Глава 29
26 января 2026 г., 21:21
**
Столица встретила их вечерними огнями. Фонари зажигались вдоль широких улиц, в окнах домов, на стенах дворца, возвышающегося на холме. Карета с грохотом проехала по мостовой, миновала ворота внутреннего города, и наконец остановилась во внутреннем дворе императорского дворца.
Маомао выглянула в окно. Знакомые стены, галереи, фонари в форме лотосов. Все то же. И все совершенно другое. Теперь она смотрела на это место не как на чужой, пусть и роскошный, лабиринт, а как на свой дом. И как на поле битвы.
Дверца открылась. Первым, кого она увидела, был Гаошунь. Старый евнух стоял прямо, в своем темно-синем одеянии, его лицо было непроницаемым, как всегда, но в глазах, когда они встретились с ее взглядом, мелькнуло что-то теплое, быстрое, как вспышка светлячка в ночи.
— Добро пожаловать домой, Ваше Величество, леди Маомао, — сказал он, низко кланяясь. Его голос был ровным, без тряски.
— Гаошунь, — сказал Ка Дзуйгецу, выходя первым и помогая Маомао. — Все в порядке?
— Все спокойно, Ваше Величество. Хотя... — он слегка наклонился, понизив голос, — есть кое-что, что требует вашего внимания. Не срочное, но важное.
Ка Дзуйгецу кивнул, взяв Маомао под руку.
— В наших покоях. Через полчаса.
— Как прикажете.
Они прошли через двор, по длинным, знакомым коридорам. Слуги и стражники, встречавшиеся на пути, замирали в глубоких поклонах. Маомао чувствовала на себе их взгляды — полные любопытства, трепета, а может, и страха. Новость о покушении, без сомнения, уже облетела дворец.
Их личные покои были такими, какими они их оставили. Чистыми, проветренными, с вазами свежих цветов — хризантем и веток клена. Запах сандала и свежего воска.
Как только дверь закрылась, Маомао позволила себе выдохнуть. Она сбросила плащ, села в кресло у низкого стола.
— Дом, — прошептала она.
— Да, — сказал Ка Дзуйгецу, стоя посреди комнаты и оглядываясь, как будто проверяя, все ли на месте. — И теперь мы делаем его крепостью.
В дверь деликатно постучали. Вошел Гаошунь, неся поднос с чаем и легкими закусками. Он поставил его на стол, выпрямился.
— Докладываю, — начал он без предисловий. — Проверка слуг, нанятых за последний год, завершена. Выявлено трое с неполными или вызывающими сомнения документами. Все трое изолированы и допрашиваются. Пока ничего существенного.
— Хорошо, — кивнул Ка Дзуйгецу. — Что еще?
— Канцлер Ли передал, что проверка медицинского персонала дала один интересный результат. Год назад из дворцовой аптеки уволился помощник аптекаря по имени Чжэн. Уволился по причине болезни в семье. Но когда послали гонца в его родную деревню... его там не было. И семья его, якобы больная, оказалась здоровой и ничего не знающей о его увольнении.
Маомао насторожилась.
— Чжэн. Он имел доступ к травам? К сильнодействующим веществам?
— Полный доступ, леди, — сказал Гаошунь. — Он отвечал за учет и хранение. И... он был родом с западных окраин. Из региона, граничащего с землями горных кланов.
Тишина в комнате стала густой, как смола.
— Где он сейчас? — спросил Ка Дзуйгецу, и его голос был тихим, опасным.
— Исчез. Как в воду канул. Но есть одна деталь. Перед увольнением он несколько раз получал посылки. Со штампом торговой гильдии «Западный ветер». Эта гильдия специализируется на товарах с западных гор.
— Посылки с чем? — спросила Маомао.
— По документам — с сушеными фруктами и целебными смолами. Но проверить не можем. Записи гильдии... утеряны. Случайно, как они утверждают.
— Случайно, — повторил Ка Дзуйгецу с ледяной усмешкой. — Конечно.
— Есть еще, — продолжал Гаошунь. Он вынул из рукава сложенный листок бумаги. — Это список всех, кто за последние три года интересовался в дворцовой библиотеке книгами по фармакологии западных регионов или по истории клана Яо.
Маомао взяла листок. Имен было не так много. Десять. Среди них — два имени ей знакомых: старый придворный историк и... лекарь из лазарета, который лечил ее однажды от легкой простуды. Остальные — чиновники низкого ранга, студенты медицинской академии.
— Нужно проверить каждого, — сказал Ка Дзуйгецу. — Тщательно.
— Уже начато, Ваше Величество, — сказал Гаошунь. — Но есть одно имя, которое выделяется. — Он указал тонким пальцем на предпоследнюю строчку. — Лу Цзин. Студент медицинской академии. Поступил три года назад. Отличник. Тихий, незаметный. Родом... из приграничного городка у подножия Западных гор. Городка, который был разрушен во время восстания клана Яо. Он — один из немногих выживших.
Маомао почувствовала, как по спине пробежал холодок.
— Сколько ему лет?
— Сейчас? Двадцать два. На момент резни в его городке — четырнадцать.
Четырнадцать. Возраст, когда ненависть может врезаться в душу навсегда, стать сутью личности.
— Где он сейчас? — спросила она.
— В академии. Живет в общежитии. За ним установлено незаметное наблюдение с момента, как мы получили этот список. Он ведет себя обыкновенно. Учится, работает в библиотеке, почти ни с кем не общается.
— Почти? — подхватил Ка Дзуйгецу.
— Есть один человек, с которым он иногда говорит. Младший переплетчик в дворцовой библиотеке. Мужчина лет двадцати. По имени Тао.
Услышав это имя, Маомао и Ка Дзуйгецу переглянулись.
— Тао? — переспросил Ка Дзуйгецу. — Тот самый...
— Нет, Ваше Величество. Другой. Полный тезка. Работает в библиотеке пять лет. Репутация безупречная. Молчаливый, исполнительный. Но факт его общения со студентом Лу Цзином... настораживает.
Маомао откинулась на спинку кресла, закрыла глаза. В голове выстраивались связи, как узоры на морозном стекле.
Лу Цзин. Выживший в резне. Студент-медик. Интересуется западной фармакологией.
Тао (библиотекарь). Общается с ним.
Чжэн (аптекарь). Имел доступ к ядам. Исчез.
Тао (слуга). Поджигатель. Мертв.
Два Тао. Совпадение? Вряд ли. Библиотекарь... он имел доступ не только к книгам. К документам. К архивным записям. Он мог помочь Лу Цзину найти нужную информацию. Или передать что-то.
Она открыла глаза.
— Гаошунь, этот библиотекарь... он имеет доступ в архив?
— Ограниченный, леди. К историческим документам, не к текущим.
— А к документам времен покорения Запада? К спискам пленных, казненных?
— Да, леди. Это в его компетенции.
— И он мог показать эти списки Лу Цзину, — сказал Ка Дзуйгецу, догоняя ее мысль. — Чтобы подогреть его ненависть. Или... чтобы тот нашел там кого-то. Родственника? Друга?
— Или чтобы подтвердить свою теорию, — тихо добавила Маомао. — Что империя — это зло, которое нужно уничтожить. А лучший способ уничтожить империю... это ударить по ее будущему. По наследнику.
Комната снова погрузилась в тишину. За окном полностью стемнело. Фонари во дворе бросали длинные, дрожащие тени.
— Что делаем? — спросил Ка Дзуйгецу. — Берем их сейчас?
Маомао подняла руку.
— Подожди. Если мы возьмем их без неопровержимых доказательств... они могут замолчать. Или у них может быть отговорка. Простая беседа студента и библиотекаря — не преступление. Нам нужно больше.
— Что ты предлагаешь?
— Наблюдение. И... провокация.
Ка Дзуйгецу нахмурился.
— Провокация? Это рискованно.
— Контролируемая провокация, — уточнила Маомао. Ее ум работал быстро, выстраивая план. — Мы даем им возможность действовать. Но в контролируемой среде. Чтобы они сами выдали себя.
— Например? — спросил Гаошунь. Его глаза блестели интересом.
— Например... слух. Тихий, но настойчивый слух, что леди Маомао, потрясенная покушением, решила обратиться к традиционной медицине западных гор для укрепления здоровья и защиты будущего ребенка. Что она ищет специалиста по западным травам. И что она будет принимать таких специалистов в своих покоях.
Ка Дзуйгецу смотрел на нее, сначала с недоверием, потом с пониманием.
— Ты хочешь, чтобы он пришел к тебе.
— Если Лу Цзин — тот, кто мы думаем, он не упустит такой шанс. Лично приблизиться к цели. Возможно, попытаться что-то подсунуть. Или просто оценить обстановку для следующей попытки. А мы будем готовы.
— Это опасно, — сказал Ка Дзуйгецу. — Слишком опасно.
— Не более, чем жить в ожидании невидимой атаки, — возразила Маомао. — По крайней мере, здесь мы будем контролировать ситуацию. Ты будешь рядом. Гаошунь будет контролировать слуги. Все, что он принесет, будет проверено. А сам он... если он придет, это будет признанием вины. Или, по крайней мере, сильным подозрением.
Гаошунь кивнул, обдумывая.
— Это может сработать. Но нужно все продумать до мелочей. Место встречи. Осмотр всего, что он принесет. Личный досмотр. И... подстраховка.
— Какая? — спросил Ка Дзуйгецу.
— Если он попытается что-то сделать... у нас должен быть человек в комнате, который сможет нейтрализовать его мгновенно. Не стражник. Кто-то, кто не вызовет подозрений.
— Я, — сказала Маомао.
— Нет! — резко сказал Ка Дзуйгецу.
— Слушайте, — сказала она, глядя на него прямо. — Я не беспомощна. У меня есть кинжал. И знания. Я смогу распознать яд, уловку. А если что... я смогу постоять за себя. Но лучше, если в комнате будет еще кто-то. Сяолинь, например. Она маленькая, незаметная, но преданная. И она может незаметно подать сигнал, если что-то пойдет не так.
Ка Дзуйгецу сжал кулаки. Борьба внутри него была видна невооруженным глазом — желание запереть ее в самой глубокой башне против понимания, что лучшая защита — это наступление.
— Я буду за дверью. С солдатами. И дверь будет приоткрыта.
— Согласна, — сказала Маомао.
— И все, что он даст тебе, ты не будешь пробовать, нюхать, трогать без проверки.
— Конечно.
— И если у тебя будет хоть малейшее сомнение — ты подашь сигнал.
— Я подам.
Он смотрел на нее, ища в ее глазах хоть тень неуверенности, страха. Но нашел только решимость. Холодную, ясную, как горный ручей.
— Хорошо, — сказал он наконец, тяжело выдохнув. — Делаем по-твоему. Но если что-то пойдет не так... я разнесу эту комнату и всех в ней.
— Не придется, — обещала она.
Гаошунь, наблюдавший за этим обменом, слегка склонил голову.
— Я позабочусь о слухах. Они начнут распространяться завтра утром. Через рынок, через слуг, через студентов академии. Естественно, ненавязчиво.
— А наблюдение за Лу Цзином и библиотекарем? — спросил Ка Дзуйгецу.
— Усилено. Каждый их шаг будет известен.
— Хорошо, — сказал Ка Дзуйгецу. Он подошел к окну, смотрел на ночной двор. — Мы начинаем охоту. По-настоящему.
Маомао тоже подошла к окну, встала рядом с ним. Их отражения были видны в темном стекле — две темные фигуры на фоне огней дворца.
— Мы поймаем его, — сказала она тихо. — И тогда мы узнаем всю правду. Кто стоит за этим. И почему.
Ка Дзуйгецу положил руку ей на плечо.
— А потом мы уничтожим их. Всех.
За окном проплыла туча, закрыв луну. Дворец погрузился в еще более глубокую тень. Но внутри этой тени теперь двигались не только враги. Двигались охотники. И они были готовы к бою.
Слух, пущенный Гаошунем, распространялся по дворцу и столице с тихой, но неумолимой скоростью, подобно пятну масла на воде. К вечеру следующего дня уже казалось, что все обсуждают решение леди Маомао обратиться к мудрости западных гор для защиты своего будущего ребенка. Говорили об этом в кухнях, в казармах стражи, на рынке, в медицинской академии.
Маомао провела день в своих покоях, внешне спокойная, занимаясь обычными делами — читала, делала заметки, принимала доктора для планового осмотра. Внутри же каждый нерв был натянут как струна. Она ждала. И наблюдала.
Ка Дзуйгецу, напротив, почти не показывался в их покоях. Он был занят — совещания с канцлером Ли, проверка отчетов разведки, отдача приказов об усилении безопасности. Но Маомао знала, что он рядом. Он всегда был рядом, даже когда его не было видно.
Вечером, когда солнце уже село и слуги зажгли фонари, он вернулся. Он вошел без стука, тихо закрыл за собой дверь. Он выглядел усталым. Не физически — его осанка была по-прежнему прямой, шаг твердым — а той глубокой усталостью, которая копится за глазами, в уголках рта.
Маомао сидела у камина, держа в руках книгу, но не читая. Она подняла на него глаза.
— Ты вернулся.
— Вернулся, — сказал он, сбрасывая парадный плащ и меч на стул. Он подошел к камину, встал рядом, протянул руки к огню. — Ничего нового. Лу Цзин весь день был в академии. Библиотекарь Тао — на своем месте. Никаких встреч. Никаких подозрительных действий.
— Они осторожны, — сказала Маомао. — Или ждут.
— Или слух еще не дошел до них.
— Дошел, — уверенно сказала она. — Гаошунь убедился. Слух уже обсуждают в столовой академии. Лу Цзин не мог не слышать.
Ка Дзуйгецу повернулся к ней, его лицо в свете огня было серьезным, озабоченным.
— А если он не придет? Если он заподозрит ловушку?
— Тогда мы найдем другой способ. Но я думаю... он придет. Его ненависть, его фанатизм... они заставят его рискнуть. Он захочет увидеть меня. Убедиться, что его жертва жива. И, возможно, попробовать снова.
Она говорила спокойно, аналитически, но Ка Дзуйгецу услышал в ее голосе нечто большее — не страх, а холодную, почти хищную решимость. Она не была пассивной жертвой. Она была охотницей, приманивающей добычу.
Он смотрел на нее — на ее спокойное лицо, на темные глаза, отражающие огонь, на губы, сжатые в тонкую, решительную линию. Она была прекрасна. Не той хрупкой, декоративной красотой, которой восхищались при дворе. Ее красота была иной — сильной, живой, опасной, как лезвие, спрятанное в шелке.
Без всякого предупреждения он наклонился и поцеловал ее.
Это был не нежный поцелуй. Это был жест потребности, утверждения, почти отчаяния. Его губы были твердыми, требовательными. Маомао на мгновение замерла, удивленная внезапностью, потом ответила. Ее рука поднялась, коснулась его щеки.
Он углубил поцелуй, его руки обхватили ее лицо, пальцы вцепились в волосы. В этом поцелуле было все — страх потерять ее, ярость к тем, кто угрожал, безумная, всепоглощающая любовь.
