, и это была не императорская улыбка для подданных, а та самая, редкая, настоящая. — Тогда начнем готовиться. Завтра... завтра я хочу осмотреть крепость. То, что от нее осталось. И поговорить с пленными. А сегодня... — он вздохнул, — ...сегодня нужно составить первые отчеты, отправить гонцов в столицу с вестью о победе. И о нашем... возвращении. Он сказал «нашем». Не «моем». Нашем. Маомао кивнула. Возвращение. Обратно во внутренний двор. Обратно к интригам, к церемониям, к бесконечным обязанностям императора и его наложницы. Но теперь все будет иначе. Она убила тирана. Она носила в себе наследника. И он... он любил ее. Не как собственность. Как равную. Как партнера. Это было страшнее, чем спуститься в логово Ганга. Но и... многообещающе. Позже, когда Ка Дзуйгецу углубился в бумаги, а Гаошунь все еще спал, Маомао вышла из палатки. Она завернулась в теплый плащ и поднялась на небольшой холмик рядом с лагерем. Отсюда открывался вид на долину, на дымящиеся руины крепости, на суету имперского лагеря и на дорогу, уходящую на восток, к столице. Она стояла, глядя на эту дорогу, и в ее голове, наконец, воцарилась тишина, необходимая для анализа. Итак. Возвращение. Обратный путь займет недели. В карете. С его императорским высочеством, который будет изображать из себя образец заботы и терпения, и, несомненно, сойдет с ума от безделья к третьему дню. Гаошунь будет лежать и строить всех, кто окажется в радиусе его голоса. Чжун Лян будет ехать рядом, периодически заглядывая с докладами и многозначительно поглядывая на мой живот. А потом — столица. Внутренний двор. Они встретят нас как героев. Нет, его — как героя. Меня... как загадку. Наложница, которая исчезла с императором в его самой безумной авантюре и вернулась живой. Более того — вернулась, нося в себе возможного наследника. И со шрамом на лице. Придворные дамы будут шептаться за веерами. «Видела? Ожог. Говорят, ее пытали». «Нет, говорят, она сама бросилась в огонь, чтобы спасти его». «А ребенок... вы уверены, что он от императора? Она же была в плену у того изверга...» Старые советники, те, что всегда смотрели на меня как на досадную прихоть молодого правителя, теперь будут смотреть иначе. Со страхом? С уважением? С ненавистью? Я убила Ганга. Для них это будет означать, что я не просто украшение. Что у меня есть воля. И когти. А он... Ка Дзуйгецу. Он будет пытаться оградить меня от всего этого. Будет строить стены из своих приказов, из своей любви. Будет смотреть на меня так, как смотрел сегодня — с этой смесью обожания, вины и одержимости. Это... опасно. Для него. Для империи. И для меня. Любовь императора — это не подарок. Это оружие. И мишень на спине. ...Но я не могу отказаться от этого. От него. От этой опасной, неудобной, всепоглощающей... привязанности. Он стоит рядом со мной сейчас, на этом холме, хотя я не слышала его шагов. Он научился двигаться бесшумно, когда дело касается меня. Как будто боится спугнуть. Он положил свой плащ мне на плечи, поверх моего, хотя я не дрожала от холода. — О чем думаешь? — спрашивает он тихо. О чем я думаю? О том, что твой плащ пахнет дымом, конем и чем-то неуловимо твоим — смесью сандала и стали. О том, что твоя рука, лежащая на моем плече, тяжелая и твердая, но ее прикосновение сейчас легкое, как перо. О том, что через несколько недель мы вернемся в дворец, и все изменится навсегда. — О лекарствах, — говорю я вместо этого. — О том, что Гаошуню понадобится настойка окопника для костей и арники от синяков. И что тебе нужно что-то от бессонницы, иначе ты свалишься с ног, прежде чем мы доедем до первой заставы. Он издает короткий, хриплый звук, похожий на смешок. — Всегда о работе. Даже сейчас. — Кто-то же должен заботиться о здоровье императора, — парирую я, глядя на дорогу. — Особенно если сам император к этому не способен. Он не спорит. Просто стоит рядом, и его молчание красноречивее любых слов. В нем — усталость, тяжесть принятых решений, груз только что закончившейся войны. И... мир. Странный, хрупкий мир, который наступил теперь, когда самое страшное позади. — Ты боишься? — спрашивает он вдруг, и вопрос настолько прямой, что застает меня врасплох. Я оборачиваюсь, смотрю на него. Его лицо в свете заходящего солнца кажется высеченным из камня, но глаза живые, внимательные. — Чего? — переспрашиваю я, хотя прекрасно поняла. — Возвращаться. Ко двору. К... всему этому. — Он делает неопределенный жест рукой, как будто включает в это «все» интриги, церемонии, зависть, ожидания. Я смотрю на него и понимаю, что он боится. Не за