Подарок для Короля Проклятий

Его пальцы продолжали свое медленное, гипнотическое движение — от виска, вдоль скулы, к подбородку. Движение было настолько непривычно мягким, что оно сбивало с толку сильнее любой грубости.– Он был ничтожеством, – проговорил Сукуна, и его голос вибрировал у тебя по всему телу. – Пыль, которую стряхнули с моей собственности. Тратить на него слезы – пустая трата времени .— Он говорил не для утешения. Он давал новую установку, переписывая реальность: не было ужасной казни, было лишь гигиеническое устранение помехи. Одна из его других рук поднялась, и ты увидела, как он снимает с собственного пальца массивное кольцо с темным, глубинным камнем, в котором отражались красные блики, словно огонь. Он взял твою руку, та была холодной и безжизненной, и надел кольцо на твой указательный палец. Оно было непомерно тяжелым и огромным, болталось, но сам жест был наполнен чудовищным смыслом. – Вот. Теперь на тебе моя печать. Видимая всем. Чтобы даже идиот понял, кому ты принадлежишь, прежде чем протянуть руку. — Это не был подарок в обычном смысле. Это была клеймовка. Более изысканная, чем раскаленное железо, но не менее однозначная. Он «заглаживал вину», отмечая тебя еще очевиднее как свою вещь. Затем, не выпуская твоей руки с кольцом, он продолжил, и его тон стал почти деловым, будто обсуждал расписание. – С завтрашнего дня тебе будет позволено гулять не только в саду у покоев, но и в большом саду. И в восточной библиотеке. Там есть свитки, которые могут тебя заинтересовать. Музыкальные, поэтические.— Он давал тебе чуть больше пространства. Не свободы – просто пространства внутри тюрьмы. И доступ к знаниям, которые должны были сделать тебя более совершенным развлечением для него. Это была награда за «правильное» понимание урока. За то, что ты испугалась достаточно, но теперь должна успокоиться. Его рука, лежавшая у тебя на талии, притянула тебя чуть ближе, и он уронил голову, прижавшись нижней частью лица к твоей шее. Не для страсти, а скорее для утверждения присутствия. Для вдыхания твоего запаха, смешанного со слезами и страхом. – Забудь. Прими. Твое место здесь – самое безопасное для тебя во всем этом мире. Потому что пока ты мне интересна, ничто и никто не посмеет тебя тронуть. Кроме меня. —В этой фразе заключалась вся суть. Он был и тюремщиком, и защитником. Источником ужаса и гарантом безопасности. Он не извинялся и не сожалел. Он просто корректировал твое поведение и окружающую обстановку, чтобы его ценная собственность функционировала оптимально – не трескалась от страха, а сияла для него, как и положено жемчужине. И сидя в кольце его рук, с тяжелым холодом кольца на пальце, ты понимала, что это – самое страшное утешение, которое только можно получить. Потому что оно заключало в себе вечное рабство, обернутое в шелк. А потом, он просто похлопал тебя по бедру, давая понять, что ты можешь идти. И ты не секунды не думаю медлянно встала и ушла из этой чёртовой комнаты не смотря назад. Ты медленно шла по коридору, пытаясь упорядочить хаос в своей голове. Да, он убил того человека. Жестоко, безжалостно. Но... не без причины. Не ради забавы. Тот мужчина нарушил негласный, но абсолютный закон. Он прикоснулся к тому, что принадлежало Сукуне. И Король Проклятий всего лишь... утвердил этот закон. Кровью и плотью. В этом была своя, чудовищная, но железная логика. И если принять эту логику как данность этого мира, то его действия... были почти что защитой. Владением, доведенным до крайности. Это осознание не делало произошедшее менее ужасным, но как-то... укладывало его в рамки. Страх в груди начал медленно переплавляться во что-то иное. Что-то тяжелое, горячее и пугающе сладкое. Он убил за тебя. Ради того, чтобы ни у кого больше не возникло и мысли. Эта мысль будоражила, от нее кружилась голова. Первые дни здесь ты молилась только о том, чтобы никогда больше его не видеть. А теперь... Теперь ты краснела от его прикосновений, пусть даже грубых. Искала в его четырех глазах искру одобрения. И твое сердце заходилось не только от страха, когда он был рядом. «Неужели... симпатия? – с ужасом подумала ты. – А что дальше? Влюбленность в того, кто одним движением руки...» — Ты не смогла достроить мысль, содрогнувшись. Но это содрогание было уже иным. В нем не было чистого отвращения. Был страх перед самой собой, перед тем, что твоя душа начинает принимать правила его игры. Твой бесцельный путь привел тебя в незнакомую часть чертога. Здесь пахло