Через минуту Маомао мягко отстранилась, ее дыхание было неровным.
— Ка Дзуйгецу... не время. Нужно быть бдительными.
Он не ответил. Вместо этого он снова притянул ее к себе, его поцелуи переместились на ее щеку, на линию челюсти, на шею. Его губы были горячими, влажными. Он дышал ей в кожу, и каждое прикосновение было как клятва, как молитва.
— Ка Дзуйгецу... — попыталась она снова, но голос ее потерял твердость. Его ладони скользнули с ее лица на плечи, потом вниз, к талии, и остановились на едва заметном, но уже реальном изгибе ее живота.
Он прервал поцелуи, опустился на колени перед ее креслом. Его большие, сильные руки легли на ее живот через тонкую ткань платья. Он прижался к нему щекой, закрыл глаза.
— Ка Дзуйгецу? — прошептала она, и ее рука сама собой опустилась на его голову, запуталась в темных волосах.
— Тише, — сказал он, его голос был приглушенным, странно хриплым. — Я слушаю.
Он действительно слушал, затаив дыхание, как будто мог услышать что-то сквозь стенку плоти и матки. Его лицо, прижатое к ее животу, было серьезным, почти благоговейным.
Маомао смотрела на него сверху, и что-то внутри нее дрогнуло, растаяло. Этот могущественный, грозный император, перед которым трепетала вся империя, сейчас стоял на коленях перед ней, слушая жизнь, которую они создали вместе. В этом жесте не было ничего от власти, от трона. Была только чистая, незащищенная любовь.
— Ты что-нибудь слышишь? — спросила она наконец, и в ее голосе прозвучала легкая, почти неуловимая улыбка.
— Нет, — признался он, не открывая глаз. — Но я чувствую. Тепло. Жизнь. — Он повернул голову, поцеловал ее живот через ткань. — Нашу жизнь.
Потом он поднял на нее глаза. В свете огня они казались темными, глубокими, полными таких эмоций, которые он никогда не показал бы никому другому.
— Я не позволю никому отнять это, — сказал он. Каждое слово было как обет, высеченный в камне. — Никому. Ты слышишь меня? Никто.
— Я слышу, — сказала она тихо. Она наклонилась, коснулась лбом его лба. — И я тоже. Мы защитим нашу семью. Вместе.
Он встал, сел на подлокотник ее кресла, обнял ее за плечи. Они сидели так, глядя на огонь, слушая, как потрескивают поленья.
— Знаешь, — сказала Маомао после долгого молчания, — иногда я думаю, что наш ребенок будет самым защищенным, но и самым... загруженным существом в империи.
Ка Дзуйгецу нахмурился.
— Почему загруженным?
— Ну представь. С одной стороны — отец-император, который, судя по всему, собирается окружить его кольцом из стражников с колыбели. С другой — мать-фармацевт, которая будет проверять каждую ложку каши на яды. Бедняге придется прорываться через заслоны из гиперопеки, чтобы просто поиграть в мяч.
Она сказала это с такой мертвой серьезностью, что Ка Дзуйгецу сначала не понял, шутит ли она. Потом он рассмеялся. Коротко, глухо, но искренне.
— Ты смеешься надо мной.
— Немного, — призналась она, и уголки ее губ дрогнули. — Но только потому, что это правда. Ты уже, наверное, приказал выковать для него доспехи на возраст от нуля до трех лет.
— Не доспехи, — сказал он, все еще улыбаясь. — Но кольчугу из шелковых нитей с вплетенными стальными кольцами я действительно рассматривал. Легкая, гибкая, защищает от ножа.
Маомао посмотрела на него, не веря своим ушам.
— Ты шутишь.
— Нисколько. Я консультировался с оружейниками. Они сказали, что это возможно.
— Боги, — вздохнула Маомао, качая головой. — Наш ребенок вырастет, думая, что мир состоит из заговоров и отравленных кинжалов.
— А разве не так? — спросил Ка Дзуйгецу, и его улыбка исчезла. — К сожалению, для него, для нас... это так.
Она взяла его руку, сжала.
— Но мы дадим ему и другое. Любовь. Заботу. Радость. Мы научим его различать яды, но также и различать красоту. Мы покажем ему темные уголки мира, но также и светлые. Мы сделаем его сильным, но не параноиком.
Он смотрел на их сплетенные пальцы.
— Ты веришь, что это возможно? Жить так, зная, что тень всегда рядом?
— Я верю, что мы должны попытаться, — сказала она. — Иначе тень победит, даже не нанеся удара. Она украдет нашу нормальность. Наше счастье. И я не позволю этому случиться.
Он поднес ее руку к губам, поцеловал суставы.
— Ты удивительная. Знаешь?
— Знаю, — сказала она с легкой, почти дерзкой улыбкой. — Но приятно слышать это от тебя.
Он снова рассмеялся, на этот раз свободнее.
— Скромность никогда не была твоей сильной стороной.
— Зато правдивость — была, — парировала она. — И я говорю правду. Ты тоже удивительный. Особенно когда стоишь на коленях и слушаешь живот, как сумасшедший.
— Я не сумасшедший, — возразил он, но без злости. — Я... внимательный отец.
— Еще бы, — сказала Маомао, поглаживая свой живот. — Малыш, ты слышишь? Папа уже тебя охраняет. И мама тоже. Так что готовься к жизни под колпаком.
Ка Дзуйгецу положил руку поверх ее руки.
— Он будет в безопасности. И ты будешь в безопасности. Я обещаю.
— Я знаю, — сказала она. — Потому что мы обещаем это вместе.
Они сидели в тишине, наполненной теплом огня, тихими шутками и тяжестью ожидания. Завтра слух должен был принести свои плоды. Завтра они узнают, клюнет ли их рыба на приманку.
А пока у них был этот вечер. Этот тихий, хрупкий момент любви и легкой шутки перед лицом надвигающейся бури. И они ценили каждую его секунду.
*
Утро началось с тихого стука в дверь. Еще до рассвета. Маомао, чутко спавшая в последнее время, открыла глаза. Ка Дзуйгецу уже был на ногах, стоял у двери, тихо разговаривая с кем-то за ней. Его фигура в темноте была лишь силуэтом, но по напряженности плеч она поняла — что-то случилось.
Он закрыл дверь, подошел к кровати, сел на край.
— Гаошунь, — сказал он тихо. — Лу Цзин исчез из общежития академии прошлой ночью.
Маомао села, сон как рукой сняло.
— Исчез? Как?
— Вышел после ужина, сказав, что идет в библиотеку. В библиотеке его не видели. Не вернулся. Его комната пуста. Личные вещи на месте, кроме сумки с инструментами и нескольких книг.
— А библиотекарь Тао?
— На своем посту. Спокоен. Как ни в чем не бывало.
Маомао закусила губу. Мысли метались.
— Он понял, что за ним следят. Или... или он пошел готовиться.
— К чему?
— К визиту ко мне. Если он хочет произвести впечатление знатока... ему нужны реквизиты. Травы, инструменты. Возможно, он пошел их доставать. Из тайника.
Ка Дзуйгецу кивнул, его лицо в предрассветных сумерках было суровым.
— Гаошунь уже отдал приказ обыскать его комнату и проверить все возможные места, где он мог спрятать что-то в академии или рядом. И усилить наблюдение за всеми воротами города. Но если он уже внутри дворца...
— Он не внутри, — уверенно сказала Маомао. — По крайней мере, пока. Слишком рискованно. Он появится официально. Через прошение. Как специалист, желающий предложить свои услуги.
Она встала, накинула халат, подошла к окну. Небо на востоке начинало светлеть, окрашиваясь в цвета персика и лаванды.
— Он придет сегодня. Я чувствую.
— И мы будем готовы, — сказал Ка Дзуйгецу, вставая рядом с ней. — Каждый дюйм комнаты будет под контролем. Гаошунь лично отберет слуг, которые будут присутствовать. Сяолинь будет с тобой. Я буду за потайной дверью в смежной комнате. С солдатами.
Маомао кивнула, ее глаза были прикованы к светлеющему горизонту.
— Нужно продумать каждую деталь. Где я буду сидеть. Где он будет стоять. Что он сможет увидеть. Что сможет сделать. — Она повернулась к нему. — Он молод. Семнадцать лет. Но выглядеть может и старше, и младше. Ненависть может состарить. А хитрость — придать наивности.
— Ты уже строишь его психологический портрет, — заметил Ка Дзуйгецу.
— Чтобы победить врага, нужно его понять. А чтобы понять, нужно представить. — Она закрыла глаза на мгновение. — Он вырос в тени резни. Возможно, видел смерть родителей, друзей. Его спасли, отправили учиться... но вместо благодарности к империи, он взрастил в себе ненависть. Учился он не для исцеления, а для убийства. Он видит в нас не людей, а символы. Император — символ угнетения. Я — символ продолжения этой династии. Ребенок... — она положила руку на живот, — символ будущего, которое он хочет уничтожить.
Она открыла глаза. Они были ясными, холодными.
— С такими людьми сложно вести переговоры. Их логика искажена травмой и фанатизмом. Но у них есть слабость — они верят в свою правоту. В свою миссию. И это делает их предсказуемыми. Они будут следовать своему плану, даже если он рискованный. Потому что для них это не просто план. Это священный долг.
Ка Дзуйгецу смотрел на нее, и в его взгляде смешались восхищение и грусть.
— Иногда я забываю, через что тебе пришлось пройти в квартале красных фонарей. Ты научилась читать людей так, как я читаю карты сражений.
— Выживание — лучший учитель, — просто сказала она. — А теперь давай позавтракаем. Нам понадобятся силы.
Завтрак был тихим. Они ели рисовую кашу с солеными овощами, пили чай. Говорили мало. Каждый был погружен в свои мысли, в подготовку к предстоящему дню.
После завтрака пришел Гаошунь. Он выглядел еще более собранным, чем обычно.
— Все готово, леди. Комната для приема подготовлена. Все предметы в ней закреплены или проверены на возможность спрятать что-либо. Полы и стены простучаны на наличие пустот. Вентиляционные решетки забраны временными сетками. — Он сделал небольшую паузу. — Также я отобрал трех слуг. Все проверенные, из семей, служащих дворцу не менее трех поколений.
Они будут выполнять только базовые функции — подавать чай, открывать дверь. Сяолинь будет рядом с вами постоянно.
— А ты? — спросила Маомао.
— Я буду наблюдать из смежной комнаты через смотровое окно, замаскированное под вентиляцию. И контролировать связь. — Он протянул ей маленький, плоский камешек с отверстием. — Это свисток. Не звуковой. Собачий. Его звук слишком высок для человеческого уха, но стражевые собаки во дворе его услышат. Это сигнал тревоги. Держите его в руке. Если что-то пойдет не так — подуйте.
Маомао взяла камешек, ощутила его гладкую, холодную поверхность.
— Хорошо.
— Ваше Величество, — Гаошунь повернулся к Ка Дзуйгецу, — отряд из десяти лучших гвардейцев скрытно размещен в смежной комнате и в коридоре. По вашему сигналу они войдут за три секунды.
Ка Дзуйгецу кивнул.
— А если он попытается применить силу или яд сразу?
— Тогда леди Маомао подаст сигнал, а Сяолинь, которая будет стоять у стены с вазами, опрокинет одну из них. Звон разбитой керамики будет вторым сигналом к немедленному входу.
Все было продумано. Каждый возможный сценарий. Каждая мелочь.
— Осталось ждать, — сказала Маомао, глядя на камешек в своей ладони.
Ожидание было самым тяжелым. Часы тянулись мучительно медленно. Маомао пыталась читать, но слова расплывались перед глазами. Она ходила по комнате, останавливалась у окна, смотрела на двор, где жизнь текла своим чередом — слуги носили воду, стражники меняли караул, садовники подрезали кусты.
Ка Дзуйгецу ушел, чтобы не привлекать внимания. Он должен был быть «занят императорскими делами». Но Маомао знала, что он уже в смежной комнате, за потайной дверью, затаив дыхание, с рукой на рукояти меча.
К полудню пришло сообщение. Лу Цзин найден. Вернулся в академию утром, как ни в чем не бывало. Сказал, что ночевал у «друга», у которого брал редкие книги для изучения. Друг оказался реальным — старый переписчик из другого района. Подтвердил, что Лу Цзин был у него. Но Гаошунь, проверяя этого переписчика, обнаружил, что тот когда-то работал в архивах, связанных с западными территориями. Слишком много совпадений.
А через час во дворец поступило прошение. От студента медицинской академии Лу Цзина. Он, наслышанный о желании леди Маомао обратиться к мудрости западной медицины, скромно предлагал свои услуги и знания, почерпнутые из изучения трактатов и общения с выходцами с Запада. Он просил аудиенции.
Рыба клюнула.
Маомао, получив это известие через Сяолинь, который шепотом передал ей записку от Гаошуня, почувствовала, как сердце ускорило ритм. Не от страха. От адреналина. Охота начиналась.
Она дала указание назначить аудиенцию на час после полудня. В ее личных покоях, в подготовленной комнате.
Оставшееся время она потратила на подготовку. Надела простое, но элегантное платье из плотного шелка, не слишком свободное, чтобы не мешать движению, но и не обтягивающее, скрывающее маленький, но уже заметный изгиб живота. Волосы убрала в простую, но крепкую прическу, без лишних шпилек, которые можно было бы использовать как оружие. На левое запястье, под широким рукавом, надела браслет с скрытым лезвием — подарок Ка Дзуйгецу на случай крайней необходимости. В складках платья у бедра — кинжал. В руке — камешек-свисток.
Она посмотрела на себя в зеркало. Лицо было спокойным, немного бледным, но глаза горели холодным, решительным огнем. Она была готова.
Ровно в назначенный час в дверь постучали. Сяолинь, стоявшая у двери, посмотрела на Маомао. Та кивнула.
Дверь открылась. В комнату вошел Гаошунь.
— Леди Маомао, студент Лу Цзин прибыл по вашему приглашению.
— Введите его, — сказала Маомао, занимая заранее определенное место — кресло у низкого стола, спиной к глухой стене, с хорошим обзором всей комнаты и выходом.
Гаошунь вышел и через мгновение вернулся с молодым человеком.
Лу Цзин вошел.
Маомао увидела его и сразу начала анализировать, сверяя с тем образом, который построила в голове.
Он был невысокого роста, худощавый. Лицо — мальчишеское, с мягкими чертами, большими темными глазами, которые сейчас были опущены в почтительном поклоне. Он выглядел на свои семнадцать, даже моложе. На нем была простая, но чистая одежда студента — темные штаны, светлая рубаха, поверх — длинный серый халат. В руках он нес деревянный ящичек средних размеров, похожий на аптекарский.
Внешность обманчива. Он выглядел как робкий, старательный студент. Но Маомао заметила, как крепко он держит ящичек — пальцы белые от напряжения. И как быстро, почти незаметно, его глаза скользнули по комнате, отмечая выходы, расположение мебели, присутствующих.