себя. За меня. Он видел, как я действую в кризис, в опасности. Но он не знает, как я буду существовать в мире шелковых ловушек и ядовитых комплиментов. Он боится, что этот мир сломает меня. Или... что я сломаю его, пытаясь защититься. — Я не боюсь дворцов, — говорю я правдиво. — Они всего лишь большие, сложно устроенные аптеки. Со своими ядами, противоядиями, симптомами и диагнозами. Просто вместо трав и минералов там люди. А люди... они предсказуемы. У них всегда одни и те же мотивы: власть, страх, жадность, тщеславие. Он смотрит на меня с тем выражением, которое я так часто видела — смесь восхищения и легкого недоумения. — Ты сводишь все к науке. — Это и есть наука, — пожимаю я плечами. — Психология. Социология. Токсикология, в конце концов. Я знаю, как распознать яд. И в чаше, и в словах. Он улыбается, но улыбка не достигает глаз. — А яд зависти? Яд ненависти? Ты знаешь противоядие от них? — Да, — говорю я просто. — Сила. Уважение. И... — я делаю паузу, подбирая слово, которое не хочу произносить, но которое является правдой, — ...твой статус. Твоя явная благосклонность. Если ты будешь рядом, если ты не позволишь никому усомниться в моем месте рядом с тобой, они будут ненавидеть меня, но не тронут. Потому что будут бояться тебя. Он хмурится, и я вижу, как ему не нравится эта мысль — использовать страх как защиту для меня. — Я не хочу, чтобы они боялись меня рядом с тобой. Я хочу, чтобы они уважали тебя. Я поворачиваюсь к нему полностью, смотрю прямо в глаза. — Ка Дзуйгецу. Они никогда не будут уважать наложницу. Даже наложницу, которая убила Ганга. Уважение придет позже. Если вообще придет. Сначала будет страх. Потом — любопытство. Потом, возможно, признание. Но это долгий путь. И ты не можешь пройти его за меня. Он сжимает губы, и я вижу, как в его глазах вспыхивает знакомое упрямство. — Я могу попробовать. — Не надо, — говорю я резче, чем планировала. — Не надо бросать вызов всему двору ради меня. Не надо делать из меня причину для новых конфликтов. Ты — император. Ты должен быть выше этого. Должен балансировать, управлять, объединять. А не размахивать мной как знаменем в личной войне. Он замолкает. Смотрит куда-то вдаль, на дымящиеся руины. Его челюсть работает. — Ты просишь невозможного, — наконец говорит он. — Просишь меня стоять в стороне и смотреть, как на тебя сыплются косые взгляды, как шепчутся за твоей спиной. После всего, что ты для меня сделала. После всего, что ты... что мы пережили. Его голос дрогнул на последних словах. И в этот момент я понимаю, что это не просто желание защитить. Это потребность. Потребность что-то сделать, исправить, компенсировать ту боль и опасность, которым он подверг меня. Если он не сможет оградить меня от злых языков при дворе, его вина передо мной, как он это видит, никогда не будет искуплена. Я вздыхаю. Подхожу ближе, кладу руку ему на грудь, поверх сердца. Чувствую его сильное, учащенное биение. — Слушай меня. Ты не виноват в том, что случилось. Я пошла за тобой сама. Со всеми рисками. И я выжила. Мы выжили. Это — наша победа. А не твое поражение. Не превращай наше возвращение в еще одно поле битвы, где ты должен что-то доказывать. Просто... будь рядом. Как сегодня. Как сейчас. Этого достаточно. Он смотрит на мою руку на его груди, потом поднимает на меня глаза. В них — буря. Любовь, боль, нежность, ярость, беспомощность. Все смешалось. — Ты всегда так говоришь. «Этого достаточно». Но для меня никогда не будет достаточно. Никогда. Он говорит это с такой страстью, что у меня перехватывает дыхание. И я понимаю, что спор бесполезен. Он будет строить свои стены. Он будет сражаться с ветряными мельницами за меня. Это в его природе. Как в моей — анализировать, планировать и пытаться все контролировать с помощью логики. Мы оба — идиоты. Идеально подходящие друг другу идиоты. — Тогда давай договоримся, — говорю я, отводя взгляд. — Ты делаешь, что считаешь нужным. Но... дай мне время. Дай мне возможность разобраться с этим самой. Не бросайся в бой при первой же сплетне. Доверься мне. Хотя бы в этом. Он долго молчит. Потом кивает. Одним резким, решительным кивком. — Хорошо. Я постараюсь. Но если кто-то... если кто-то посмеет... — Тогда ты имеешь полное право размазать его по стене, — заканчиваю я за него, и в моем голосе звучит сухая усмешка. — Я даже помогу выбрать яд. Медленный и болезненный. На его губах, наконец, появляется настоящая улыбка. — Договорились. Он обнимает меня, прижимает к себе. Я чувствую тепло его тела, стук его сердца. И где-то глубоко внутри, под