Подарок для Короля Проклятий

Ты осторожно прошла мимо оживленного двора, стараясь держаться в тени колонны. Картина действительно была яркой и оживленной, столь нехарактерной для этого места вечного мрака. Но мысли возвращались к нему. «Добрый», довольный Сукуна пугал куда сильнее разгневанного. В его ярости была предсказуемость. А это... это было словно наблюдать за уснувшим вулканом, не зная, что именно его усыпило и когда он проснется. А его слова о пении висели в памяти, не как приказ, а как обещание. Обещание вечера, который снова станет испытанием. Желание укрыться, прийти в себя, стало непреодолимым. Ты вспомнила о саде, о котором шептались служанки. Не о саде камней при твоих покоях, а о большом, настоящем саду, где, по их словам, цвели цветы и стояла беседка. Ты ни разу там не была. Движимая смесью любопытства и потребности в передышке, ты свернула в узкий проход, который, как ты смутно помнила, должен был вести туда. Проход открылся в поразительное пространство. Это был не просто сад. Это был тщательно спланированный ландшафт, вопреки всему, процветающий в этих мрачных владениях. Здесь цвели ирисы и пионы, их яркие лепестки контрастировали с темной листвой кленов. В центре искрился небольшой пруд, а над ним, соединенная изящным горбатым мостиком, стояла ажурная деревянная беседка под изогнутой крышей. Воздух пах влажной землей, цветами и тишиной — настоящей, мирной тишиной, которой, казалось, не было места в остальной части крепости. Ты медленно прошлась по тропинке, касаясь пальцами лепестков, и зашла в беседку. Отсюда открывался лучший вид на пруд и часть сада. Здесь было безопасно, тихо... Ты опустилась на деревянную скамью, закрыла глаза и просто дышала. Прошлой ночью не было места для таких простых вещей. А сейчас... сейчас нужно было собраться. Вечером пение. Нужно найти в себе не только голос, но и ту самую «страсть», которую он требовал услышать. Страсть, которая теперь навсегда была переплетена со страхом, болью и тем странным, темным откликом, который он в тебе пробудил. Ты сидела, слушая шелест листьев и журчание воды, и понимала, что даже в этом убежище ты не свободна. Ты готовилась к нему... Даже здесь, среди цветов, ты была его наложницей, ожидающей очередного вызова. Но хотя бы на мгновение, в этой беседке, можно было притвориться, что ты просто девушка в красивом саду, а не подарок в пасти Короля Проклятий. Ты продолжила сидеть в беседке, и это ощущение мирной тишины было почти осязаемым. Пение птиц, мягкий шелест листвы под легким ветерком, игра солнечных зайчиков на поверхности пруда – все это казалось таким настоящим, таким живым. Именно живым. В отличие от застывшей, давящей атмосферы чертогов Сукуны, этот сад дышал полной грудью. И в этом было что-то парадоксальное, почти необъяснимое. Как существо, воплощающее в себе насилие, разрушение и саму суть проклятий, могло терпеть рядом с собой такую хрупкую, такую беззащитную красоту? Может, это была еще одна его причуда? Коллекционирование контрастов? Или сад существовал здесь вопреки ему, каким-то чудом уцелев и расцветая в тени его власти? Мысли путались. Здесь, в этой беседке, было легко забыть о четырех руках, о втором рте, о том, как его пальцы оставляли синяки на твоей коже. Здесь он был просто... отсутствующим хозяином странного поместья. Ты закрыла глаза, подставив лицо теплым лучам, и позволила тишине заполнить себя. Но она длилась недолго. На тропинке послышались шаги. Не его тяжелые, беззвучные шаги, а легкие, почтительные. Ты открыла глаза и увидела молодого слугу, низко склонившегося у входа в беседку. В его руках были две вещи: сверток из тончайшего шелка, из которого выглядывал