— Леди Маомао, — сказал он, и его голос был тихим, почтительным, с легким провинциальным акцентом. — Это великая честь для такого скромного студента, как я.
— Встаньте, — сказала Маомао спокойно. — Подойдите. Покажите, что вы принесли.
Лу Цзин поднял глаза. Они встретились с ее взглядом. И на долю секунды, на самую крошечную долю секунды, Маомао увидела в них не почтительность, а что-то другое. Что-то острое, колючее, скрытое под слоем вежливости. Ненависть? Нет, не совсем. Презрение? Возможно. Уверенность? Да. Он был уверен в себе. В своем праве быть здесь. В своей миссии.
Он сделал несколько шагов вперед, но остановился на почтительном расстоянии, как и было оговорено в правилах аудиенции.
— Я принес некоторые образцы трав и составов, используемых моими... земляками на Западе для укрепления здоровья женщин в положении, — сказал он, ставя ящичек на пол перед собой. — С вашего позволения, я могу показать.
— Сначала осмотр, — сказал Гаошунь, который стоял рядом. Двое слуг подошли, открыли ящичек. Маомао наблюдала.
Ящичек был разделен на отделения. В каждом — пучки сушеных трав, небольшие глиняные баночки с мазями, свертки с порошками. Все выглядело аккуратно, профессионально. Слуги, обученные Гаошунем, начали осторожно проверять каждый предмет. Они ощупывали пучки трав, проверяя, не спрятано ли в них что-то твердое. Открывали баночки, нюхали, но не трогали содержимое. Разворачивали свертки.
Лу Цзин стоял неподвижно, его лицо было спокойным, но Маомао видела, как слегка дергается мышца на его щеке. Он нервничал. Или злился от такого унизительного досмотра.
— Все в порядке, леди, — доложил один из слуг, закончив проверку. — Ничего подозрительного.
— Хорошо, — сказала Маомао. — Теперь вы можете показать.
Лу Цзин снова подошел, опустился на колени перед ящиком на почтительном расстоянии от нее. Он начал доставать образцы, аккуратно раскладывая их на небольшом столике, который подали слуги.
— Вот, это «золотой корень», — сказал он, показывая корневище желтоватого цвета. — Его отвар улучшает сон, успокаивает нервы. А это «серебряный мох» — его добавляют в мази для улучшения эластичности кожи, чтобы избежать растяжек.
Он говорил уверенно, знающе. Его описания были точными, терминология — правильной. Он действительно разбирался в травах. Или хорошо выучил урок.
Маомао слушала, кивала, задавала уточняющие вопросы о дозировках, способах приготовления. Ее вопросы были профессиональными, острыми. Она проверяла глубину его знаний. И он отвечал. Иногда с небольшой заминкой, но в целом грамотно.
Но что-то было не так. Маомао чувствовала это кожей. Его знания были словно заучены по книге. Не было того живого, интуитивного понимания, которое приходит с годами практики. И его глаза... они слишком часто скользили не на травы, а на нее. На ее лицо, на руки, на живот. Оценивающе. Как хищник оценивает добычу.
— Вы очень знающи для вашего возраста, — заметила Маомао, когда он закончил описывать очередной образец.
— Я... много учился, леди, — сказал он, опустив глаза. — После того как потерял семью... знания стали для меня убежищем. И возможностью помогать другим.
Игра в жертву. Очень искусная. Но Маомао поймала на себе его взгляд, когда он произносил «потерял семью». В его глазах не было боли. Была холодная, отточенная решимость.
— Мне жаль слышать о вашей потере, — сказала она нейтрально. — Империя старается защитить всех своих подданных. Но иногда зло ускользает.
— Да, — сказал он, и в его голосе прозвучала странная нотка. — Иногда зло ускользает. И продолжает жить. Продолжать свой род.
Тишина в комнате стала звенящей. Даже слуги замерли. Гаошунь, стоявший у стены, не шелохнулся, но его глаза сузились.
Слова Лу Цзина повисли в воздухе, острые и отравленные, как иглы дикобраза. «Продолжать свой род». Он смотрел прямо на живот Маомао, и в его взгляде уже не было даже притворного почтения. Была голое, неприкрытое намерение.
Маомао не дрогнула. Она медленно, с ледяным спокойствием, откинулась на спинку кресла, сложив руки на коленях. Ее пальцы сжали камешек-свисток до боли.
— Интересная формулировка, — сказала она, и ее голос был ровным, как поверхность замерзшего озера. — Вы говорите о зле, которое продолжает род. О каком именно зле вы думаете, студент Лу?
Он замер, поняв, что зашел слишком далеко. На его мальчишеском лице промелькнула тень паники, но он быстро взял себя в руки, опустив взгляд.
— Я... я говорю о болезнях, леди. О пороках, которые передаются от родителей к детям. Западные трактаты говорят, что душевное состояние матери влияет на дитя. Если мать полна страха, гнева... это может отравить плод.
Он пытался вывернуться. Увернуться от прямого обвинения. Но Маомао уже почувствовала вкус его истинных мыслей. Она не отпустит.
— Страх? Гнев? — повторила она, слегка наклонив голову. — А что, по-вашему, должно вызывать страх и гнев у матери? Угрозы ее жизни, например?
Комната снова замерла. Сяолинь, стоявшая у вазы, слегка напряглась, готовая в любой момент привести в действие план. Гаошунь стоял неподвижно, но его глаза, казалось, сканировали каждую пору на лице юноши.
Лу Цзин побледнел. Его пальцы, лежавшие на краю ящика, сжались так, что ногти впились в дерево.
— Угрозы? Я... я не понимаю, о чем вы, леди. Кто посмеет угрожать вам?
— О, многие, — сказала Маомао легко, как будто обсуждала погоду. — У императора всегда есть враги. А у его женщины и будущего наследника — тем более. Недавно, например, была попытка отравления. Очень изощренная. Ядом под названием «Призрачный вздох». Вы, как знаток западных трав, наверняка слышали о нем?
Она смотрела ему прямо в глаза, не моргая. Игра в вежливость была окончена. Теперь это была прямая атака.
Лу Цзин замер. Все его тело стало жестким, как камень. Его глаза, широко раскрытые, смотрели на нее с смесью ужаса и... странного, почти лихорадочного возбуждения. Он был пойман. И часть его, та самая часть, что жаждала признания, жаждала, чтобы его «подвиг» оценили, была рада этому.
— «Призрачный вздох»... — прошептал он, и его голос дрогнул, но не от страха. От чего-то иного. От гордости. — Да... я слышал. Легендарный яд клана Яо. Говорят, его рецепт утерян.
— Не совсем, — мягко возразила Маомао. — Кто-то его нашел. Или воссоздал. И попытался использовать. Но, к счастью, неудачно. Знаете почему?
Он молчал, его грудь быстро вздымалась под простой рубахой.
— Потому что я тоже кое-что знаю о ядах, — продолжила она. — И потому что у меня есть люди, которые следят за мной. Люди, которые не дремлют.
Она сделала паузу, давая словам просочиться в его сознание, как яд.
— Например, мы знаем о ваших встречах с библиотекарем Тао. О вашем интересе к истории клана Яо. О вашем внезапном ночном отсутствии. И о том, что вы принесли сюда сегодня.
Ее взгляд скользнул на ящик с травами.
— Вы действительно думали, что мы позволим вам приблизиться ко мне, не проверив каждую травинку? Каждую пылинку?
Лицо Лу Цзина исказилось. Маска робкого студента треснула и рассыпалась, обнажив то, что было под ней — лицо, искаженное ненавистью и фанатизмом. Его глаза загорелись темным, нездоровым огнем.
— Проверили? — выкрикнул он, и его голос сорвался на высокой ноте. — Вы думаете, это имеет значение? Вы думаете, я пришел с ядом в этом ящике? Я не дурак!
Он резко встал. Сяолинь сделала шаг вперед, но Маомао едва заметным жестом остановила ее. Пусть говорит. Пусть раскрывается.
— Я пришел, чтобы увидеть! — кричал он, его руки сжались в кулаки. — Увидеть лицо женщины, которая родит будущего тирана! Увидеть, как вы живете в своей позолоченной клетке, думая, что в безопасности! Но вы не в безопасности! Никогда не будете!
— Лу Цзин! — властно произнес Гаошунь, делая шаг вперед. — Вы забываете, с кем разговариваете!
— Нет! Это вы все забыли! — парировал юноша, поворачиваясь к нему. Его тело тряслось от адреналина и ярости. — Забыли о крови, пролитой вашим императором! О детях, оставшихся сиротами! О землях, оскверненных вашими сапогами! Клан Яо был свободным! А вы превратили их в пыль! И за это будет расплата! Кровь за кровь!
Он выдохнул, его грудь ходила ходуном. Потом он снова повернулся к Маомао, и его взгляд был полон такой лютой ненависти, что казалось, воздух вокруг него должен закипеть.
— Вы носите в себе зло. Семя угнетателя. И оно должно быть уничтожено. Не ядом в ящике. Ядом в воздухе, который вы вдыхаете прямо сейчас!
Маомао почувствовала, как лед пробежал по ее спине. Не в ящике. В воздухе.
Ее взгляд метнулся к ящику. К травам, которые лежали открытыми. К порошкам. И она поняла.
Он не принес готовый яд. Он принес ингредиенты. Отдельно — безвредные. Но вместе, смешанные в определенной пропорции, в определенных условиях... они могли создать токсичную смесь. И он смешал их. Прямо здесь. Пока говорил. Пока отвлекал внимание.
Она вспомнила, как он перебирал травы, как его пальцы слегка постукивали по порошкам, как он незаметно стряхивал пыль с одного свертка на другой. Он не готовил яд заранее — это было бы слишком рискованно при досмотре. Он приготовил его здесь, на ее глазах, используя движение воздуха, тепло комнаты, собственные манипуляции.
«Призрачный вздох». Яд, который действует не при проглатывании, а при вдыхании. Смесь микроскопических спор грибка и растительной пыльцы, становящаяся смертельной в сочетании с испарениями определенного эфирного масла, которое, должно быть, было на его одежде или руках.
Она не почувствовала запаха. Он был мастером.
— Гаошунь! — резко сказала Маомао, поднося камешек-свисток к губам. — Воздух! Он отравлен!
Но было уже поздно.
Лу Цзин дико засмеялся — высокий, истеричный звук.
— Да! Да! Теперь вы понимаете! Вы вдыхаете его! Вы все вдыхаете! И через несколько часов... слабость. Головокружение. Потом кровотечение. А потом... конец. Для вас. И для того, что вы носите!
Он стоял, выпрямившись во весь свой невысокий рост, торжествующий, обезумевший от своей миссии. Он был готов умереть. Более того, он ожидал этого. Мученическая смерть от рук императорской стражи только укрепила бы его легенду.
Но Маомао не собиралась давать ему этой славы. И не собиралась позволить яду сделать свое дело.
Она резко встала, отбросив камешек. Он не нужен. План «А» провалился. Время для плана «Б».
— Сяолинь! Ваза! — крикнула она.
Девушка, не раздумывая, толкнула высокую фарфоровую вазу. Та с грохотом разбилась о пол. В тот же миг потайная дверь в стене распахнулась, и в комнату ворвался Ка Дзуйгецу с отрядом гвардейцев. Мечи были обнажены.
Но Маомао не смотрела на них. Ее глаза были прикованы к Лу Цзину. И к ящику.
— Он смешал компоненты здесь! — быстро, четко отдала она команду, обращаясь к солдатам. — Нужно нейтрализовать реакцию! Вода! Холод! Нужно понизить температуру в комнате и связать пыль! Гаошунь, откройте все окна, даже если на улице холодно! Принесите мокрые простыни, накройте все эти травы!
Ее голос, резкий и властный, прорезал хаос. Солдаты замерли в нерешительности, глядя на императора. Ка Дзуйгецу кивнул.
— Слушайте леди Маомао! Немедленно!
Суета захлестнула комнату. Солдаты бросились открывать окна. Холодный осенний воздух хлынул внутрь. Слуги побежали за водой и простынями. Гаошунь, не теряя самообладания, отдавал распоряжения.
Лу Цзин стоял посреди этого хаоса, его торжество сменилось недоумением, а потом яростью.
— Нет! Нет! Вы не можете! Яд уже в воздухе! Он необратим!
— Ничто не необратимо, — сквозь зубы сказала Маомао, подходя к нему. Она схватила со стола кувшин с водой, который предназначался для чая, и выплеснула ему прямо в лицо. — Особенно если знать противоядие.
Он отпрянул, откашлялся, вытирая лицо.
— Противоядия нет! «Призрачный вздох» не имеет противоядия!
— Все имеет противоядие, — повторила она. — Нужно только понять механизм. А я поняла. Это споры гриба «Плачущая скала», активируемые эфиром цветка «Сон горгульи». И нейтрализуются они... крепким щелочным раствором. Например, водой с большим количеством древесной золы.
Она повернулась к Гаошуню.
— Прикажите немедленно принести золы из каминов! Развести в воде! Промыть этой водой все поверхности! И принести нам для промывания глаз и дыхания!
Гаошунь кивнул и выбежал из комнаты.
Лу Цзин смотрел на нее с открытым ртом. Его уверенность дала трещину.
— Как... как ты можешь знать? Этот рецепт... он был уничтожен!
— Ничто не уничтожается полностью, — сказала Маомао. Она подошла к нему так близко, что могла видеть каждую пору на его бледной коже, каждый кровеносный сосуд в его безумных глазах. — Всегда остается след. В памяти. В записях. В легендах. И в ненависти таких, как ты. Ненависть — плохой хранитель секретов. Она делает человека неосторожным. Хвастливым.
Она говорила тихо, но каждое слово било, как хлыст.
— Ты пришел сюда не только чтобы убить. Ты пришел, чтобы похвастаться. Чтобы мы знали, кто и почему. Чтобы твоя жертва не была анонимной. И в этом твоя ошибка.
Ка Дзуйгецу подошел сзади, его меч был направлен на юношу.
— Взять его, — приказал он, и его голос был низким, опасным, как рычание тигра. — Живым. У него будут ответы.
Солдаты бросились к Лу Цзину. Но тот, увидев, что его план рухнул, что его ждет не героическая смерть, а плен и допрос, решил иначе. Его рука метнулась в складки халата.
— Осторожно! — крикнула Маомао.
Но было поздно. Лу Цзин выхватил маленький, тонкий стилет, спрятанный в рукаве. Но направил он его не на солдат, не на Маомао или Ка Дзуйгецу. Он направил острие на собственную шею.
— Кровь Яо не будет опозорена допросами! — выкрикнул он, и в его глазах вспыхнул последний, отчаянный огонь. — Моя смерть станет семенем, из которого вырастет новая месть!
Он рванул стилет к горлу.
Но Ка Дзуйгецу был быстрее. Он не стал бить мечом — риск задеть Маомао был слишком велик. Он бросился вперед, как пантера, и его рука, сильная, как тиски, сжала запястье Лу Цзина за миг до того, как лезвие коснулось кожи.