слоями усталости, страха и холодного расчета, что-то маленькое и тихое отвечает ему тем же. Не словами. Просто... присутствием. Да. Возвращение будет адом. Но, возможно, ад, в котором он рядом, будет лучше любого рая без него. * Следующие три дня пролетели в вихре деятельности. Ка Дзуйгецу, как и обещал, на следующее утро отправился в крепость. Маомао пошла с ним. Не потому, что он хотел — он отчаянно пытался уговорить ее остаться в лагере, — а потому, что она настояла. — Я хочу видеть, — сказала она просто. — Хочу понять масштаб. И... мне нужно кое-что проверить. Он сдался, как всегда, когда она использовала этот тон — ровный, непоколебимый, не оставляющий пространства для споров. Крепость предстала перед ними мрачным, дымящимся памятником безумию. Имперские саперы уже потушили основные пожары, но воздух все еще был едким. Они вошли через те самые восточные ворота, которые не успели закрыть. Внутри царила картина разрушения. Тела уже убрали, но следы боя были везде — выщербленные камни, черные от гари стены, лужи засохшей крови. Ка Дзуйгецу шел впереди, его лицо было непроницаемой маской. Но Маомао видела, как сжимаются его кулаки, когда они проходили мимо залов, где держали пленных. Те залы теперь были пусты, но в воздухе все еще витал запах страха, отчаяния и смерти. Они спустились в нижние ярусы, туда, где был тронный зал Ганга. Двери были сорваны с петель. Внутри царил хаос. Трон был опрокинут, мозаика на полу треснула, витражи разбиты. И в центре, на том самом месте, где она стояла, все еще виднелось темное пятно — кровь Ганга, впитавшаяся в камень. Ка Дзуйгецу остановился, глядя на это пятно. Потом повернулся к ней. — Здесь? — тихо спросил он. Она кивнула. — Здесь. Он стоял там, — она указала на место перед троном. — Говорил о своем новом мире. А я... я была там, — она сделала несколько шагов в сторону. — И бросила стилет. Он даже не увидел, откуда пришел удар. Ка Дзуйгецу подошел к тому месту, где она стояла. Посмотрел на трон, оценивая расстояние, угол. — Идеальный бросок, — произнес он, и в его голосе звучало нечто вроде гордости. — В полумраке. С такого расстояния. Ты... ты невероятна. — Это был расчет, — сказала она, но не смогла сдержать легкую дрожь в голосе. Теперь, находясь здесь, в безопасности, среди разрушений, она снова ощутила тот холодный ужас, тот лед в животе. — Я рассчитала траекторию. Учелa свет от факелов. Его рост. Толщину его одежд. Все, кроме... кроме того, что он мог пошевелиться в последний момент. — Но он не пошевелился, — сказал Ка Дзуйгецу. Он подошел к ней, взял за руку. — Потому что был слишком уверен в себе. Слишком поглощен своим монологом. Он недооценил тебя. Как все. Они вышли из тронного зала, поднялись наверх. Маомао повела его по боковому коридору, к той самой комнате, где ее держали, и к соседнему кабинету Лин Чена. Дверь в кабинет была взломана. Внутри царил беспорядок — бумаги разбросаны, мебель перевернута. Имперские солдаты уже обыскали все, но, судя по всему, ничего ценного не нашли. Маомао, однако, подошла к книжному шкафу. Она нащупала знакомую панель, нажала. Секретная дверца открылась с тихим щелчком, обнажив потайную нишу. Но она была пуста. Ни флаконов, ни записей. Только пыль. — Он успел, — прошептала она. — Кто-то. Он забрал все. Или уничтожил. Ка Дзуйгецу подошел, заглянул в нишу. — Что здесь было? — Его исследования. Яды. Возможно, формулы того газа, что использовали в подвале. И... мои заметки. Те, что он у меня украл. Ка Дзуйгецу нахмурился. — Это опасно? — Очень, — кивнула Маомао. — И у него теперь есть причина ненавидеть нас. Обоих. Ка Дзуйгецу положил руку на ее плечо. — Мы найдем его. Я отдам приказ. Всей империи. Он не уйдет далеко. Маомао не была в этом уверена. Кто-то был как тень. Он мог раствориться где угодно. Но она кивнула. Спорить сейчас было бесполезно. Они провели в крепости несколько часов. Ка Дзуйгецу разговаривал с офицерами, руководившими зачисткой, осматривал склады с конфискованным оружием и ценностями. Маомао тем временем отправилась в подвальные лаборатории. То, что она там увидела, заставило ее кровь похолодеть. Оборудование для дистилляции, печи, клетки с изувеченными животными, полки с костями и заспиртованными органами... и целый отдельный зал, похожий на операционную, с кожаными ремнями на столах и стенами, испещренными царапинами. Она вышла оттуда, чувствуя тошноту. Не от страха, а от чистого, леденящего ужаса перед тем, на что способен человеческий разум, одержимый идеей. Когда они вернулись в лагерь, Ка Дзуйгецу