Подарок для Короля Проклятий

Так прошло несколько дней. Эти дни были... спокойными. Ты отдыхала, наслаждалась теплом источников и редкими моментами тишины, когда он не требовал твоего внимания. Казалось, можно было хотя бы на время забыть о том, кто он и что ты. Но иллюзия длилась недолго. Ранним утром, когда туман еще цеплялся за склоны горы, тишину разорвали чужие, яростные крики. Гул множества голосов, лязг железа, треск ломающегося дерева. Ты резко подорвалась с постели и подбежала к окну, отодвинув бумажную створку. Внизу, у ворот владений, кипела толпа. Не воины, а простые жители из окрестных деревень, вооруженные вилами, топорами, дубинами. Их лица были искажены ненавистью и отчаянием. Они ломали ворота, (уже почти проломив их), и врывались во двор, круша все на своем пути. Они были обозлены на Сукуну. Глупцы... Они не знали, что это место станет их братской могилой. Адреналин ударил в виски. Надо было укрыться. Сукуна, конечно, уже знал. Чувствовать его яростную, ликующую энергию можно было даже отсюда — он был в самом эпицентре бойни, и просить у него защиты сейчас не было смысла. Он был занят... творчеством. Ты выскользнула из комнаты и бросилась бежать по пустым коридорам, петляя в поисках укромного угла. Паника застилала глаза. И потому ты не заметила мужчину, притаившегося за поворотом. Удар дубиной пришелся по лицу сбоку, оглушительно и жгуче. Мир накренился, и ты рухнула на пол, боль вспыхнула в скуле, отдаваясь гулом в черепе. Сквозь пелену в глазах ты увидела, как из-за угла вышел мужчина — коренастый, с лицом, огрубевшим от тяжелого труда и ненависти. Он оглядел тебя, и его взгляд задержался на дорогом шелке твоего спального кимоно.– Ты не служанка... – прошипел он, и в его глазах вспыхнуло понимание, смешанное с еще большей яростью. – Шелка. Значит, ты та самая. Шлюха, что греется под его крылом. – твое лицо горело, глаз начал стремительно заплывать, сужая поле зрения. Инстинкт самосохранения пересилил боль. Ты резко вскочила и рванула в другую сторону. За спиной раздался топот — он бросился в погоню. Ты петляла среди колонн и перегородок, отчаянно пытаясь оторваться, но страх и боль сковывали движения. Он был быстрее и сильнее. Еще один удар, на этот раз в бок, выбил воздух из легких. Ты снова упала, ударившись плечом о пол, и откатилась к стене. Отступать было некуда. Мужчина навис над тобой, занося дубину для последнего удара. В его глазах не было ни жалости, ни сомнений — только чистая, первобытная ненависть ко всему, что связано с Сукуной. И в этот миг за его спиной возникла тень. Рука. Огромная, в крови, с черными отметинами. Она опустилась ему на макушку, как коготь хищной птицы. Раздался короткий, влажный хруст, словно лопнул перезрелый плод. Взгляд мужчины остекленел, его тело обмякло, и он рухнул на пол беззвучно, странно оседая, словно его кости внезапно превратились в желе. Перед тобой стоял Сукуна.Он был весь в крови. Не своей. Она стекала по его рукам, падала тяжелыми каплями с подбородка нижнего лица, пропитала его простую одежду. От него исходило волнами то самое, знакомое и вселяющее ужас, чувство абсолютной, нечеловеческой мощи и... удовлетворения. На дворе стояла звенящая тишина. Значит, со всеми уже было покончено. Ты сидела, прижавшись к стене, содрогаясь от рыданий, которые душили горло. Боль, страх, шок — все смешалось в один клубок. Ты видела свое отражение в полированном дереве шкафа неподалеку: заплывший глаз, окровавленную губу, перекошенное от боли и плача лицо. Ты выглядела жалко, сломлено, страшно. Тебе хотелось исчезнуть. И в этот момент, движимая инстинктом, более глубоким, чем страх перед ним, ты поползла. Не прочь от него,а к нему. Ты доползла до его ног, огромных и прочно стоящих на земле, и не в силах подняться, обхватила его икры, уткнувшись лицом в его колено, в ткань, пропитанную чужой кровью и его дикой энергией. Ты не просила, не молила. Ты просто искала точку опоры в этом рушащемся мире, и этой точкой мог быть только он, источник всего ужаса и, как ни парадоксально, единственная защита. Он не оттолкнул тебя. Сначала он просто стоял, дыша глубоко и ровно. Затем одна из его окровавленных рук опустилась и легла тебе на голову, не гладила, а просто накрыла, тяжело и властно. – Глупцы, – прозвучал его голос сверху, низкий и спокойный, без злости. Злость уже вылилась наружу. – Они думали, что могут отнять у меня то, что мое. – Его пальцы вцепились в твои волосы и заставили тебя оторвать лицо от его колена, чтобы посмотреть вверх. Его четыре