Хруст костей был громким, отвратительным. Лу Цзин вскрикнул от боли, стилет выпал из его обездвиженной руки и со звоном упал на пол. Ка Дзуйгецу, не отпуская его сломанной руки, другим движением ударил его в солнечное сплетение. Воздух с силой вырвался из легких юноши, он сложился пополам, беззвучно открывая рот.
— Живым, я сказал, — повторил Ка Дзуйгецу, отталкивая его к солдатам. — Связать. Заткнуть рот, чтобы не мог прикусить яд, если он есть. И в темницу. Под усиленную охрану.
Солдаты, опомнившись, скрутили полубесчувственного Лу Цзина, обыскали на предмет других скрытых оружий или ядов, и потащили из комнаты.
Ка Дзуйгецу повернулся к Маомао. Его лицо было бледным от ярости и страха.
— Ты... ты вдохнула? Ты чувствуешь что-то?
— Нет, — сказала она, хотя голова уже слегка кружилась — от адреналина или от первых признаков отравления, она не была уверена. — Но нужно действовать быстро. Яд, если он есть, еще не проник глубоко. Щелочной раствор должен помочь.
В этот момент вернулся Гаошунь с ведром мутной, серой воды и губками. Слуги уже заливали травы в ящике, накрывали все мокрыми тряпками.
— Пейте, леди, — сказал Гаошунь, подавая ей чашку с той же водой. — И промойте глаза, нос.
Ка Дзуйгецу наблюдал, как Маомао промывает лицо едкой водой, и его сердце сжималось в ледяной тисках страха. Он видел, как она слегка пошатнулась, опершись о стол. Адреналин отступал, и на его место приходила слабость — естественная или смертельная, он не знал.
Он был рядом с ней в два шага, его руки уже обхватили ее, не давая упасть.
— Доктора! — его голос, хриплый от напряжения, прорвался сквозь шум. — Немедленно!
— Я в порядке, — прошептала Маомао, но ее голос звучал слабо, далеким эхом. — Просто... голова кружится.
— Молчи, — приказал он, поднимая ее на руки с той же легкостью, с какой поднимал свой меч. Он пронес ее через комнату, мимо слуг, вытиравших полы, мимо Гаошуня, отдававшего тихие распоряжения, и в их спальные покои. Он уложил ее на кровать, сбросив с нее промокшие от воды туфли.
— Ка Дзуйгецу, — она попыталась сесть, но он мягко, но твердо удержал ее.
— Лежи. Не двигайся.
Его пальцы нащупали пульс на ее запястье. Он бился быстро, неровно. Слишком быстро. Ка Дзуйгецу почувствовал, как холодный пот выступил у него на спине. Он, который не боялся армий, заговоров, смерти в бою, сейчас испытывал животный, всепоглощающий ужас. Ужас потерять ее. И их ребенка.
Дверь распахнулась, и в комнату почти вбежал доктор Вэнь, которого, видимо, уже ждали. За ним следовали две помощницы с сумками. Лицо старого лекаря было серьезным, но спокойным.
— Ваше Величество, позвольте.
Ка Дзуйгецу отступил, но не ушел. Он стоял в двух шагах, скрестив руки на груди, как каменный страж, его глаза не отрывались от Маомао.
Доктор Вэнь быстро осмотрел ее, задавая короткие вопросы: что чувствует, где болит, что пила. Он пощупал пульс, посмотрел на белки глаз, на язык. Потом достал из сумки тонкие серебряные иглы.
— Нужно стабилизировать ци и вывести возможную токсичность, — сказал он, больше себе, чем им. — Леди Маомао, это может быть немного неприятно.
Маомао кивнула, закрыв глаза. Она чувствовала странную слабость, плывущее ощущение, как будто ее тело было не совсем ее. Но разум оставался ясным, острым. Она анализировала симптомы. Головокружение, легкая тошнота, учащенное сердцебиение. Это могло быть отравлением. А могло быть просто шоком, реакцией на адреналин. Нужно было время, чтобы понять.
Тонкие иглы вошли в точки на ее запястьях, лодыжках, у висков. Сначала было больно, потом пришло ощущение тепла, распространяющегося по телу, снимающего дрожь. Дыхание стало ровнее.
— Пульс выравнивается, — констатировал доктор Вэнь через несколько минут, с облегчением выдыхая. — Признаков сильного отравления я не вижу. Скорее всего, леди удалось нейтрализовать угрозу до того, как яд успел подействовать в полную силу. Но для уверенности нужно провести детоксикацию. Я приготовлю отвар.
— Ребенок? — спросил Ка Дзуйгецу, и его голос прозвучал чужим, напряженным.
— Пока все стабильно, Ваше Величество. Но леди нужен полный покой. Никаких стрессов, никаких волнений. — Доктор Вэнь посмотрел на него строго. — Никаких.
Ка Дзуйгецу кивнул, сжав челюсти так, что заскрипели зубы. Он знал, что это невозможно. Пока Лу Цзин и его сообщники были на свободе, покоя не будет. Но он сделает все, что в его силах.
Когда доктор и помощницы удалились, чтобы приготовить лекарство, в комнате наступила тишина. Маомао лежала с закрытыми глазами, но не спала. Ка Дзуйгецу подошел, сел на край кровати, взял ее руку в свои. Ее пальцы были холодными.
— Маомао.
— Я здесь, — она открыла глаза. Они были темными, усталыми, но в них горел знакомый огонек — огонек мысли, анализа. — Он не действовал в одиночку.
Ка Дзуйгецу вздохнул. Даже сейчас, полулежа после почти отравления, она думала о деле.
— Мы это знаем. Библиотекарь Тао. И, возможно, другие.
— Библиотекарь... — она задумалась. — Он дал ему доступ к информации. Может, дал убежище. Но яд... рецепт яда... откуда он у него? Слишком сложный, слишком специфичный. Кто-то научил его. Кто-то старше. Кто-то, кто помнит старые времена.
— Выживший из клана Яо, — сказал Ка Дзуйгецу. — Старейшина. Шаман. Кто-то, кто скрывался все эти годы.
— И который теперь готовит новое поколение мстителей, — закончила она. — Лу Цзин был лишь орудием. Пешкой. Возможно, даже не единственной.
Она попыталась снова сесть, и на этот раз Ка Дзуйгецу не стал ее удерживать, лишь помог, подложив подушки.
— Его нужно допросить. Но осторожно. Он фанатик. Он будет молчать или лгать. Нужно найти его слабость.
— Его слабость — его вера, — сказал Ка Дзуйгецу мрачно. — Его убежденность в своей правоте. Этим можно сыграть.
— Или... его привязанность, — задумчиво сказала Маомао. — У таких людей редко бывают настоящие привязанности, но... он молод. Возможно, у него есть кто-то. Друг. Наставник. Тот, кого он ценит. Библиотекарь Тао, возможно.
В дверь постучали. Вошел Гаошунь. Он выглядел уставшим, но собранным.
— Леди Маомао, как ваше самочувствие?
— Лучше, Гаошунь, спасибо. Что с Лу Цзином?
— В темнице. Под постоянным наблюдением. Врач осмотрел его — сломанное запястье, ушиб ребер. Обработал. Он в сознании. Молчит. Отвернулся к стене.
— А библиотекарь Тао?
— Арестован в библиотеке. Отрицает все. Говорит, что просто помогал старательному студенту с литературой. Ничего не знает о заговорах и ядах.
— Конечно, — усмехнулся Ка Дзуйгецу без тени веселья. — И обыск его комнаты?
— Ничего подозрительного. Книги, бумаги, личные вещи. Чисто. Слишком чисто.
— Значит, он осторожен, — сказала Маомао. — Или у него есть другое убежище. — Она помолчала. — Гаошунь, нужно проверить все связи Лу Цзина. Не только в академии. Место, где он ночевал. Всех, с кем он общался. И... его прошлое. Точные обстоятельства гибели его семьи. Кто его спас? Кто оплатил учебу?
— Уже отданы распоряжения, леди. Гонцы отправлены в его родной городок. Но это займет время.
— У нас его нет, — резко сказал Ка Дзуйгецу. — Пока мы копаемся в прошлом, его наставник может готовить новый удар. Или сбежать.
Он встал, прошелся по комнате. Его энергия, сдерживаемая необходимостью быть рядом с Маомао, искала выхода.
— Нужно заставить Лу Цзина заговорить. Сегодня же.
— Пытка? — спросила Маомао, и в ее голосе не было осуждения, лишь холодный расчет.
— Если нужно, — сказал Ка Дзуйгецу, и его глаза стали жесткими, как сталь. — Я не потерплю угрозы для тебя.
— Пытка может сломать его тело, но не дух, — возразила Маомао. — Фанатики часто находят в страдании подтверждение своей правоты. Это сделает его еще более стойким. И мы можем получить ложные признания, лишь бы боль прекратилась.
— Что ты предлагаешь?
— Сначала... поговорить с ним. Я.
— Нет! — Ка Дзуйгецу резко обернулся. — Ты не выйдешь из этой комнаты. Доктор сказал — покой.
— Я не буду выходить. Приведите его сюда. Под охраной. Связанным, если нужно. Но я хочу поговорить с ним. Глаза в глаза.
Ка Дзуйгецу смотрел на нее, пытаясь понять.
— Зачем? Он ненавидит тебя. Он только что пытался убить тебя и нашего ребенка.
— Именно поэтому. Он ненавидит не меня лично. Он ненавидит символ. Но я могу показать ему человека. Беременную женщину, которая тоже боится, которая тоже хочет защитить своего ребенка. Это может... поколебать его. Или, по крайней мере, заставить его говорить, чтобы доказать свою правоту, свою идеологическую превосходность.
Она видела сомнение в его глазах.
— Это риск, — сказал он.
— Меньший, чем позволить его наставнику оставаться в тени. Мы должны действовать быстро, Ка Дзуйгецу. Пока цепь событий свежа в его памяти. Пока шок от провала не прошел, и он не закрылся в своей оболочке мученика.
Гаошунь, молча наблюдавший за этим спором, тихо сказал:
— Есть промежуточный вариант. Можно устроить беседу не здесь, а в смежной комнате. Леди Маомао будет за ширмой или за занавесом. Она будет слышать его, задавать вопросы, но он не будет видеть ее. Это снизит риск для леди и... возможно, создаст эффект неопределенности, который заставит его нервничать больше.
Маомао задумалась, потом кивнула.
— Это может сработать. Он будет слышать мой голос, но не будет видеть мое состояние. Не будет знать, подействовал ли его яд. Это может вывести его из равновесия.
Ка Дзуйгецу все еще колебался, но понимал логику. Они играли в тонкую игру, и время было против них.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Но только за ширмой. И я буду рядом. И охрана — в той же комнате, на расстоянии вытянутой руки от него.
— Согласна, — сказала Маомао.
Гаошунь поклонился.
— Я подготовлю комнату и доставлю пленника через час. Леди, вам нужно отдохнуть и принять лекарство до этого.
Когда Гаошунь ушел, Ка Дзуйгецу снова сел рядом с Маомао.
— Ты уверена, что справишься? Ты все еще бледная.
— Я справлюсь, — сказала она, и в ее голосе прозвучала та самая стальная уверенность, которая заставляла верить ей. — Потому что должна. Для нас. Для него. — Она положила руку на живот.
Он обхватил ее руку своими ладонями, как будто пытаясь согреть.
— Я не переживу, если с тобой что-то случится. Ты понимаешь?
— Со мной ничего не случится, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Потому что ты не допустишь. И я не допущу. Мы — команда. Помнишь?
Он кивнул, и губы его дрогнули в попытке улыбнуться.
— Помню. Всегда.
Они сидели так, в тишине, пока служанка не принесла отвар доктора Вэня — горький, темный, пахнущий кореньями и пеплом. Маомао выпила его, скривившись, но без протеста. Потом она позволила Ка Дзуйгецу уложить себя, закрыла глаза, пытаясь собрать силы для предстоящей беседы.
Но сон не шел. За веками она видела лицо Лу Цзина — искаженное ненавистью, потом торжеством, потом отчаянием. Мальчик. Всего лишь мальчик, чью душу отравили раньше, чем он попытался отравить ее. Кто это сделал? Кто взял сироту, выжившего в бойне, и превратил его в оружие?
Она должна была узнать. Не только чтобы обезвредить угрозу. Но и чтобы понять. Чтобы, возможно, однажды, когда ее собственный ребенок родится в этот мир полный теней, она знала, как защитить его не только от ядов, но и от ядовитых идей.
Через час Гаошунь вернулся. Маомао была готова. Она надела поверх ночной рубашки теплый халат, волосы убрала в простой узел. Лицо все еще было бледным, но глаза горели.
Комната, выбранная для беседы, была небольшой, служившей когда-то кабинетом. Посередине стояла ширма из темного дерева и плотного шелка, полностью скрывающая ту часть комнаты, где разместили кресло для Маомао. Перед ширмой, в нескольких шагах, поставили простой деревянный стул. К нему, как и договорились, привязали Лу Цзина. Его сломанная рука была зафиксирована повязкой, лицо было бледным, синяк уже проступал на скуле от удара Ка Дзуйгецу. Но глаза... глаза горели тем же фанатичным огнем.
В комнате также стояли четыре гвардейца — по двое у каждой стены. Ка Дзуйгецу разместился в тени за ширмой, сбоку от Маомао, так, чтобы видеть пленника, но самому оставаться невидимым.
Маомао устроилась в кресле, сделала глубокий вдох. Гаошунь, стоявший у двери, кивнул.
Началось.
Сначала была тишина. Длинная, тягучая. Лу Цзин сидел, уставившись в пол, его дыхание было шумным в тихой комнате.
Первой заговорила Маомао. Ее голос, ровный и спокойный, прозвучал из-за ширмы, как голос духа.
— Ты жив, Лу Цзин. Твоя миссия провалилась.
Он вздрогнул, но не поднял головы.
— Моя миссия только начинается, — пробормотал он. — Даже если я умру, другие продолжат.
— Какие другие? Твой наставник? Тот, кто научил тебя готовить «Призрачный вздох»?
Он промолчал.
— Он использовал тебя, — продолжила Маомао. — Использовал твою боль, твою потерю. Превратил тебя в орудие. А сам прячется в тени. Готов ли он умереть, как ты? Или он предпочитает, чтобы умирали другие?
— Он мудрец! — вырвалось у Лу Цзина, и он поднял голову, уставившись на ширму, как будто пытался прожечь ее взглядом. — Он хранитель истины! Того, что было до вас! До вашей лживой империи!
Его голос сорвался, стал пронзительным, почти детским в своем фанатизме. Маомао за ширмой обменялась взглядом с Ка Дзуйгецу. Он сидел, как изваяние, но его глаза, прикованные к юноше, были холодны, как лезвие.
— Хранитель, — повторила Маомао, и в ее голосе не было ни насмешки, ни гнева. Было лишь спокойное, аналитическое любопытство. — Что он хранит? Рецепты ядов? Или память о клане Яо?