собрал военный совет. Маомао присутствовала на нем — не как наложница, а как эксперт по тому, что они нашли. Она холодно, методично описала лаборатории, возможное назначение оборудования, опасность оставшихся веществ. Офицеры слушали ее, сначала с недоверием, потом с растущим ужасом и уважением. — Все, что осталось, должно быть уничтожено, — заключила она. — Сжечь. А пепел закопать в известь. Ни одна записка, ни один флакон не должны уцелеть. И люди, которые будут это делать, должны быть в защитных масках и перчатках. Некоторые вещества могут быть летучими или проникать через кожу. На четвертое утро лагерь начал сворачиваться. Палатки падали одна за другой, повозки грузились припасами и ранеными. В центре этого организованного хаоса стояла карета. Не роскошная императорская колесница с позолотой и гербами, а прочная, просторная, с рессорами, обитая внутри мягкой тканью. Ка Дзуйгецу настоял на лучшем, что можно было найти в походных условиях. Гаошуня, который накануне наконец пришел в сознание и немедленно начал требовать свой меч и доклад о ситуации, бережно перенесли на специальные носилки, которые затем установили в карете, закрепив ремнями, чтобы не трясло на ухабах. Генерал был бледен как смерть, но его глаза горели привычным огнем недовольства. — Позор! — бубнил он, пока его укладывали. — Таскать меня, как какую-то невесту! Я могу ехать верхом! Дай мне коня и повязку на руку, и я... — Заткнись, Гаошунь, — спокойно сказал Ка Дзуйгецу, наблюдая за процессом. — Ты поедешь в карете. И будешь лежать. Это приказ. Гаошунь замер, его рот открылся от возмущения. Но он увидел выражение на лице Ка Дзуйгецу — то самое, которое не терпело возражений, — и сдавленно фыркнул, отворачиваясь к стенке кареты. — Унижение. Сплошное унижение. Меня, главного военного советника, везут, как мешок с картошкой... — Картошка хоть молчит, — раздался сухой голос Маомао. Она подошла к карете, держа в руках небольшую аптечку. — А ты ноешь хуже раненой кошки. Вот, — она протянула ему маленький глиняный горшочек. — Мазь для раны. Наноси каждые четыре часа. И настойка из коры ивы — от боли. Две капли в чай утром и вечером. Не больше, а то будет болеть желудок. Гаошунь взял горшочек, посмотрел на него с подозрением. — Это что, еще один твой эксперимент? — Если бы это был эксперимент, ты бы уже начал светиться в темноте или квакать, — парировала Маомао. — Это просто мазь. С антисептиком и заживляющим. Используй. Или твоя рука сгниет и отвалится, и ты станешь главным военным советником-инвалидом, которого все будут жалеть. Гаошунь сжал горшочек в здоровой руке, бормоча что-то неразборчивое, но явно неблагодарное. Однако в его глазах, когда он смотрел на Маомао, мелькнуло что-то теплое, почти отеческое. — Ладно, ладно. Буду мазать. Только чтобы вы все отстали от меня. Маомао кивнула, удовлетворенная, и повернулась к Ка Дзуйгецу. Он уже был в седле, но его конь стоял рядом с каретой. Он смотрел на нее, ожидая. — Ты уверена, что не хочешь ехать со мной? — спросил он, наклоняясь в седле. — В карете будет комфортнее. — Я уже сказала, — ответила Маомао, подходя к своему собственному коню — спокойной, смирной кобыле, которую для нее подобрали. — Я не хочу трястись в закрытом ящике. Мне нужен воздух. И обзор. А то вы с Чжун Ляном опять что-нибудь придумаете, не посоветовавшись со мной. Она ловко, несмотря на повязку на лице и палец, вскочила в седло. Платье ей заменили на практичный раздельный наряд — темные штаны, сапоги, длинный кафтан, подпоясанный в талии. Она выглядела как молодая, хрупкая офицерша, если не считать повязки на щеке и царственной осанки. Ка Дзуйгецу улыбнулся, видя ее в седле. Он знал, что переубедить ее бесполезно. — Как скажешь. Но при первой же усталости — в карету. Без споров. — Буду спорить, — сказала она, но в ее глазах мелькнула искорка согласия. Чжун Лян подъехал к ним, отдал честь. — Ваше Величество, колонна готова. Авангард уже выдвинулся. Мы двинемся через час. Ожидаемое время в пути до столицы — две недели, с учетом остановок и состояния... некоторых участников. — Он бросил взгляд на карету, откуда доносилось недовольное бормотание Гаошуня. — Хорошо, — кивнул Ка Дзуйгецу. — Давайте начинать. Трубач протрубил сигнал. Колонна, длинная и медлительная, как гигантская гусеница, тронулась с места. Карета с Гаошунем покатилась в центре, окруженная кольцом конных гвардейцев. Ка Дзуйгецу и Маомао ехали чуть впереди, по бокам от нее. Чжун Лян — с другой стороны, периодически отлучаясь, чтобы проверить порядок в колонне. Они