уголок ткани невероятного бирюзового оттенка, и большое, в рост человека, зеркало в резной деревянной раме, которое несли двое других слуг. – Госпожа, – произнес первый слуга, не поднимая глаз. – По велению господина Сукуны. Кимоно из шелка, вытканного в столице, и зеркало, привезенное с южных островов. Куда прикажене отнести?» Ты смотрела на подарки. Он сдержал слово... И прислал их сюда, в сад, словно зная или почувствовав, где ты находишься. Это осознание снова вызвало холодок по спине. Его щедрость была так же всеобъемлюща, как и его гнев. – В... в мои покои, – тихо сказала ты. Слуги поклонились и удалились так же бесшумно, как и появились, оставив тебя одну с новыми мыслями. Подарки были красивыми, дорогими. Они подтверждали твой статус. Но они же были цепями, еще более изящными. Теперь в твоей комнате будет висеть зеркало, в котором ты будешь видеть его наложницу. И ты будешь носить кимоно, купленное им, чтобы радовать его взгляд. Ты снова посмотрела на цветущие ирисы, на солнечный свет, но безмятежность ушла. Она была нарушена напоминанием о реальности. Сад был красив. Но он был частью его владений. И твое место, каким бы красивым его ни делали, все равно оставалось клеткой. А вечером тебе предстояло петь. И в песне, которую ты выберешь, должна будет звучать не только благодарность за подарки, но и та самая, непонятная тебе самому, смесь страха, подчинения и того темного отзвука, что он оставил в твоей душе после прошлой ночи. Птички пели, солнце играло. Но тишина внутри была уже иной. _________________________________ Вечер опустился над крепостью, но на этот раз тебя готовили без прежней церемониальной торжественности, больше походило на подготовку жертвы. Кимоно, которое надели на тебя, было столь же прекрасным и откровенным – изумрудно-зеленый шелк, облегающий фигуру, с глубоким вырезом на спине и груди, но лицо тебе оставили чистым, лишь слегка подчеркнув глаза. Эффект был иным: уязвимость без прикрас, красота без маски. Тебя снова привели в ту самую камерную комнату с татами. Сукуна восседал на низком, но массивном деревянном сиденье, больше похожем на трон. Рядом на столике стоял хрустальный кубок с темно-рубиновым вином, тарелка с ягодами, виноградом и дольками редких фруктов. Он не выглядел пьяным – его вид был скорее расслабленно-созерцательным. Четыре его глаза медленно, с откровенным удовольствием, скользнули по тебе с ног до головы, заставив кровь прилить к щекам. Ты остановилась, не решаясь приблизиться, чувствуя, как под этим взглядом кожа горит. – «Спой мне, – произнес он, и его голос звучал непривычно мягко, почти ласково. – Что-нибудь спокойное. Мелодичное. Чтобы усыпляло.» Ты вздрогнула, явно ожидая требования страсти, силы, чего-то, что отражало бы бурю прошлой ночи. А он просил убаюкивающую мелодию. Это было… обманчиво. Но спорить было немыслимо. Ты лишь кивнула. Девушки-музыкантши, сидевшие в тени, коснулись струн кото, и тихая, текучая мелодия наполнила комнату. Ты начала петь. Голос твой, вначале неуверенный, набрал силу – чистая, высокая колыбельная, песнь о лунном свете на водной глади, о шепоте ветра в бамбуковой роще. Ты пела о мире, которого не было в этих стенах, и, возможно, именно поэтому песнь звучала так пронзительно. Сукуна слушал, не двигаясь. Его четыре глаза были прикрыты наполовину, нижний рот сохранял ленивую, довольную ухмылку. Он наслаждался... Не как объектом, а моментом, атмосферой, которую ты создавала. Это было высшей формой лести. Когда последняя нота растаяла в тишине, он открыл глаза и поманил тебя пальцем. Ты подошла, и он без резких движений усадил тебя к себе на колени, боком, так что ты могла видеть его