— Все! — выкрикнул Лу Цзин. Его тело дернулось против веревок, связывавших его к стулу. — Историю! Знания! Дух свободного народа, которого вы стерли с лица земли! Он учил меня не только ядам! Он учил меня песням предков! Языку гор! Тому, как жили мы до того, как ваши солдаты принесли огонь и смерть!
— «Мы», — мягко заметила Маомао. — Ты говоришь «мы». Но ты не из клана Яо, Лу Цзин. Ты из приграничного городка империи. Твои родители были торговцами. Они погибли, когда отряд мятежников Яо напал на твой город, приняв его за имперский гарнизон. Это в официальных отчетах.
Наступила тишина. Лу Цзин замер, его рот приоткрылся от шока.
— Ложь... — прошептал он, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Это ложь ваших архивов!
— Возможно, — согласилась Маомао. — Но тогда откуда твой наставник знает, что случилось на самом деле? Он был там? Он видел?
Лу Цзин молчал. Его дыхание стало прерывистым.
— Он... он сказал... что имперские войска вырезали мирных жителей, чтобы обвинить клан Яо и оправдать полное уничтожение.
— И ты поверил, — сказала Маомао. Не как обвинение. Как констатацию факта. — Потому что тебе нужна была причина. Причина для той боли, что ты носил в себе. И он дал тебе ее. Удобную, простую. Врага, на которого можно направить всю свою ненависть.
— Это правда! — закричал Лу Цзин, и в его крике была уже не ярость, а отчаяние. Отчаяние человека, чья картина мира дала трещину. — Он не мог лгать! Он... он спас меня! Вытащил из-под обломков! Он сказал, что мои родители молились старым богам гор! Что они были тайными последователями Яо!
Маомао почувствовала, как что-то сжалось у нее внутри. Не от страха. От жалости. Жалости к этому запутавшемуся, обманутому мальчишке, чье горе использовали, как глину, чтобы вылепить из него убийцу.
— Как его зовут, Лу Цзин? — спросила она тише. — Твоего спасителя. Твоего учителя.
Юноша заколебался. Его преданность боролась с зародившимся сомнением.
— Я... я не скажу. Он все равно уйдет. Он как тень. Вы никогда не найдете его.
— Возможно, — снова согласилась Маомао. — Но подумай. Если он такой мудрый, такой могущественный... почему он послал тебя одного? Почему не пришел сам? Почему скрывается, пока ты рискуешь жизнью и сидишь здесь, связанный?
— Потому что я должен был доказать свою преданность! — выпалил Лу Цзин, но даже он, казалось, услышал слабость в своих словах.
— Доказать? Кому? Ему? Или призракам твоих родителей, которых он, возможно, никогда не знал?
Маомао сделала паузу, давая словам проникнуть глубже.
— Он дал тебе цель, Лу Цзин. Месть. Но разве месть воскресит твоих родителей? Принесет ли тебе покой? Или она лишь превратит тебя в то же самое, что ты ненавидишь — в убийцу невинных? В ребенка, который еще не родился, ты видел врага. Ты видел символ. Но ты не видел человека. Так же, как солдаты, убившие твою семью, возможно, не видели в них людей. Они видели врагов. Цели. Разве ты хочешь быть на них похожим?
Лу Цзин задрожал. Слезы, гневные, жгучие, выступили у него на глазах. Он пытался сдержать их, стиснув зубы, но они текли по грязным щекам, оставляя блестящие дорожки.
— Заткнись... — прошипел он. — Ты не понимаешь... ты никогда не поймешь...
— Я понимаю потерю, — сказала Маомао, и ее голос впервые за всю беседу дрогнул, стал тише, личнее. — Я понимаю боль. И я понимаю, как легко позволить этой боли сжечь тебя изнутри, превратить в пепел, из которого уже ничего не вырастет, кроме новой боли.
Она положила руку на свой живот, неосознанно, ищуще.
— Но есть и другой путь. Можно взять эту боль и превратить ее не в яд, а в лекарство. Не в разрушение, а в защиту. Чтобы другие не страдали, как ты.
Лу Цзин смотрел на ширму, и его взгляд был уже не ненавидящим, а растерянным, сломленным. Его вера, его миссия — все это трещало по швам под холодным, методичным давлением логики и сочувствия.
— Зачем... зачем ты мне это говоришь? — спросил он, и его голос был хриплым от слез. — Чтобы я предал его? Чтобы я рассказал все?
— Я говорю это, потому что ты заслуживаешь правды, — сказала Маомао. — Прежде чем сделать выбор, который нельзя будет отменить. Ты уже попытался убить. Но ты не убил. У тебя еще есть шанс не стать тем, кем тебя хотят видеть.
Она сделала глубокий вдох, чувствуя усталость, накатывающую волнами. Но она должна была закончить.
— Его имя, Лу Цзин. Давай закончим это. Давай найдем того, кто манипулировал тобой, кто превратил твое горе в оружие. И тогда... тогда ты сможешь начать все заново. Не как орудие мести. Как человек.
Долгая, мучительная пауза. В комнате было слышно только тяжелое дыхание Лу Цзина и тиканье водяных часов в углу. Даже гвардейцы, казалось, затаили дыхание.
Наконец, Лу Цзин опустил голову. Его плечи содрогнулись в беззвучном рыдании. Когда он заговорил, его слова были едва слышны, выдавлены сквозь спазмы в горле.
— Его... его зовут Лao Сюэ. «Старый Снег». Так мы его звали. Он... он был лекарем в клане Яо. Шаманом. Он выжил... потому что в тот день был далеко, в горах, собирал травы. Когда вернулся... все было кончено.
Лao Сюэ. Старый Снег. Имя, полное холодной, безмолвной печали.
— Где он? — спросил Ка Дзуйгецу, и его голос, прозвучавший впервые, заставил Лу Цзина вздрогнуть.
— Я... я не знаю точно. У него много убежищ. В старых шахтах в горах. В заброшенных храмах. Но... но последний раз я видел его... три дня назад. В старом дозорном форте на северном склоне Хребта Плачущих Духов. Там есть пещера за водопадом.
Ка Дзуйгецу кивнул Гаошуню, который тут же бесшумно вышел из комнаты, чтобы отдать приказы о начале операции.
— Он один? — спросила Маомао.
— Нет... — Лу Цзин вытер лицо о плечо. — С ним есть другие. Не много. Четверо или пятеро. Молодые. Как я. Сироты. Он... он находил нас. Спасал. И учил.
Целая сеть. Не просто один мститель-одиночка. Школа ненависти.
— Библиотекарь Тао? Он один из вас?
Лу Цзин покачал головой.
— Нет. Тао... он просто сочувствующий. Его дед был из Яо. Он помогает с информацией, с документами. Но он не воин. Не как мы.
Маомао почувствовала облегчение. По крайней мере, один из арестованных был менее опасен. Но Лao Сюэ... он был ядром. Источником.
— Спасибо, Лу Цзин, — тихо сказала она.
Он поднял на нее взгляд, его глаза были опухшими, красными.
— И что теперь? Вы убьете меня?
— Нет, — сказал Ка Дзуйгецу, вставая из-за ширмы. Он вышел на свет, и его фигура, высокая и властная, заставила юношу съежиться. — Ты будешь под стражей. Пока мы не найдем Лao Сюэ. А потом... потом будет суд. Но твое сотрудничество будет учтено.
Он сделал знак гвардейцам.
— Отведите его обратно в камеру. Обеспечьте медицинский уход и еду. Никаких пыток.
— Слушаюсь, Ваше Величество.
Когда Лу Цзина увели, в комнате снова остались только они двое. Ка Дзуйгецу подошел к ширме, отодвинул ее. Маомао сидела в кресле, бледная как полотно, но с странным выражением покоя на лице.
— Ты сделала это, — сказал он, опускаясь перед ней на колени. — Ты сломала его не силой, а словами.
— Я дала ему выбор, — поправила она. — И он выбрал правду. Надеюсь.
Она положила руку ему на щеку.
— Теперь твоя очередь. Лao Сюэ... он опасен. Он не запутавшийся мальчик. Он старый, умный, полный ненависти фанатик. Будь осторожен.
— Я возьму с собой лучших, — пообещал он. — И мы возьмем его живым. Чтобы он предстал перед судом и увидел, как рушится его дело.
— И чтобы Лу Цзин увидел своего учителя таким, какой он есть на самом деле, — добавила Маомао. — Это важно. Чтобы разорвать цепь.
Ка Дзуйгецу кивнул, поднялся, помог ей встать.
— А ты сейчас отправишься обратно в постель. И будешь отдыхать. Пока я не вернусь.
— Я буду ждать, — сказала она. — И беспокоиться. Так что возвращайся быстро.
Он обнял ее, прижал к себе, чувствуя, как ее тело все еще слегка дрожит от напряжения.
— Я всегда возвращаюсь к тебе, — прошептал он ей в волосы. — Это мое самое важное обещание.
Он проводил ее до спальни, уложил, убедился, что доктор Вэнь рядом, а Гаошунь контролирует безопасность покоев. Потом, уже в доспехах, с холодным стальным взглядом императора-воина, он вышел во двор, где его ждал отряд из двадцати лучших бойцов дворцовой стражи и несколько агентов разведки.
Ночь была холодной, безлунной. Идеальной для охоты на призраков.
А Маомао, лежа в постели и прислушиваясь к отдаленным звукам дворца, думала о старом шамане по имени Лao Сюэ. О Старом Снеге, который нес в своем сердце зимнюю стужу ненависти и сеял ее в душах сирот. И о том, что даже самый старый, самый холодный снег рано или поздно тает под весенним солнцем.
Она положила руку на живот, где теплилась новая жизнь.
— Мы растопим его, малыш, — прошептала она. — Мы принесем весну.
*
Хребет Плачущих Духов получил свое название не из-за призраков, а из-за ветра. Он дул с севера, пробираясь сквозь узкие ущелья и расселины, и издавал звук, похожий на далекий, безутешный плач. Ночью, под звездным, но безлунным небом, этот звук навевал жуть даже на самых храбрых.
Ка Дзуйгецу и его отряд двигались по горной тропе почти бесшумно. Они оставили лошадей внизу, у подножия, и поднимались пешком. На них была темная, неброская одежда, доспехи из черненой стали, не отражавшие свет. Лица были вымазаны сажей и землей. Они были тенями среди теней.
Впереди шел проводник — один из агентов разведки, знавший эти горы как свои пять пальцев. Он вел их по старой, полузабытой тропе, которой когда-то пользовались контрабандисты и отшельники.
Ка Дзуйгецу шел сразу за ним. Его разум был сосредоточен на задаче, но часть его, та самая, что всегда оставалась с Маомао, тревожно билась где-то глубоко внутри. Он оставил ее одну. Нет, не одну — с Гаошунем, с доктором, с охраной. Но все равно. Каждый раз, когда он уходил, его терзало чувство, что он должен быть в двух местах сразу. Защищать империю и защищать ее. Свой долг и свое сердце.
«Я вернусь, — мысленно повторил он обещание, как мантру. — Я всегда возвращаюсь».
Тропа стала круче. Под ногами хрустел мелкий камень. Воздух стал тоньше, холоднее. Плач ветра усиливался.
— Еще полчаса, Ваше Величество, — тихо сказал проводник, не оборачиваясь. — Форт на выступе над водопадом. Подходов немного. С фронта — узкая тропа, легко защищать. С тыла — обрыв.
— Значит, нужно подняться сверху, — сказал Ка Дзуйгецу. — Есть путь?
— Есть скальный выступ. Сложный. Рискованный. Но если нам удастся зацепиться там, мы сможем спуститься по веревкам прямо во внутренний двор форта или на крышу.
— Ведешь нас туда.
Проводник кивнул. Они свернули с тропы, начали карабкаться по почти вертикальной скале, цепляясь за выступы и корни древних, чахлых сосен. Ка Дзуйгецу, несмотря на свои доспехи и оружие, двигался с грацией и силой горного кота. Его солдаты следовали за ним, безмолвные и дисциплинированные.
Через двадцать минут изнурительного подъема они достигли узкого карниза над самым фортом. Внизу, в темноте, угадывались очертания полуразрушенных стен. С одной стороны с грохотом низвергался водопад, даже ночью представлявший собой серебристую ленту в звездном свете. За его шумом не было слышно никаких других звуков.
Но Ка Дзуйгецу увидел свет. Слабый, мерцающий. Не огонь костра — слишком ровный. Фонарь. Он пробивался из узкого окна в одной из башен.
Кто-то был там.
Он сделал знак своим людям. Они замерли, слившись со скалой. Двое лучников заняли позиции, натянув тетивы. Остальные приготовили веревки с крюками и бесшумно начали спуск.
Ка Дзуйгецу спускался первым. Его движения были точными, выверенными. Он чувствовал каждую неровность скалы под пальцами, каждый порыв ветра. Его разум был чист, как лезвие. Все личное — тревога, любовь, страх — было отложено в дальний угол. Остался только император, воин, охотник.
Его ноги коснулись плоской крыши одной из построек внутри стен форта. Он присел, осмотрелся. Двор был пуст, завален камнями и мусором. Но из-за угла главной башни доносился звук — не плач ветра. Приглушенный голос. Потом еще один.
Он дал знак остальным. Солдаты, как призраки, рассыпались по территории, занимая позиции у каждого возможного выхода. Ка Дзуйгецу с шестью лучшими бойцами направился к источнику голосов.
Они прижались к холодной каменной стене рядом с дверным проемом, из которого лился свет и доносились голоса. Дверь была старинной, дубовой, с железными накладками, но висела на петлях криво, не закрываясь до конца. Щель была достаточной, чтобы заглянуть внутрь.
Ка Дзуйгецу осторожно заглянул.
Внутри было просторное помещение, когда-то, видимо, служившее казармой или столовой. Посередине горела лампа на масле — тот самый ровный свет. Вокруг нее, на развалинах мебели и ящиках, сидели несколько человек. Пятеро. Все молодые, от шестнадцати до двадцати пяти. Их лица были серьезными, сосредоточенными. Они слушали того, кто сидел в центре, спиной к двери.
Это был старик. Очень старый. Его спина была сгорблена, волосы, собранные в небрежный пучок, были белыми как снег. На нем были поношенные, но чистые одежды странствующего монаха или отшельника. Его руки, лежавшие на коленях, были узловатыми от артрита, но пальцы были длинными, тонкими — пальцы лекаря или художника.
Лao Сюэ. Старый Снег.
Его голос был тихим, но четким, проникающим в самое сердце. Он не говорил громко, но каждое слово было весомо, как камень, брошенный в тихую воду.
— ...и потому мы не можем ждать, пока они забудут. Они не забудут. Они будут строить свои дворцы на наших костях, рожать своих детей на нашей земле, и с каждым поколением память будет тускнеть. Наша обязанность — быть этой памятью. Быть напоминанием. Быть местью.
Один из юношей, самый молодой, с горящими глазами, спросил:
— Учитель, а Лу Цзин? Он должен был вернуться к закату. Его все нет.