покидали долину, оставляя позади дымящиеся руины крепости Ганга. Маомао обернулась, чтобы взглянуть в последний раз. Черный камень на фоне серого неба, как гниющая рана на теле горы. Но рана была прижжена. Очищена. Надеюсь, навсегда. Прощай, ад, — подумала она, поворачиваясь лицом к дороге, ведущей домой. И дай бог, чтобы мы никогда больше не встречались. * Первые дни пути прошли в относительном молчании. Все были слишком утомлены — физически и эмоционально. Гаошунь большую часть времени спал, просыпаясь только для еды, приема лекарств и коротких, ворчливых диалогов с Маомао, которая регулярно заглядывала в карету, чтобы сменить ему повязку и проверить состояние. Ка Дзуйгецу был погружен в мысли. Он ехал, почти не разговаривая, его взгляд был устремлен куда-то вдаль, за горизонт. Маомао знала, о чем он думает. О Тао, который исчез, как призрак. О горах отчетов и решений, которые ждали его в столице. О том, как представить ее двору. О ребенке. Она не мешала ему думать. Сама она тоже была занята внутренним анализом. Она наблюдала за солдатами в колонне, за их взглядами, украдкой брошенными в ее сторону. Сначала это были взгляды любопытства, даже благоговения. Они знали, кто она. Знаменитая (или печально известная) наложница императора. Та, что была с ним в крепости. Слухи о ее роли в смерти Ганга уже поползли по войскам, обрастая невероятными подробностями. Одни говорили, что она заколола тирана взглядом. Другие — что наслала на него проклятие. Третьи — что она великая воительница, скрывавшаяся под личиной аптекаря. Маомао ловила эти взгляды и анализировала их. Страх? Да, был. Но также и уважение. И что-то вроде... надежды? Как будто ее присутствие, ее сила, ее очевидная близость с императором вселяла в них уверенность. Если такая женщина стоит рядом с ним, значит, он силен. Значит, империя в надежных руках. Это было неожиданно. И... полезно. На третий день пути погода испортилась. Небо затянуло свинцовыми тучами, пошел холодный, пронизывающий дождь. Маомао, несмотря на свое первоначальное упрямство, была вынуждена перебраться в карету. Не потому, что промокла — ее плащ был непромокаемым, — а потому, что Ка Дзуйгецу просто подъехал, взял ее коня под уздцы и, не говоря ни слова, указал взглядом на дверцу кареты. Выражение его лица не оставляло сомнений: спор будет бесполезен. Внутри кареты было тесно, но сухо и относительно тепло. Гаошунь дремал, прислонившись к подушкам. Маомао устроилась напротив, сняла мокрый плащ. Ка Дзуйгецу последовал за ней, захлопнув дверцу. Пространство сразу наполнилось его присутствием — большим, теплым, влажным от дождя. Он снял свой плащ, отряхнулся, как большая собака, и уселся рядом с ней. Их плечи соприкоснулись. Карета тряслась на ухабах, раскачиваясь из стороны в сторону, и они невольно прижимались друг к другу. Гаошунь приоткрыл один глаз. — Наконец-то образумились, — пробурчал он. — А то носились под дождем, как пара мокрых цыплят. Император и его... фармацевт. Позор на всю империю. всю империю. — Лучше быть мокрым цыпленком, чем сухим мешком с костями, который ноет при каждом толчке, — не моргнув глазом, ответила Маомао. Гаошунь фыркнул, но в уголке его рта дрогнуло что-то, похожее на улыбку. — Наглость. Сплошная наглость. И откуда она у тебя только берется... — От общения с тобой, — сказал Ка Дзуйгецу, не открывая глаз. Он откинулся на спинку сиденья, и Маомао почувствовала, как его тело полностью расслабилось рядом с ней. Это было редкое зрелище — Ка Дзуйгецу, позволяющий себе расслабиться. — Ты — ходячий учебник по наглости и упрямству. Она просто была способной ученицей. Гаошунь что-то пробормотал про «неблагодарных выкормышей» и снова закрыл глаза, делая вид, что спит. Но Маомао видела, как его дыхание стало ровнее, спокойнее. Ему было хорошо. Он был среди своих. В безопасности. За окном лил дождь, стуча по крыше кареты. Внутри было тихо, если не считать скрипа колес и храпа Гаошуня. Ка Дзуйгецу взял руку Маомао в свою, переплел пальцы. Его рука была большой, шершавой от мозолей, но тепло было удивительно комфортным. — Спи, — тихо сказал он. — Ты не спала нормально с того дня. — Ты тоже, — ответила она. — Я император. Мне положено не спать, — он сказал это с такой серьезностью, что она не сразу поняла, шутит ли он. — А мне положено следить за здоровьем императора. Так что спи. Это приказ главного фармацевта. Он повернул голову, открыл один глаз, чтобы посмотреть на нее. — Ты отдаешь приказы императору? — В вопросах здоровья — да. У меня есть полномочия. Подписанные