профиль. Он все еще излучал то странное, спокойное насыщения. Одна из его рук обвила твою талию, не сжимая, а просто утверждая присутствие. Он взял со столика спелую, кроваво-красную вишенку за стебелек и поднес ее к твоим губам. – Открой ротик, моя канареечка, –сказал он тихо. Ты послушно разомкнула губы, и он положил ягоду тебе на язык. Пальцы ненадолго задержались на твоей нижней губе. – С каждым днем ты становишься все лучше, –прошелестел он, его голос был густым, как мед, и таким же обволакивающим. – Все ценнее. Лучшее подношение, что мне когда-либо приносили. И мне это… искренне нравится. В его словах не было насмешки. Была холодная, чистая констатация факта. Ты была удачной инвестицией, артефактом, чья ценность росла. И этот рост доставлял ему эстетическое и чувственное удовольствие. Он кормил тебя с руки не из нежности, а потому что так приятнее оценивать качество своего приобретения. Сидя на его коленях, чувствуя тепло его тела и расслабленную мощь его рук, ты понимала, что этот момент «доброты» был, возможно, самым опасным из всех. Потому что он заставлял забыть, кто он. Заставлял расслабиться. А расслабляться в пасти тигра – верная смерть. Даже если тигр сейчас мурлычет. Его пальцы, шершавые и горячие, скользнули по краю выреза на твоем кимоно, едва касаясь кожи груди. Это был не жаждущий захват, а скорее, задумчивое поглаживание, будто он оценивал качество драгоценной ткани. Его рот приблизился к твоему уху, и шепот прозвучал как тайное признание, которое было неловко произносить вслух. – Наложница-девственница... – он протянул слова, словно смакуя их. – Это лучший подарок, который мне могли преподнести. Символ чистоты, отданная на осквернение. Но... – он слегка отстранился, и в его глазах мелькнула искра прагматизма. – Я больше ценю умелых. Тех, кто знает, что и как делать. Кто может удивлять. Его рука на твоей талии слегка сжалась. – Но тебе... я прощаю неопытность. И готов подождать. Пока ты научишься. Сама. Он сделал паузу, и ухмылка стала хитрой, почти заговорщицкой. – Хотя я могу помочь. У меня есть одна хорошая книга. Подробная. С иллюстрациями. Она могла бы... прояснить некоторые моменты. Ты застыла, не зная, как реагировать на это чудовищное сочетание снисходительности и развратного "образования". Он говорил о твоем теле, как о сложном музыкальном инструменте, которому нужно обучаться. Затем он взял свой хрустальный кубок с темным, почти черным вином. Он поднес его к твоим губам, но не дал попить сразу. – Красное сокровище, –прошептал он, его взгляд был прикован к тому, как дрожат твои губы у самого края бокала. – Вкус... уникальный. Пей. Он наклонил кубок, и глоток прохладного, терпкого и невероятно насыщенного вина коснулся твоего языка. Ты сделала маленький глоток, чувствуя, как по телу разливается тепло. Но большим шоком было не вино. А то, что он поднес кубок снова к своим губам и отпил с того же места, где пила ты. Он разделил с тобой не просто напиток. Он разделил сам ритуал, свою собственную чашу. Это был жест, полный скрытого символизма: ты была допущена чуть ближе. В его личное пространство. В его владения не только физически, но и символически. Он наблюдал за твоим лицом, видя смесь смятения, страха и странного, пьянящего головокружения от происходящего. – Скоро, –сказал он тихо, все еще держа кубок в своей нижней руке, а другой продолжая гладить твой бок, – ты научишься ценить такие моменты не меньше, чем я. И в его словах снова не было угрозы. Была лишь уверенность. Уверенность в том, что он вылепит тебя по своему образу и подобию, и что ты, в конце концов, не захочешь быть никем иным, кроме как его лучшим, самым ценным подношением.