Лao Сюэ медленно повернул голову. Его профиль был острым, как у горной хищной птицы, нос крючковатым, глаза глубоко посажены в орбитах. Но в этих глазах, когда они отражали свет лампы, горел не старый, угасающий огонь, а холодное, синее пламя ледника.
— Лу Цзин... — произнес старик, и в его голосе прозвучала не тревога, а скорее... разочарование. — Он был пылок. Предан. Но пылкость часто идет рука об руку с неосторожностью. Если его нет... значит, либо он попал в ловушку, либо... он потерпел неудачу.
— Но план был совершенен! — воскликнул другой юноша. — «Призрачный вздох» не обнаружить!
— Нет ничего совершенного, — возразил Лao Сюэ. — Есть только вероятность. И человеческий фактор. Лу Цзин ненавидел достаточно, чтобы убить. Но хватило ли у него хладнокровия, чтобы пережить провал? Чтобы выдержать допрос? — Он покачал головой. — Молодость. Она дает силу, но отнимает терпение.
Ка Дзуйгецу почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Этот старик был опасен не как воин, а как тактик, как манипулятор. Он видел своих учеников как расходный материал, как стрелы в своем колчане. И он был готов потерять их, если это продвинет его дело.
— Что мы будем делать, учитель? — спросил первый юноша.
— Мы подождем до рассвета, — сказал Лao Сюэ. — Если Лу Цзин не вернется... мы снимемся с этого места. У нас есть другие убежища. Другие планы. Империя велика, но у нее много уязвимых мест. А у нас... у нас есть время. И правда.
Он говорил это с такой ледяной уверенностью, что Ка Дзуйгецу понял: этот человек не остановится. Пока он жив, он будет сеять яд. Яд в умах, яд в сердцах, яд в колодцах.
Пора было заканчивать.
Ка Дзуйгецу отступил от щели, посмотрел на своих людей. Он показал пальцами: три... два... один...
Он плечом ударил в старую дверь. Та с грохотом распахнулась, оторвавшись от одной петли. Ка Дзуйгецу ворвался в комнату, его меч был уже в руке. Солдаты ворвались следом, окружив группу.
Реакция молодых людей была мгновенной, но хаотичной. Они вскочили, хватая оружие — ножи, короткие мечи, один даже успел натянуть лук. Но против дисциплинированных, подготовленных гвардейцев у них не было шансов.
— Не двигаться! — скомандовал Ка Дзуйгецу, и его голос, полный власти, заставил некоторых замереть. — Бросьте оружие, и вам сохранят жизнь!
Лao Сюэ был единственным, кто не вскочил. Он медленно, с трудом, поднялся со своего места. Его старые кости хрустели. Он повернулся, чтобы лицом к лицу встретить Ка Дзуйгецу.
Их взгляды встретились. Молодой император в расцвете сил, в доспехах, с обнаженным мечом. И древний шаман в лохмотьях, с пустыми руками, но с такой силой воли в глазах, что казалось, он мог сокрушить врага одним взглядом.
— Император, — произнес Лao Сюэ, и в его голосе не было ни страха, ни ненависти. Было лишь холодное признание. — Я знал, что ты придешь. Рано или поздно.
— Лao Сюэ, — ответил Ка Дзуйгецу. — Твоя игра окончена. Сдавайся.
— Игра? — старик слабо улыбнулся. Это была безрадостная, скелетическая улыбка. — Это не игра, юноша. Это война. Война, которую твой отец начал, когда приказал стереть мой народ с лица земли. Война, которая не закончится, пока жив хоть один из нас.
— Твой народ был уничтожен не из-за жестокости, а из-за своего мятежа, — сказал Ка Дзуйгецу, но даже он слышал слабость в этом аргументе. История, написанная победителями, всегда была простой. Реальность — никогда.
— Мятеж? — Лao Сюэ засмеялся — сухим, как осенние листья, звуком. — Мы защищали свою землю. Свои святыни. Свой образ жизни. Для вас это мятеж. Для нас — сопротивление. И сегодня... сегодня я вижу, что семя сопротивления проросло даже здесь, в самом сердце вашей империи. — Его взгляд скользнул по своим ученикам, некоторые из которых уже были обезоружены и стояли на коленях под присмотром солдат. — Они — будущее. Они — память.
— Они — твои жертвы, — резко сказал Ка Дзуйгецу. — Ты взял их боль, их потерю, и превратил их в оружие. Ты не дал им исцелиться. Ты заразил их своей ненавистью.
— Я дал им цель! — в голосе старика впервые прозвучала страсть, хриплая, яростная. — В мире, который отнял у них все, я дал им смысл! Месть — это тоже смысл! Это сила!
— Это рабство, — парировал Ка Дзуйгецу. — И оно заканчивается сегодня.
Он сделал шаг вперед.
— Лу Цзин жив. И он рассказал нам все. Твоя сеть раскрыта. Твое дело проиграно.
На лице Лao Сюэ что-то дрогнуло. Не страх. Скорбь? Разочарование?
— Лу Цзин... — прошептал он. — Я... я надеялся, что он окается сильнее. Что он предпочтет смерть предательству.
— Он не предал тебя, — сказал Ка Дзуйгецу. — Он предал твою ложь. Он выбрал правду.
Лao Сюэ закрыл глаза на мгновение. Когда открыл, в них была только пустота. Пустота и решимость.
— Тогда... тогда мне не для чего больше жить. Но и умирать в тюрьме, на вашем судилище... я не буду.
Он двинулся. Не к Ка Дзуйгецу. Не к оружию. Он сделал быстрый шаг в сторону, к стене, где среди развалин лежал его посох. Но это был не просто посох. Ка Дзуйгецу, обладавший молниеносной реакцией, увидел, как старик нажимает на какую-то резьбу на его набалдашнике.
— Всем вниз! — закричал он, бросаясь вперед, но было уже поздно.
Из кончика посыха с шипением вырвалось облако мелкого порошка, которое мгновенно заполнило пространство вокруг Лao Сюэ. Это был не яд для врагов. Это было что-то другое. Порошок вспыхнул при контакте с воздухом — не пламенем, а холодным, фосфоресцирующим светом, ослепительно ярким в темноте комнаты.
Солдаты зажмурились, отпрянули. Воспользовавшись моментом неразберихи, Лao Сюэ, двигаясь с неожиданной для его возраста скоростью, рванулся к дальнему углу комнаты, где в полу зияла дыра — вход в подземный ход или погреб.
— Остановите его! — приказал Ка Дзуйгецу, пробиваясь сквозь рассеивающееся облако пыли.
Один из солдат бросился за стариком, схватил его за полу халата. Лao Сюэ обернулся, и в его руке блеснул маленький, изогнутый клинок. Он не стал наносить удар солдату. Он повернул клинок к себе.
Ка Дзуйгецу увидел это. Он видел, как старик, смотря прямо на него, с тем же ледяным спокойствием, вонзает клинок себе в живот.
— Нет! — крикнул Ка Дзуйгецу, но было поздно.
Лao Сюэ рухнул на колени, потом на бок. Темная лужа быстро растекалась по каменному полу вокруг него. Его дыхание стало хриплым, прерывистым.
Ка Дзуйгецу подбежал, опустился рядом. Он не испытывал к этому человеку жалости. Но он не хотел, чтобы тот умер. Не сейчас. Не так. Ему были нужны ответы. Имена. Планы.
— Глупо... — прошептал Лao Сюэ, и кровь выступила у него на губах. — Думать... что можно... договориться... с зимой... Она всегда... возвращается...
Слова Лao Сюэ повисли в воздухе, смешавшись с запахом крови и холодной пыли. «Она всегда возвращается». Его глаза, еще секунду назад полные ледяного огня, теперь помутнели, уставившись куда-то в пустоту за пределами этой разрушенной комнаты, за пределами этой жизни. Дыхание стало прерывистым, пузырясь кровавой пеной на губах.
Ка Дзуйгецу, все еще стоя на коленях рядом с умирающим, сжал кулаки. Гнев, холодный и острый, как его собственный клинок, боролся в нем с чувством горькой, бесполезной досады. Он получил главную цель. Но он потерял источник. Источник информации, источник яда, источник этой извращенной, многолетней ненависти.
— Доктора! — крикнул он, не отрывая взгляда от побледневшего лица старика. — Немедленно!
Один из солдат, выполнявший также обязанности полевого лекаря, бросился вперед с сумкой. Он быстро осмотрел рану, наложил давящую повязку, но уже по его глазам Ка Дзуйгецу понял — все бесполезно. Удар был точным, смертельным. Лao Сюэ не оставил себе шансов. И не оставил их им.
— Ваше Величество... — начал лекарь, но Ка Дзуйгецу резким жестом остановил его.
Он наклонился ближе к старику, чье дыхание теперь было едва слышным шепотом.
— Кто еще? — спросил Ка Дзуйгецу, его голос был низким, напряженным. — Назови имена. Где другие убежища?
Лao Сюэ медленно перевел на него взгляд. В его глазах не было уже ни ненависти, ни торжества. Была лишь усталость. Бесконечная, ледяная усталость.
— Имена... — прошептал он, и слабая, кривая улыбка тронула его окровавленные губы. — Они... везде. И нигде. Снежинки... в метели... Какая разница... одна от другой...
Он замолчал, закрыл глаза. Казалось, он ушел. Но потом снова зашевелил губами, почти беззвучно.
— Девочка... в столице... у цветочницы... Ли-Ли... Она видит сны... сны гор... Она... следующая...
И все. Дыхание остановилось. Тело обмякло. Лao Сюэ, Старый Снег, последний шаман клана Яо, испустил дух. Не на поле боя. Не в бою. Он умер по собственному выбору, унеся с собой в небытие целый мир тайн, обид и планов.
Ка Дзуйгецу медленно поднялся. Он чувствовал не победу, а тяжесть. Груз ответственности и понимания, что эта смерть — не конец. Это лишь закрытие одной главы. «Девочка... у цветочницы... Ли-Ли... Она видит сны... сны гор... Она следующая...»
Что это значило? Новая ученица? Новая угроза? Или просто бред умирающего?
Он обернулся. Его солдаты обезвредили и связали всех пятерых молодых людей. Они стояли на коленях, их лица были бледными от шока и страха. Они видели, как их учитель, их пророк, их отец по духу, покончил с собой. Их мир рухнул в одно мгновение.
Ка Дзуйгецу подошел к ним. Его тень падала на них, огромная и темная в свете единственной лампы.
— Ваш учитель мертв, — сказал он без предисловий. — Его дело окончено. У вас есть выбор. Вы можете последовать за ним в смерть, сохранив верность его призракам. Или вы можете жить. Но чтобы жить, вам нужно будет говорить. Все, что вы знаете. Каждое имя. Каждое место. Каждый план.
Самый старший из них, юноша лет двадцати пяти с шрамом на щеке, поднял голову. Его глаза были полны слез, но в них горел и вызов.
— Мы ничего не скажем. Мы не предатели.
— Он предал вас первым, — холодно заметил Ка Дзуйгецу. — Он использовал вас и бросил умирать. Он даже не попытался вас спасти. Он спасал только свою идею. А вы... вы были всего лишь инструментами.
— Ложь! — крикнул другой, помоложе. — Он дал нам семью! Цель!
— Семью? — Ка Дзуйгецу указал на тело Лao Сюэ. — Разве семья бросает своих детей? Разве семья посылает их на верную смерть, как он послал Лу Цзина? Лу Цзин жив. И он рассказал нам правду. Правду о том, как Лao Сюэ манипулировал им, как использовал его боль.
Он видел, как его слова находят отклик. Сомнение, как червь, проникало в их уверенность. Они были молоды. Их вера была сильна, но не укоренена в годах, как у старика. Она была хрупкой.
— Лу Цзин... жив? — тихо спросила девушка среди них, единственная. Ей было не больше восемнадцати, с большими, испуганным глазами.
— Да, — сказал Ка Дзуйгецу, и его голос стал чуть мягче. — Он в безопасности. Ему будет предоставлен шанс начать все заново. Такой же шанс есть и у вас. Но только если вы поможете положить конец этому безумию. Чтобы больше никто не пострадал. Чтобы больше не было сирот, которых превращают в орудия.
Он сделал паузу, давая им подумать. Ветер за стенами выл, напоминая о том самом «плаче духов». Но теперь этот плач звучал не как угроза, а как предостережение. Предостережение о том, во что может превратиться жизнь, если позволить прошлому отравить будущее.
Девушка первая опустила голову, ее плечи задрожали.
— Я... я не хочу больше ненавидеть, — прошептала она. — Это... это слишком тяжело.
Шрам на щеке старшего юноши дернулся. Он смотрел на тело своего учителя, потом на своих товарищей, потом на непроницаемое лицо императора.
— Что будет с нами? — спросил он наконец.
— Суд, — честно сказал Ка Дзуйгецу. — Но ваше сотрудничество будет учтено. Вас не казнят. Вас отправят на исправительные работы, возможно, в отдаленные гарнизоны, где вы сможете начать новую жизнь. Под другим именем. Вдали от всего этого.
Это был не милосердный приговор. Это был практичный. Смерть мучеников только разожгла бы легенду. А так... они исчезнут. Станут никем. И дело Лao Сюэ умрет вместе с ним.
Юноша с шрамом тяжело вздохнул, кивнул.
— Хорошо. Мы... мы расскажем. Все, что знаем.
Ка Дзуйгецу дал знак солдатам развязать им руки для дачи показаний писарю, которого взяли с собой. Пока те начинали тихо говорить, он вышел из душной комнаты на холодный ночной воздух внутреннего двора.
Небо на востоке начинало светлеть. Черный бархат ночи постепенно становился темно-синим, затем индиго, по краю горизонта загоралась тонкая полоска цвета расплавленного золота. Рассвет. Конец долгой ночи.
Гаошунь, оставшийся командовать второй группой у подножия, должен был получить сигнал. Ка Дзуйгецу приказал разжечь на самой высокой точке форта три костра — сигнал «задание выполнено, враг нейтрализован».
Он стоял, глядя на разгорающуюся зарю, и думал о Маомао. Она, наверное, не спала всю ночь. Ждала. Беспокоилась. Он хотел поскорее вернуться к ней, сказать, что все кончено. Но это была бы ложь. Не все. Осталась «девочка у цветочницы». Остались возможные другие ячейки, о которых эти юноши могли и не знать. Осталась тень, которую отбросила смерть Лao Сюэ.
Но по крайней мере, непосредственная угроза ей, Маомао, и их ребенку была устранена. Лу Цзин был в тюрьме. Лao Сюэ — мертв. Его ближайшие последователи — захвачены. Это была победа. Хрупкая, неполная, но победа.
К нему подошел командир отряда.
— Ваше Величество, показания записываются. Мы также обыскали помещение. Нашли несколько тайников с книгами, травами, ядами. И... это. — Он протянул небольшой, плотно свернутый свиток из тонкой кожи.