тобой же, кстати. Он хмыкнул, закрыл глаз снова, но его губы растянулись в улыбке. — Ладно. Только потому, что это ты. Он действительно уснул через несколько минут. Его дыхание стало глубоким и ровным, голова склонилась и упала ей на плечо. Маомао сидела неподвижно, чувствуя вес его головы, тепло его тела. Она смотрела на его лицо во сне — расслабленное, молодое, без привычной маски власти и озабоченности. Он выглядел... уязвимым. И бесконечно дорогим. Гаошунь приоткрыл один глаз, посмотрел на них, на эту картину — император, спящий на плече своей наложницы, как простой солдат. Он ничего не сказал. Просто кивнул, как будто что-то подтверждая для себя, и снова закрыл глаза. Маомао сидела, слушая дождь и дыхание двух самых важных мужчин в ее жизни, и чувствовала странное, глубокое спокойствие. Мир за стенами кареты был враждебным, полным опасностей и неопределенности. Но здесь, в этом маленьком, трясущемся пространстве, было безопасно. Было... по-домашнему. Она тоже закрыла глаза, позволив усталости наконец взять верх. В последний момент перед тем, как погрузиться в сон, она подумала: Возможно, дом — это не место. Это люди. И, кажется, я нашла свой. * Дождь лил два дня. Колонна двигалась медленно, по размокшей дороге. На третий день тучи рассеялись, выглянуло бледное осеннее солнце. Они снова пересели на коней. Гаошунь, чье состояние заметно улучшилось, теперь сидел в карете, свесив здоровую руку в окно и ворча на каждую кочку, но уже без прежней ярости. Именно в этот день их догнал гонец из столицы. Молодой, запыленный офицер на взмыленном коне влетел в колонну, едва не сбив с ног нескольких солдат. Он подскакал к Ка Дзуйгецу, спрыгнул с седла и упал на одно колено, задыхаясь. — Ваше Величество! Срочное донесение из дворца! Ка Дзуйгецу взял свернутый в трубку пергамент, запечатанный личной печатью канцлера Ли. Он распечатал его, пробежал глазами. Его лицо, которое за последние дни стало немного мягче, снова застыло в каменной маске. Он свернул пергамент, сунул за пояс. — Всем, кроме главнокомандующего Чжун Ляна и леди Маомао, отойти, — сказал он тихо, но так, что ближайшие офицеры немедленно отъехали, создавая вокруг них пустое пространство. Чжун Лян и Маомао подъехали ближе. Ка Дзуйгецу протянул пергамент Чжун Ляну. Тот прочитал, и его лицо тоже стало мрачным. — Что случилось? — спросила Маомао, хотя по их лицам уже догадывалась, что ничего хорошего. — Пожар, — коротко сказал Ка Дзуйгецу. Его голос был ровным, но в нем звучала сталь. — В западном крыле дворца. Там, где находятся архивы и... твои покои, Маомао. У нее похолодело внутри, но лицо осталось непроницаемым. — Когда? Жертвы? — Три дня назад. Ночью. Погибли двое слуг, пытавшихся потушить огонь в архивах. Твое крыло... выгорело почти дотла. — Он посмотрел на нее, и в его глазах была буря. — Но это не случайность. Канцлер Ли пишет, что найдены следы ускорителя горения. И... это. Тропа вилась через старый лес. Деревья, одетые в багрянец и золото осени, смыкались над их головами, создавая полумрак даже в середине дня. Воздух был прохладным, пахнущим влажной землей, грибами и увядающей листвой. Тишина стояла такая, что слышался каждый щелчок языка лошади, каждый скрип седла. Маомао ехала, погруженная в свои мысли, но ее чувства были настороже. Она замечала каждую сломанную ветку на тропе, каждый след на мягкой земле. Ее глаза, привыкшие различать мельчайшие детали в травах и составах, теперь сканировали окружение на предмет аномалий. Ничего подозрительного. Только лес, живущий своей осенней жизнью. Ка Дзуйгецу ехал рядом, его взгляд тоже был внимательным, но более отстраненным. Он думал о другом — о том, как организовать безопасность в Загородном дворце, как наладить связь со столицей, как скоординировать действия с Чжун Лянем. Его мысли были заняты логистикой, стратегией, контролем. Они почти не разговаривали. Не было нужды. Их молчание было комфортным, наполненным взаимопониманием. Иногда их взгляды встречались, и в этом мгновенном контакте было больше, чем в любых словах: Я здесь. Я с тобой. Мы справимся. К полудню они сделали короткую остановку у небольшого ручья, чтобы дать коням напиться и перекусить. Гвардейцы разбились на две группы — одна осталась с лошадьми, другая заняла позиции по периметру, наблюдая за лесом. Дисциплина была безупречной. Маомао слезла с коня, размяла затекшие ноги. Она подошла к ручью, умыла лицо холодной водой. Отражение в воде было размытым, но она видела повязку на своей щеке, темные круги под глазами. Устала, — констатировал