щелоком, влажной тканью и теплым уютом. Ты заглянула в приоткрытую дверь и замерла. Это была просторная прачечная. И в ней, сидя на табурете у слабого света масляной лампы, была пожилая женщина. Она была человеком. Стопроцентно, без каких-либо примесей проклятой энергии. Ее темные волосы, с проседью, были аккуратно убраны в высокую шишку. Лицо, хоть и сморщенное годами, дышало таким спокойствием и мягкостью, что на него хотелось смотреть. Ее глаза были закрыты – не в сонной дреме, а просто так, веки опущены. Она была слепа. В ее руках, ловких и уверенных, несмотря на возраст, была игла и темно-синяя ткань – она шила или чинила кимоно. Ее простое, но опрятное платье резко контрастировало с роскошью твоего наряда и мраком окружающих стен. Твое сердце, только что бившееся от противоречивых чувств к Сукуне, вдруг сжалось по-другому – от щемящей тоски по нормальности, по простому человеческому теплу. Эта женщина казалась островком в бушующем море ужаса. Ты стояла на пороге, не решаясь войти. Но желание услышать человеческий голос, не искаженный страхом или ледяной вежливостью, было слишком велико. Ты сделала тихий шаг внутрь. Старуха не подняла головы, но ее игла замерла.– Кто там? – ее голос был тихим, хрипловатым от возраста, но в нем не было ни капли робости или испуга. Только спокойное любопытство. – Я... я новенькая, – тихо произнесла ты, чувствуя, как это звучит глупо. Женщина повернула голову в твою сторону, ее незрячие глаза казались смотрящими куда-то сквозь тебя. Ты покраснела, но кивнула, потом вспомнила, что она не видит, и пробормотала – Да. – Подойди ближе, дитя. Дай на тебя посмотреть, – женщина улыбнулась, и в улыбке были только морщинки у глаз. Она протянула руку.Ты медленно подошла и опустилась на корточки рядом с ней, позволив ее тонким, шершавым от работы пальцам коснуться твоего лица. Она провела ими по твоим бровям, скулам, губам, словно читая рельеф. – Красивая, – заключила она. – И... напуганная до глубины души. Но уже не так, как в первый день. В тебе поселилось что-то еще. Ее слова были настолько точными, что у тебя перехватило дыхание.– Меня зовут Харуэ, – представилась старушка, убирая руку и снова принимаясь за шитье. – Я шью и чиню одежду для этого дома. Уже... ой, и не вспомню сколько лет. Харуэ усмехнулась, коротко и сухо.– Бояться? Старая слепая швея? Мне нечего терять, дитя. А ему... – она кивнула куда-то в сторону тронного зала, – ...наверное, просто удобно, что хоть кто-то может пришить пуговицу, чтобы она не отвалилась в самый неподходящий момент. Да и кровь с мундиров его воинов отстирывать умею лучше всех.—Она говорила о Сукуне с поразительной, будничной простотой, как о капризном, но постоянном хозяине. В ее словах не было ни подобострастия, как у слуг, ни ужаса, как у всех остальных. Была усталая принятость.– А ты, – продолжила она, тыкая иглой в ткань, – попала в самую бурю. Он выделил тебя. Это и страшно, и... по-своему, почетно. Хотя какая уж там честь, – она вздохнула. – Просто выживай, девочка. И не ищи в своем сердце ответов на вопросы, которые лучше не задавать. Сердце – глупое. Оно может прикипеть даже к скале, если та согреет его в холодную ночь. Ее слова попали прямо в цель. Ты смотрела на ее спокойное лицо, на ловкие руки, и тебе вдруг безумно захотелось рассказать ей все. Про голову, отлетевшую на глазах. Про кольцо на пальце. Про странное тепло в груди, когда он гладил щеку. Но язык не поворачивался. – Можно... можно я иногда буду приходить к вам? – тихо спросила ты вместо этого. Харуэ снова улыбнулась, и на этот раз в улыбке была тень грусти.– Приходи. Пока дверь открыта. Я всегда здесь. Правда, разговоры у меня невеселые. Да и советовать ничего не стану. Твоя дорога – твоя. Иди по ней осторожно Но ты не ушла. Ты осталась сидеть на низкой скамеечке рядом с Харуэ, зачарованно наблюдая, как ловко и уверенно движутся ее пальцы. Игла мерно вспыхивала в слабом свете лампы, вплетая темную нить в ткань. В этой простоте была своя, глубоко человеческая красота и умиротворение, о которых ты почти забыла. В памяти всплыл образ матери, склонившейся над твоим порванным в детской забаве кимоно. Она так и не научила тебя этому искусству. Здесь, в этом страшном месте, это воспоминание отозвалось тихой, щемящей грустью. – Хочешь попробовать, дитя? – вдруг спросила Харуэ, как будто почувствовав твои мысли. Ее незрячие глаза, казалось, смотрели прямо на твои руки. Ты кивнула, забыв, что она не видит, и тут же пробормотала: «Да». Старушка улыбнулась, нашла в корзине рядом несколько обрезков мягкой ткани и прочную, но не слишком острую иглу с ниткой. Ее шершавые пальцы легли поверх твоих, направляя. – Вот так. Не торопись. Шов должен быть ровным, как стебель бамбука, – ее голос был терпеливым и спокойным. Сначала получалось коряво. Нитка путалась, ткань мялась. Но было интересно. Забавно. По-настоящему. Это отвлекало, это было что-то настоящее и простое, лишенное ужаса и сложных эмоций. Через некоторое время, освоив простой шов, ты робко попросила нитки другого цвета – алые, как кровь мака. И на середине своего лоскутка начала выводить неумелый, но старательный цветочек. Рядом Харуэ молча и методично зашивала подол роскошного, мрачного кимоно.Так прошло несколько часов. Тишину нарушал только скрип двери и мерный шелест ткани. Твои пальцы стали слушаться лучше, швы выравнивались. Ты укололась пару раз, и на подушечках выступили яркие капельки крови, которые ты просто слизывала, не придавая значения. Именно в этот момент, когда ты была полностью поглощена процессом, вышивая третий лепесток, дверь в прачечную бесшумно отодвинулась. Никаких шагов не было слышно, но воздух в комнате мгновенно изменился – стал тяжелее, гуще. Харуэ не подняла головы, лишь едва заметно замедлила движение иглы. Ты почувствовала это изменение спиной и медленно обернулась.В дверном проеме, заполняя его собой, стоял Сукуна. Он не выглядел разгневанным или даже искавшим тебя. Скорее, он пришел проверить, убедиться. Его четыре глаза скользнули по комнате, остановившись на тебе, сидящей на полу с иголкой в руках и лоскутком на коленях.Ты не вскочила, не упала в поклон. Ты просто замерла и медлянно поднялась на ноги глядя на него, с удивлением понимая, что привычный ком страха в груди стал меньше. Он заметил твое занятие. Заметил сосредоточенное выражение твоего лица и лоскуток с алым цветком. Сукуна шагнул внутрь, и казалось, даже огромное пространство прачечной стало тесным. Он подошел и остановился перед тобой, его тень накрыла тебя и Харуэ. Бабушка продолжала шить, будто ничего не произошло, ее лицо оставалось невозмутимым полотном спокойствия. Сукуна молча наблюдал за тобой несколько секунд. Затем одна из его нижних рук потянулась к тебе. Он не схватил тебя за подбородок, а просто взял твою руку – ту, в которой ты сжимала иглу. Он поднял ее, развернул ладонью вверх и внимательно рассмотрел подушечки пальцев, испещренные мелкими красными точками от уколов. На его лице не появилось ни насмешки, ни гнева. Было лишь тихое, изучающее любопытство. Затем он наклонил голову, и его шершавый, влажный язык медленно провел по твоему указательному пальцу, смывая крошечное пятнышко запекшейся крови. Потом по среднему. Облизал капельку, что только что выступила на безымянном. Это было не ласково. Это было ритуально. Как хищник вылизывает рану своего детеныша. Или как владелец очищает свой инструмент. В этом жесте не было нежности, но в нем не было и жестокости. Было обладание на каком-то новом, почти интимном уровне. Он принимал даже эту часть тебя – твои неумелые попытки творить что-то простое, твою кровь, пролитую за это. – Нравится? – спросил он наконец, его голос был тихим, почти обыденным, пока его язык касался твоего мизинца.Ты кивнула, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя, как по спине бегут мурашки от этого странного, двойственного контакта. Он выпустил твою руку, и твои пальцы сами потянулись к лоскутку, будто ища в нем опоры. – Продолжай, – сказал он просто. И, бросив последний беглый взгляд на неподвижную Харуэ, развернулся и вышел так же бесшумно, как и появился. Воздух снова стал легче. Ты выдохнула, не понимая, что только что произошло. Харуэ наконец отложила свою работу.—Видишь, – произнесла она тихо, снова берясь за иглу. – Даже он может оставить тебя в покое, если ты найдешь свое тихое дело. Но помни, дитя, он все видит. Всегда. Даже когда его нет в комнате.—Ты посмотрела на свой лоскуток, на небрежный алый цветок, а затем на пальцы, которые еще хранили призрачное, влажное ощущение его языка. Это была не ласка. Это была печать другого рода. И теперь, кроме страха и зарождающейся странной привязанности, в тебе поселилось еще одно чувство – понимание, что даже в самых простых, человеческих моментах здесь, его присутствие, его одобрение или просто отсутствие гнева, будут самой главной ценностью. И это осознание было и ужасным, и, в каком-то извращенном смысле, успокаивающим.