Ка Дзуйгецу развернул его. Это была карта. Старая, нарисованная от руки на пожелтевшей от времени коже. На ней были обозначены не города и дороги империи, а горные тропы, пещеры, источники. Территория клана Яо. И на полях — пометки. Имена. Даты. Планы. Это был архив Лao Сюэ. Его наследие.
Среди пометок Ка Дзуйгецу увидел знакомые названия: «Академия — Тао», «Городская больница — доктор Чен», «Торговая гильдия — мастер Ван». Имена людей, которые, возможно, даже не знали, что помогают делу мятежников, или делали это из сочувствия, из страха, за деньги. Сеть была шире, чем они думали.
И в самом низу, свежей тушью, было написано: «Столица. Рынок южных цветов. Цветочница Мэй. Ее дочь, Ли-Ли, 8 лет. Видит Вещие сны. Дух гор говорит с ней. Будущее».
Вот оно. Девочка. Восьми лет. «Видит сны». Лao Сюэ видел в ней не солдата, не убийцу. Он видел в ней пророчицу. Новую душу, которую можно было бы направить, воспитать в своей вере. Может, он еще не подошел к ней. Может, только наблюдал.
Ка Дзуйгецу свернул карту, спрятал ее за пазуху. Это нужно было обсудить с Маомао и Гаошунем. Как поступить? Забрать девочку? Наблюдать за ней? Оставить в покое?
Он снова посмотрел на восход. Солнце, огромное и кроваво-красное, поднималось над гребнями гор, заливая мир теплым, живым светом. Ночь отступила. Но тени, которые она отбросила, еще предстояло развеять.
— Готовьтесь к возвращению, — сказал он командиру. — Возьмите все улики. Тело... предайте земле здесь, в горах. Без церемоний. Пусть горы примут его обратно.
Он не хотел везти тело старого шамана в столицу. Не хотел делать из него мученика, вокруг которого могли бы сплотиться другие. Пусть он исчезнет здесь, в этих безлюдных горах, которые он так любил и которые стали свидетелями его конца.
Через час отряд был готов к спуску. Пленников, связанных, но уже не сопротивляющихся, повели вниз по тропе. Ка Дзуйгецу шел последним, оглядываясь на форт, черный силуэт которого вырисовывался на фоне розовеющего неба.
Он думал о цикле ненависти. О том, как боль порождает боль, как месть вскармливает новую месть. И о том, как его отец, подавляя мятеж клана Яо, возможно, посеял семена той самой ненависти, что едва не погубила его невестку и будущего внука.
Он не мог изменить прошлое. Но он мог повлиять на будущее. Своими действиями. Своими решениями. И тем, как он воспитает своего ребенка. Чтобы тот вырос не в страхе перед тенями прошлого, а с пониманием, как не допустить их возвращения.
Дорога назад казалась короче. Солнце поднялось выше, согревая холодный горный воздух. Когда они достигли подножия, где их ждали лошади и основная группа Гаошуня, Ка Дзуйгецу почувствовал острую, почти физическую потребность увидеть Маомао.
Гаошунь встретил его с почтительным поклоном, но в его глазах читалось облегчение.
— Ваше Величество. Добро пожаловать назад. Все прошло... по плану?
— По плану, — коротко ответил Ка Дзуйгецу. — Лao Сюэ мертв. Его ученики захвачены и дают показания. Но есть новые данные. Обсудим в пути. Как леди Маомао?
— Доктор Вэнь сообщает, что ее состояние стабильно. Яд полностью нейтрализован. Она отдыхает. Но... она не спала, пока вы не вернетесь.
Ка Дзуйгецу кивнул. Так он и думал.
— Тогда поспешим.
Он вскочил в седло, и отряд тронулся в обратный путь, в столицу, где его ждала не только империя, но и его семья. Его будущее. Его весна, которая, как он надеялся, наконец-то растопит последний, самый старый и самый холодный снег.
*
Столица встретила их шумом и суетой, которые казались особенно громкими после безмолвия гор. Улицы были заполнены людьми, запахами еды, криками торговцев. Жизнь шла своим чередом, не подозревая о ночной охоте на призраков, едва не закончившейся трагедией во дворце.
Ка Дзуйгецу, однако, не видел и не слышал этого привычного хаоса. Его мысли были там, за высокими стенами императорского дворца. Он лишь отдал Гаошуню краткие распоряжения относительно пленников и улик, а сам, не меняя дорожного плаща, почти бегом направился во внутренние покои.
Стража у дверей узнала его и мгновенно расступилась. Он прошел через анфиладу комнат, его шаги гулко отдавались по полированному полу. Когда он подошел к дверям их спальни, его сердце забилось сильнее. Он сделал глубокий вдох, отодвинул тяжелую дверь.
Комната была залита мягким утренним светом, проникавшим через бумажные ширмы. Воздух был напоен тонким ароматом ладана и сушеных трав — доктор Вэнь, видимо, окуривал помещение для очищения.
Маомао сидела в кресле у окна, завернутая в толстый шелковый халат. Она не спала. Ее глаза, большие и темные, были прикованы к чему-то за окном, но когда дверь открылась, она мгновенно повернула голову.
Их взгляды встретились.
Ка Дзуйгецу замер на пороге, вдруг осознав, как он, должно быть, выглядит: в пыльном, пропахшем дымом и холодом плаще, с лицом, вымазанным сажей, с усталыми, покрасневшими глазами. Но в ее взгляде не было ни отвращения, ни испуга. Было облегчение. Такое глубокое, всепоглощающее облегчение, что его дыхание перехватило.
Она встала, слегка пошатнувшись, но тут же обрела равновесие. Не сказав ни слова, она пересекла комнату и бросилась к нему, обвив руками его шею. Он обнял ее, прижал к себе так крепко, как только осмеливался, боясь причинить боль. Он чувствовал, как ее тело дрожит, но не от страха. От снятого напряжения.
— Ты вернулся, — прошептала она ему в грудь, и ее голос был хриплым от эмоций.
— Я обещал, — так же тихо ответил он, целуя ее в макушку, вдыхая знакомый запах ее волос — смесь трав и чего-то неуловимого, что было просто ею.
Они стояли так, может, минуту, может, вечность. Вся ночная тревога, весь холод гор, весь адреналин боя — все это растаяло в тепле этого объятия. Он был дома.
Наконец, Маомао отстранилась, но не отпустила его руки. Она внимательно посмотрела на его лицо, как будто проверяя, все ли на месте.
— Ты не ранен?
— Нет. Ни царапины.
— А он? Лao Сюэ?
Ка Дзуйгецу почувствовал, как его лицо стало жестким.
— Мертв. Он покончил с собой, когда понял, что пойман.
Маомао кивнула, не выражая ни радости, ни печали. Она понимала необходимость, но и видела трагедию в этом.
— Его ученики?
— Взяты. Дают показания. Сеть шире, чем мы думали. — Он вытащил из-за пазухи кожаную карту. — Я нашел это. Его архив.
Он повел ее обратно к креслам, усадил, сам сел рядом, не выпуская ее руки. Потом развернул карту на низком столике между ними.
Маомао склонилась над пергаментом, ее глаза быстро скользили по пометкам, именам, символам. Ее брови слегка сдвинулись, когда она увидела знакомые названия.
— Доктор Чен из городской больницы... я знала, что он сочувствует старым традициям, но не думала, что он вовлечен так глубоко. Мастер Ван... его сын умер во время эпидемии десять лет назад. Говорили, что имперские лекари не смогли помочь. Видимо, он винит в этом нас.
Она изучала карту с холодной, аналитической сосредоточенностью, как изучала когда-то рецепты ядов. Это была другая форма токсичности — токсичность идей, обид, несправедливости.
— А это что? — ее палец указал на пометку внизу. «Столица. Рынок южных цветов. Цветочница Мэй. Ее дочь, Ли-Ли, 8 лет. Видит Вещие сны. Дух гор говорит с ней. Будущее».
Ка Дзуйгецу вздохнул.
— Его последние слова. Он сказал: «Девочка... у цветочницы... Ли-Ли... Она видит сны... сны гор... Она следующая». Он видел в ней... пророчицу. Новую надежду для своего дела.
Маомао долго смотрела на эти иероглифы. Ее лицо стало задумчивым.
— Вещие сны... — прошептала она. — В старых трактатах клана Яо упоминались шаманы, которые общались с духами гор через сны. Считалось, что это дар, который проявляется в детстве, но если его не направлять, он может свести ребенка с ума или привлечь темных духов. Лao Сюэ, должно быть, хотел найти такого ребенка и воспитать его в своей вере.
— Что нам делать? — спросил Ка Дзуйгецу. — Забрать ее? Изолировать?
— Нет, — быстро сказала Маомао. — Если мы заберем ее силой, мы станем для нее такими же похитителями, какими были для Лу Цзина солдаты, убившие его семью. Мы лишь подтвердим все, что Лao Сюэ говорил о нас. Мы должны... подойти иначе.
— Как?
— Сначала нужно узнать о ней больше. Незаметно. Гаошунь может организовать наблюдение. Узнать, какая она, эта Ли-Ли. Действительно ли у нее есть дар, или это просто детские фантазии, которые старик истолковал в свою пользу. Узнать, подходил ли к ней уже Лao Сюэ или его люди.
Она положила руку на карту, как будто пытаясь почувствовать через кожу намерения того, кто ее создал.
— Если она просто ребенок с богатым воображением... мы можем оставить ее в покое. Или, может быть... помочь ей. Обеспечить образование. Показать, что мир не делится только на угнетателей и жертв. Что есть и доброта, и справедливость, и место для всех.
Она посмотрела на Ка Дзуйгецу.
— А если у нее действительно есть дар... тогда нам нужно быть еще осторожнее. Такой дар — это ответственность. И она должна сама выбрать, как его использовать. Мы можем предложить ей наставничество. Не шамана-мстителя, а... кого-то, кто поможет ей понять ее способности, не отравляя ее душу ненавистью.
Ка Дзуйгецу смотрел на нее, и его переполняла смесь восхищения и любви. Даже сейчас, после всего пережитого, она думала не о мести, не об устранении угрозы, а о спасении. О том, чтобы разорвать порочный круг.
— Ты мудрая, — сказал он просто.
— Нет, — она покачала головой. — Я просто... не хочу, чтобы еще один ребенок стал орудием в чужой войне. Лу Цзин... он был таким же. Его можно было спасти. И, возможно, мы его спасли. Эту девочку... мы должны попытаться спасти до того, как ее сердце ожесточится.
В дверь постучали. Вошел Гаошунь. Он поклонился.
— Ваше Величество, леди Маомао. Пленники доставлены в подземную тюрьму. Допрос продолжается. Библиотекарь Тао сознался в предоставлении информации, но утверждает, что не знал о планах убийства. Он будет судим. Также... Лу Цзин просит поговорить с вами, леди. Он говорит, что хочет... поблагодарить вас.
Маомао и Ка Дзуйгецу обменялись взглядами.
— Я пойду к нему, — сказала Маомао.
— Я пойду с тобой, — немедленно сказал Ка Дзуйгецу.
— Нет, — она положила руку ему на руку. — Мне нужно поговорить с ним наедине. Он боится тебя. Со мной... он будет откровеннее. Гаошунь будет рядом, за дверью. И охрана.
Ка Дзуйгецу хотел возразить, но увидел решимость в ее глазах. Она не просила разрешения. Она сообщала о своем решении.
— Хорошо, — сдался он. — Но только на короткое время. И доктор Вэнь сказал — никаких стрессов.
— Разговор с Лу Цзином не будет для меня стрессом, — сказала Маомао. — Это будет... необходимость.
***
Подземная тюрьма дворца не была мрачным застенком. Это было чистое, хорошо освещенное место, больше похожее на строгий монастырь, чем на темницу. Камеры были отдельными, с кроватями, столом, даже с книгами для тех, кто ждал суда. Здесь содержали политических заключенных, заговорщиков, шпионов — тех, чьи жизни и знания могли еще пригодиться.
Камера Лу Цзина находилась в конце коридора. Когда Маомао, в сопровождении Гаошуня и двух гвардейцев, подошла к решетчатой двери, она увидела, что юноша сидит на кровати, уставившись в стену. Его сломанная рука была в плотной повязке, лицо было бледным, но чистым. Он выглядел не как фанатик, а как очень уставший, очень растерянный молодой человек.
Страж отпер дверь. Маомао вошла одна. Гаошунь остался за дверью, но так, чтобы видеть и слышать все, что происходит.
Лу Цзин поднял на нее взгляд. Увидев ее, он медленно встал, опустив голову в почтительном поклоне — инстинктивный жест, которому его научили задолго до того, как научили ненавидеть.
— Леди Маомао.
— Лу Цзин, — сказала она, останавливаясь в шаге от него. — Ты хотел меня видеть.
Он кивнул, не поднимая глаз.
— Я... я хотел поблагодарить вас. За то, что вы сказали тогда. За... за то, что дали мне выбор.
— Ты сделал его сам, — сказала Маомао. — Я лишь показала тебе, что он есть.
— Я знаю... что Лao Сюэ мертв, — прошептал он. — Стражи сказали. Он... он убил себя.
— Да.
— И... другие? Мои... товарищи?
— Взяты. Они сотрудничают. Им будет дан шанс, как и тебе.
Лу Цзин закрыл глаза, и по его щекам покатились слезы. На этот раз тихие, не истеричные.
— Все это время... я думал, что служу правде. Что мщу за своих родителей. А он... он использовал меня. Использовал мою боль. И я был так слеп, что даже не видел этого.
— Ты был в боли, — сказала Маомао. — А боль — плохой советчик. Она заставляет хвататься за первую соломинку, даже если это ядовитая трава.
Он наконец поднял на нее взгляд. Его глаза были красными, полными стыда и раскаяния.
— Я пытался убить вас. И вашего ребенка. Как я могу... как вы можете даже смотреть на меня после этого?
— Потому что я вижу не того, кем ты был вчера, — сказала Маомао. — Я вижу того, кем ты можешь стать завтра. Ты выбрал правду. Ты прервал цепь. Это требует мужества. Большего, чем пойти на смерть.
Она сделала паузу.
— Что ты хочешь делать теперь, Лу Цзин?
Он смотрел на нее, пораженный.
— Что... что я хочу? Разве у меня есть выбор? Я буду судим. Меня, наверное, казнят.
— Нет, — сказала Маомао твердо. — Ты не будешь казнен. Твое сотрудничество, твое раскаяние — они будут учтены. Ты будешь осужден, но тебе дадут возможность искупить вину. Возможно, службой. Возможно, работой. Ты хорошо разбираешься в травах. В западной медицине. Эти знания могут принести пользу, а не вред.
Он молчал, переваривая ее слова. Возможность жить. Возможность искупить. Это было так непохоже на все, что он ожидал. Он готовился к пыткам, к казни, к мученичеству. А ему предлагали... будущее.
— Я... я не знаю, что сказать, — пробормотал он.
— Тогда не говори ничего. Подумай. — Она повернулась, чтобы уйти, но остановилась у двери. — Лу Цзин. Однажды, когда твоя собственная боль утихнет... ты сможешь помочь другим. Тем, кто, как и ты, запутался в паутине чужой ненависти. Это была бы достойная цель.