ее внутренний голос. Но держишься. Как всегда. Ка Дзуйгецу подошел к ней, протянул кусок вяленого мяса и лепешку. — Ешь. Еще долго ехать. Она взяла еду, кивнула. Они сели на большой, покрытый мхом камень у воды и ели молча, слушая, как журчит ручей. — О чем думаешь? — наконец спросил он, не глядя на нее. — О том, что лес слишком тихий, — ответила она. — Птиц почти не слышно. Или это осень, или... кто-то их спугнул. Ка Дзуйгецу насторожился, его взгляд стал острее. — Ты думаешь, за нами следят? — Не знаю. Но если бы я хотела устроить засаду, я бы выбрала место вроде этого. Ручей, открытое пространство... удобно. Он кивнул, встал, сделал едва заметный жест капитану Хуану. Тот мгновенно понял, отдал тихие приказы. Гвардейцы, не суетясь, закончили кормить коней, снова сели в седла, заняв боевой порядок. — Тогда поедем, — сказал Ка Дзуйгецу, помогая Маомао сесть на коня. — Чем быстрее мы доберемся до дворца, тем лучше. Они снова двинулись в путь, но теперь ехали быстрее, почти рысью. Лес по-прежнему молчал. Только стук копыт нарушал тишину. Маомао оглядывалась, пытаясь поймать взглядом хоть что-то — движение в кустах, вспышку цвета, не соответствующего осенней палитре. Ничего. Но это «ничего» было тревожным. Как будто лес затаил дыхание. Она посмотрела на Ка Дзуйгецу. Он ехал, слегка наклонившись вперед, его профиль был резким, сосредоточенным. Он тоже чувствовал напряжение. Его рука лежала на рукояти меча, хотя меч был не императорский церемониальный, а простой, боевой, без украшений. Он готов, — подумала она с гордостью, смешанной с тревогой. Он всегда готов. Но готов ли я? Готова ли защитить не только себя, но и его? Она положила руку на свой живот. Ребенок. Он был ее слабостью. Но и ее силой. Потому что ради него она была готова на все. Даже на убийство. Даже на войну. * Загородный императорский дворец появился перед ними внезапно, когда лес расступился, открывая большую, ухоженную поляну. Дворец был не таким огромным и помпезным, как столичный, но изящным, построенным из светлого камня и темного дерева, с изогнутыми крышами, покрытыми синей черепицей. Он стоял у подножия невысоких холмов, окруженный садом, который даже осенью сохранял аккуратный, ухоженный вид. У ворот их встретила небольшая группа слуг во главе с управляющим — пожилым, сухопарым мужчиной по имени Ло Фу. Он, видимо, получил предупреждение, потому что не выразил ни малейшего удивления, увидев императора и его наложницу в простой одежде и с минимальной свитой. — Ваше Величество, леди Маомао, — поклонился он, глубоко и почтительно. — Все готово к вашему прибытию. Покои проветрены, еда приготовлена. И, как вы и приказывали, персонал сведен к минимуму. Только самые проверенные. — Хорошо, — кивнул Ка Дзуйгецу, слезая с коня. — Капитан Хуан, разместите людей. Я хочу, чтобы охрана была круглосуточной, сменами. Никто не входит и не выходит без моего личного разрешения. И проверьте весь персонал. Лично. — Слушаюсь, Ваше Величество, — отсалютовал капитан и немедленно приступил к исполнению. Ло Фу проводил их внутрь. Интерьеры дворца были светлыми, просторными, но скромно обставленными. Здесь не было позолоты, гигантских фресок и тяжелых гобеленов. Были светлые стены, деревянные панели, простые, но качественные ковры, большие окна, через которые лился мягкий осенний свет. Покои, отведенные им, находились в западном крыле, на втором этаже, с видом на сад и холмы. Это были две смежные комнаты, соединенные дверью. Одна — больше, с большой кроватью, письменным столом, креслами у камина. Другая — поменьше, но тоже уютная, с кроватью поменьше и своим камином. — Я приказал подготовить обе, — сказал Ло Фу. — На случай, если леди Маомао пожелает уединения. Маомао оценила этот жест. Управляющий был тактичен. Он не предполагал, что они будут делить комнату, но и не настаивал на разделении. — Спасибо, — сказала она. — Это разумно. Ка Дзуйгецу ничего не сказал, но Маомао увидела, как его брови слегка сдвинулись. Он, видимо, планировал, что они будут в одной комнате. Для безопасности. Но он не стал спорить. Не здесь, не при слугах. Когда Ло Фу удалился, они остались одни в большой комнате. Ка Дзуйгецу закрыл дверь, повернулся к ней. — Ты хочешь спать отдельно? — спросил он прямо. — Нет, — так же прямо ответила Маомао. — Но полезно, чтобы у нас было два варианта. На случай, если что-то случится. Если нападут ночью, лучше, чтобы у нас было два места, где мы можем укрыться. Или чтобы один мог отвлечь, пока другой скрывается. Он посмотрел на нее с тем выражением, которое