И она вышла, оставив его одного с новыми мыслями, с новыми возможностями, с тяжелым, но уже не безнадежным грузом на душе.
В коридоре Гаошунь смотрел на нее с тем же немым восхищением, что и Ка Дзуйгецу.
— Вы дали ему надежду, леди.
— Надежда — это то, чего у него не было, — сказала Маомао, глядя прямо перед собой. — Лao Сюэ дал ему только ненависть. Ненависть — плохая пища для души. Она оставляет пустоту. Надежда... надежда может заполнить эту пустоту чем-то лучшим.
Они поднялись из тюрьмы обратно в солнечные, наполненные жизнью покои. Маомао чувствовала усталость, но это была хорошая усталость. Усталость после тяжелой, но выполненной работы.
Ка Дзуйгецу ждал ее в их комнате. Он уже смыл с себя дорожную грязь и переоделся в простые одежды. Он сидел у окна, глядя в сад, но когда она вошла, его взгляд сразу нашел ее.
— Ну? — спросил он.
— Он будет жить, — сказала Маомао, подходя к нему. — И, возможно, однажды станет полезным. Не солдатом. Не мстителем. Человеком.
Ка Дзуйгецу протянул руку, и она взяла ее.
— А что насчет девочки? Ли-Ли?
— Завтра, — сказала Маомао, садясь рядом с ним и закрывая глаза, наслаждаясь теплом его руки. — Завтра мы начнем выяснять. А сегодня... сегодня давай просто будем здесь. Вместе. Без заговоров. Без ядов. Без теней.
Он обнял ее, притянул к себе, и она прижалась к его плечу.
*
Следующие несколько дней прошли в напряженной, но методичной работе. Допросы пленников дали богатый урожай информации. Сеть Лao Сюэ оказалась не такой обширной, как можно было предположить по его карте, но глубоко укоренившейся в определенных слоях общества — среди лекарей, недовольных имперской медициной, среди мелких чиновников, чьи карьеры зашли в тупик, среди торговцев, пострадавших от налогов или конкуренции с имперскими монополиями. Это была не армия, а скорее, рассадник недовольства, который старый шаман умело поливал ядом своей идеологии.
Ка Дзуйгецу и его советники работали над тем, чтобы нейтрализовать эту угрозу не только арестами, но и адресными мерами — снижением налогов в проблемных регионах, реформой медицинской службы, рассмотрением жалоб. Они понимали, что нельзя вырубить сорняк ненависти, не устранив почву, на которой он растет.
Тем временем, по приказу Гаошуня, за цветочницей Мэй и ее дочерью Ли-Ли было установлено самое деликатное наблюдение. Агенты, переодетые в торговцев и покупателей, день за днем следили за их лавкой на Рынке южных цветов.
Маомао, несмотря на увещевания Ка Дзуйгецу и доктора Вэня, настаивала на том, чтобы лично изучить отчеты. Она сидела в своем кабинете, окруженная свитками с записями наблюдателей, и ее острый ум выискивал малейшие детали.
«Цветочница Мэй, вдова, 35 лет. Муж погиб три года назад на строительстве северного канала. Живет с дочерью в двух комнатах над лавкой. Трудолюбива, пользуется уважением соседей. Клиенты ее любят за свежие цветы и доброе слово. Дочь, Ли-Ли, 8 лет. Помогает матери, ухаживает за цветами, разносит заказы. Тихая, задумчивая девочка. Часто сидит в уголке лавки, глядя в пространство, как будто прислушиваясь к чему-то. Иногда разговаривает сама с собой. Сверстники считают ее «странной», но не обижают — мать пользуется авторитетом. Никаких подозрительных контактов с незнакомцами не зафиксировано. Лao Сюэ или его люди, судя по всему, к ней не подходили. Возможно, он только выявил ее как потенциального кандидата, но не успел сделать следующий шаг».
Маомао отложила свиток, задумавшись. Девочка была просто девочкой. Возможно, с богатым внутренним миром, возможно, с какой-то чувствительностью. Но не орудием. Еще нет.
Она чувствовала, что должна увидеть ее сама. Не как императрица или следователь. Как... просто человек. Как женщина, которая скоро станет матерью и чье сердце особенно остро отзывалось на истории детей.
Ка Дзуйгецу, узнав о ее намерении, воспротивился.
— Это слишком рискованно. Мы не знаем, что это за девочка. Что если это ловушка? Что если Лao Сюэ предвидел это и настроил ее против нас?
— Тогда мы это выясним, — спокойно ответила Маомао. — Но я не верю, что восьмилетний ребенок может быть искусным актером или убийцей. Я пойду под видом покупательницы. С Гаошунем и охраной на расстоянии. Я просто поговорю с ней. Посмотрю в ее глаза.
— Твои глаза... — начал Ка Дзуйгецу, но замолчал. Он хотел сказать: «Твои глаза слишком многое выдают. Они слишком умны, слишком проницательны». Но он знал, что не сможет ее остановить. Когда Маомао что-то решала, ее было не свернуть с пути.
— Я буду осторожна, — пообещала она, видя его беспокойство. — И ты можешь наблюдать с балкона чайного дома напротив, если хочешь.
В конце концов, он сдался. Как всегда.
***
Рынок южных цветов был одним из самых красочных и благоухающих мест в столице. Длинные ряды лотков и лавок были завалены горшками с цветущими растениями, букетами свежесрезанных роз, пионов, хризантем, ветками цветущей сакуры и сливы. Воздух был густым от сладких, пьянящих ароматов, смешанных с запахом влажной земли и деревянных ящиков.
Маомао шла по рынку, одетая в простую, но качественную одежду зажиточной горожанки. Ее волосы были убраны под легкий шарф, скрывавший часть лица. Рядом с ней, изображая служанку, шла одна из ее самых проверенных и находчивых фрейлин, Сяо Лань. Гаошунь и двое переодетых гвардейцев следовали на почтительном расстоянии, растворяясь в толпе.
Лавка цветочницы Мэй находилась в конце ряда, под большим старым кленом, который уже начал покрываться осенней багряной листвой. Это было уютное, аккуратное место. Цветы здесь были расставлены с любовью и вкусом, не аляповато, а так, чтобы подчеркнуть красоту каждого растения.
Сама Мэй, женщина с добрым, усталым лицом и ловкими, исхудавшими от работы руками, помогала клиенту выбрать букет для невесты. А в уголке, на низкой табуретке, сидела девочка.
Ли-Ли.
У нее были темные, очень серьезные глаза и две аккуратные черные косы. Она не играла, не бегала, как другие дети на рынке. Она сидела совершенно неподвижно, глядя на горшок с белыми лилиями перед собой. Но ее взгляд был направлен не на цветы, а сквозь них, куда-то вдаль. Ее губы чуть шевелились, как будто она вела тихую беседу с невидимым собеседником.
Маомао почувствовала странное покалывание в кончиках пальцев. Не страх. Интуиция. Та самая, что когда-то помогала ей распознавать яды по запаху и виду. Здесь пахло не ядом. Здесь пахло... другим. Чем-то древним, тихим, едва уловимым.
Она подошла к лавке, делая вид, что рассматривает цветы. Сяо Лань осталась чуть позади.
— Добрый день, — сказала Маомао, обращаясь к Мэй. — У вас прекрасные цветы.
Мэй, закончив с предыдущим клиентом, обернулась с теплой, профессиональной улыбкой.
— Благодарю вас, госпожа. Что вас интересует? Для особого случая или просто для души?
— Пока просто посмотрю, — сказала Маомао, позволяя своему взгляду скользнуть к девочке. — Ваша дочь? Она вам помогает?
Мэй кивнула, и ее лицо озарилось материнской гордостью, смешанной с легкой грустью.
— Да, это моя Ли-Ли. Она у меня тихоня. Но руки у нее золотые — цветы под ее присмотром никогда не вянут. И... она их понимает.
— Понимает? — переспросила Маомао.
— Ну, знаете... — Мэй понизила голос, как будто делясь секретом. — Иногда она говорит, что цветы рассказывают ей, где им лучше стоять, кому они хотят понравиться. Детские фантазии, конечно. Но странное дело — букеты, которые она собирает, всегда самые красивые и долго не увядают.
В этот момент Ли-Ли подняла голову. Ее темные глаза встретились с глазами Маомао.
И Маомао почувствовала это снова — тот же толчок интуиции, только сильнее. Взгляд девочки был не детским. Он был... глубоким. Прозрачным, как горный источник, и таким же бездонным. В нем не было ни страха, ни любопытства по отношению к незнакомке. Было спокойное, почти безразличное узнавание. Как будто она смотрела не на человека, а на... явление. На сон, который уже видела.
— Мама, — тихо сказала Ли-Ли, не отводя взгляда от Маомао. — Эта тетя пришла не за цветами.
Мэй смущенно засмеялась.
— Что ты говоришь, глупышка! Конечно, госпожа пришла за цветами!
— Нет, — настаивала Ли-Ли, все так же глядя на Маомао. — Она пришла за мной. Потому что Старый Снег говорил ей обо мне.
Воздух вокруг, казалось, застыл. Даже шум рынка на мгновение отступил. Мэй побледнела, ее улыбка замерла.
— Ли-Ли! Что за ерунду ты несешь! Извините, госпожа, она иногда выдумывает...
— Это не выдумка, — сказала Маомао мягко, но твердо. Она больше не могла и не хотела притворяться. Она опустилась на корточки, чтобы быть на одном уровне с девочкой. — Ты права, Ли-Ли. Я пришла поговорить с тобой. Потому что знаю о Старом Снеге. И я хочу знать, говорил ли он с тобой.
Мэй хотела что-то сказать, вмешаться, но ее остановил почтительный, но твердый взгляд Сяо Лань, которая сделала едва заметный знак Гаошуню. Тот подошел ближе, оставаясь в тени клена.
Ли-Ли не испугалась. Она внимательно изучала лицо Маомао.
— Он не говорил со мной. Он смотрел на меня. Давно. Когда я была с мамой на реке, мыли цветы. Он стоял на другом берегу и смотрел. Его глаза были как лед. Мне стало холодно. Потом... потом он приходил во сне. Говорил, что я особенная. Что духи гор зовут меня. Что я должна помнить. Помнить то, что забыли все.
— Что ты должна помнить? — тихо спросила Маомао.
— Песни, — просто сказала Ли-Ли. — Старые песни. Как шумит ветер в ущельях. Как поют ручьи под землей. Как плачут камни, когда по ним ходят тяжелые сапоги. Он хотел, чтобы я выучила эти песни. Чтобы я пела их, когда вырасту. Чтобы другие услышали и вспомнили.
Голос девочки был мелодичным, но лишенным детской наивности. Она говорила о вещах, которые не должна была знать. О вещах, которые, возможно, и были всего лишь снами... но какими яркими, какими реальными они должны были быть!
— А ты хочешь помнить эти песни? — спросила Маомао.
Ли-Ли задумалась, нахмурив лоб.
— Они... красивые. Но... грустные. Очень грустные. Когда я их слышу во сне, мне хочется плакать. А мама говорит, что слишком много грусти — это плохо для сердца.
Маомао почувствовала, как что-то сжимается у нее внутри. Эта девочка несла в себе эхо целого уничтоженного мира. Эхо, которое могло либо исцелить, либо отравить ее душу.
— А если бы был способ... слушать эти песни, но не позволять грусти заполнять твое сердце? Если бы был способ понять их, но и найти в них что-то светлое? Что-то, что говорит не только о потере, но и о красоте, которая была?
Ли-Ли смотрела на нее с возрастающим интересом.
— Разве такое бывает?
— Я думаю, да, — сказала Маомао. — Потому что любая песня, даже самая грустная, — это все равно песня. А песня — это жизнь. И в жизни всегда есть место и для солнца, и для дождя.
Она выпрямилась, обращаясь теперь к Мэй, которая смотрела на эту сцену с растущим смятением и страхом.
— Госпожа Мэй, моя name — Маомао. Я служу при дворе. Я знаю, что это звучит странно, но ваша дочь обладает... необычным даром. Даром, который может быть как благословением, так и тяжелым бременем. Старый Снег, тот, кто наблюдал за ней, хотел использовать этот дар для темных дел. Но он мертв. И теперь... теперь я хочу предложить вам помощь.
— Помощь? — прошептала Мэй, ее глаза бегали от Маомао к Гаошуню, к Сяо Лань. — Кто вы такая? Что вы хотите от моей дочери?
— Я хочу обеспечить ей безопасность и возможность развивать ее дар под руководством мудрых, добрых людей, а не фанатиков. Я могу устроить ее в хорошую школу. Обеспечить вам обоим безопасное жилье. Никто не разлучит вас. Но... нам нужно будет следить за вами, чтобы другие, подобные Старому Снегу, не нашли ее.
Мэй обняла дочь, прижала к себе.
— Мы... мы простые люди. Нам ничего не нужно. Мы хотим просто жить в покое.
— Покой — это именно то, что я хочу вам обеспечить, — сказала Маомао. — Но пока ее дар не направлен в верное русло, покоя не будет. Ее сны будут становиться сильнее. Они могут привлечь не только добрых духов, но и... темных. Или таких людей, как Старый Снег.
Она видела, как Мэй колеблется. Мать чувствовала, что в словах незнакомки есть правда. Она сама видела странности в дочери. Видела, как та иногда просыпается ночью в слезах, бормоча слова на незнакомом языке. Видела, как цветы расцветают под ее прикосновением, а больные животные на рынке тянутся к ней, как к источнику покоя.
— И... и что нам нужно делать? — спросила Мэй наконец.
— Позвольте нам помочь, — сказала Маомао. — Позвольте мне стать вашим другом и покровителем. Никаких приказов. Никакого насилия. Только предложение руки помощи. Вы можете подумать. Поговорить с дочерью. — Она вынула из складок одежды небольшую нефритовую подвеску с императорской печатью на обороте — знак, который Гаошунь дал ей на крайний случай. — Если решитесь, приходите с этой подвеской в чайный дом «Золотой фазан» на центральной площади в любое время. Спросите хозяина. Он приведет вас ко мне.
Она протянула подвеску Мэй. Та взяла ее дрожащими пальцами.
— А если... если мы решим не приходить?
— Тогда это ваш выбор, — сказала Маомао. — И мы его увазим. Но охрана вокруг вас останется, скрытая. Чтобы защищать вас, а не контролировать. На случай, если другие... появятся.
Она поклонилась, как равная равной, и, кивнув Сяо Лань и Гаошуню, повернулась и ушла, растворившись в толпе рынка, оставив за собой двух перепуганных, но задумавшихся женщин — мать и дочь, стоявших на пороге выбора, который мог изменить их жизни.
Примечания:
Далеко от канона. Прошу прощения за несостыковки и ошибки. Также за долгое отсутствие. Надеюсь вам понравилось. Пишите в комментариях, буду рада прочитать ваши отзывы! Спасибо за прочтение. Всех люблю! ❤️