она так любила — смесь восхищения и легкого раздражения. — Ты всегда думаешь на три шага вперед. — Это сохраняет жизнь, — парировала она, подходя к окну. Вид был действительно прекрасным. Сад, холмы, лес вдали. И тишина. Глубокая, почти звенящая тишина. — Здесь спокойно. — Пока что, — сказал Ка Дзуйгецу, подходя к ней сзади. Он обнял ее за талию, прижал к себе. — Но мы не можем расслабляться. Этот... Кто-то... он где-то там. И он знает, что мы здесь. Рано или поздно он сделает ход. — Я знаю, — прошептала она, прислонившись к нему. Его тепло, его твердость были такими знакомыми, такими надежными. — И мы будем готовы. Они стояли так несколько минут, просто глядя в окно, наслаждаясь моментом покоя перед бурей, которая, они знали, неизбежно наступит. * Ночь в Загородном дворце была еще тише, чем день. Маомао лежала в большой кровати, слушая, как за окном поет сверчок, и как тихо потрескивают дрова в камине. Ка Дзуйгецу спал рядом, его дыхание было глубоким и ровным. Но она знала, что он спит чутко — малейший звук разбудит его. Она сама не могла уснуть. Ее разум, наконец освободившийся от необходимости постоянно сканировать окружение на дороге, теперь снова принялся за анализ. Она перебирала все детали пожара, все, что знала о Тао. Это было мало. Слишком мало. Молодой слуга. Исчез после пожара. Знает химию. Имеет доступ к дворцу. Мотив неизвестен. Это все. Ни лица, ни голоса, ни привычек. Он был призраком. Тенью. Маомао повернулась на бок, глядя на профиль Ка Дзуйгецу в свете тлеющих углей. Он спал с слегка нахмуренным лбом, как будто даже во сне решал какие-то проблемы. Она протянула руку, коснулась его щеки. Его кожа была теплой, слегка шершавой от щетины. Он вздрогнул, открыл глаза. Не испуганно, а мгновенно, полностью проснувшись. — Что-то не так? — спросил он тихо. — Нет, — сказала она. — Просто... не спится. Он повернулся к ней, обнял. — Беспокоишься? — Думаю, — поправила она. — Анализирую. И не хватает данных. Он вздохнул, поцеловал ее в макушку. — Данные появятся. Он сделает следующий шаг. И мы его поймаем. — А если он не сделает? Если он просто... исчезнет? — спросила она, и в ее голосе прозвучала редко проявляемая неуверенность. — Если он просто хотел напугать и все? Если он уже далеко? — Тогда мы все равно найдем его, — сказал Ка Дзуйгецу. Его голос был твердым, как сталь. — Никто не угрожает тебе и не уходит безнаказанно. Никто. В его словах была такая первобытная, животная решимость, что у Маомао по спине пробежали мурашки. Это был не император, говорящий о правосудии. Это был самец, защищающий свою самку. И в этой простоте было что-то ужасающее и успокаивающее одновременно. — Ты слишком драматизируешь, — сказала она, но прижалась к нему ближе. — Для тебя — никогда не слишком, — прошептал он в ее волосы. Они лежали молча, слушая, как трещат угли. Потом Ка Дзуйгецу сказал: — Завтра я начну расследование отсюда. Пошлю запросы в столицу, получу списки всех слуг, всех новых лиц за последний год. Мы проанализируем их вместе. Может, найдем связь. — Хорошо, — кивнула Маомао. Работа. Анализ. Это было то, что она умела лучше всего. — И я хочу осмотреть место, где хранились химикаты в крепости Ганга. Может, там остались следы, которые расскажут нам о знаниях этого Тао. Если он был связан с Гангом. — Ты думаешь, он мог быть его учеником? — Возможно. Или просто наемником, которого Ганг нанял для каких-то дел. Но химические знания... они не так распространены. Особенно на таком уровне. Ка Дзуйгецу задумался. — Тогда завтра же отправлю гонца в крепость с приказом сохранить все, что осталось в лабораториях, и ждать тебя. Как только ситуация устаканится, мы поедем туда. — Мы? — удивилась Маомао. — Я не отпущу тебя одну, — сказал он просто. — Никуда. Особенно туда. Она хотела возразить, что это неразумно, что императору не стоит рисковать, посещая место недавней битвы. Но потом посмотрела на его лицо и поняла, что спорить бесполезно. Он был упрям как осел. Как и она. — Ладно, — сдалась она. — Но только если ты будешь слушаться моих указаний по безопасности. И носить перчатки. И маску, если понадобится. Уголки его губ дрогнули. — Как скажешь, главный фармацевт. Она улыбнулась в темноте. Этот титул, который когда-то был насмешкой, теперь звучал почти как ласковое прозвище. — Спи, — сказала она. — Завтра будет долгий день. — Ты сначала, — ответил он. Она закрыла глаза, прислушиваясь к стуку его сердца под ухом. Оно билось ровно, сильно. Как ритм, под который можно было жить. И, наконец, под этот ритм она уснула.