глаза, холодные и безжалостные, изучали твое избитое лицо. В них не было ни сострадания, ни нежности. Была оценка ущерба, нанесенного его собственности. – Не умрешь, – констатировал он, проводя большим пальцем, липким от крови, по твоей разбитой губе. – Но вид... отвратительный. – Он наклонился, и прежде чем ты успела понять, что происходит, он подхватил тебя на руки, прижав к своей окровавленной груди. Ты вскрикнула от неожиданности и боли в боку. Он пронес тебя по коридору, выходящему к одному из меньших, уединенных источников. Здесь не было следов резни, только пар и тишина. Он вошел с тобой в воду, не раздеваясь, и опустил тебя на каменную скамью под водой. Затем начал смывать с тебя грязь, пот и кровь — свою и ту, что брызнула на тебя при «наказании» твоего обидчика. Его движения были резкими, практичными, но не причиняли дополнительной боли. Он отмывал свою вещь. Потом он вынул тебя из воды, завернул в большое, грубое полотенце и отнес обратно в твою спальню. Твоя комната была тихой, нетронутой. Он занес тебя, странно-нежно и уложил тебя на постель и, к твоему изумлению, присел рядом. Его рука потянулась к твоему камоду, вытащив от туда небольшой глиняный горшочек с какой-то резко пахнущей мазью, которая всегда лежала там не используемая. Тебе ее туда поклали слуги ещё давно, но тебе не небыло до неё дела. – Держись, – бросил он коротко и начал втирать мазь в твой распухший глаз и ссадины. Средство жгло, но через секунду жжение сменилось приятным, обезболивающим холодком. Он делал это молча, сосредоточенно. А ты лежала, смотря на него сквозь слезы и припухлость, и чувствовала, как внутри все переворачивается. Он убил того человека не ради тебя. Он убил, потому что тот посмел посягнуть на его имущество. Он сейчас заботился о тебе не из жалости, а чтобы его имущество не испортилось. И все же... эти его руки, только что раздавившие череп, сейчас были единственным, что приносило облегчение. И эта мысль была страшнее любого удара дубиной. Потому что она означала, что ты окончательно принадлежишь этому кошмару. И что где-то в глубине души ты начинаешь принимать эту принадлежность как единственно возможную правду, а ты лежала, глядя в потолок, пока его грубые пальцы втирали жгучую, а потом ледяную мазь в твое разбитое лицо. Боль утихала, сменяясь онемением, но внутри все горело от нового, огненного озарения. Он ушел, как только закончил, не сказав больше ни слова. Его шаги затихли в коридоре. И в оставшейся тишине, пахнущей лекарством и его кровавым присутствием, мысль оформилась с кристальной, неоспоримой ясностью. Он и есть безопасность. Несмотря на то, что он — источник всего ужаса. Несмотря на то, что его руки только что раздавили череп. Именно эти руки вытащили тебя из-под удара. Именно он смыл с тебя кровь и грязь, нанес мазь. Он не позволил тебе умереть. Более того, он не позволил чужому забрать то, что принадлежит ему. В этом безумном мире, где толпа может ворваться с дубинами, где ненависть слепа и жестока, его воля — единственный закон. Его сила — единственная стена. Ты была его вещью, да. Но быть его вещью значило быть под защитой самой мощной, самой неумолимой силы во всей этой земле. Никто больше не посмеет тебя тронуть. Потому что цена — мгновенная и страшная смерть. Его слова в тронном зале оказались пророческими: твое место рядом с ним было самым безопасным местом для тебя. Даже если это место было в самом сердце бури. Ты медленно подняла руку и коснулась своих губ, где еще чувствовалось прикосновение его окровавленного пальца. Ты вспомнила, как он держал тебя у источника, смывая с тебя следы нападения. Не было нежности. Была целесообразность. Но в этой целесообразности была странная, ужасающая забота. Снаружи доносились приглушенные звуки: скрип телег, короткие команды, шуршание веников. Слуги все быстро восстановят, ты знала. И они восстанавливали. Потому что такова была его воля. Его мир, жестокий и четкий, уже приходил в порядок после вспышки хаоса. И ты была частью этого порядка. Непрошенной, избитой, но — частью. Ты повернулась на бок, сжавшись в комок, и уткнулась лицом в подушку, все еще чувствуя его запах — дым, железо, кровь и та странная мазь. Страх никуда не делся. Но теперь он был другого рода. Это был не страх перед ним. Это был страх потерять эту чудовищную, но единственную защиту. Страх оказаться снова одной, лицом к лицу с миром, который ненавидел все, что связано с ним, и, следовательно, ненавидел и тебя. Когда через некоторое время дверь тихо открылась и вошла служанка с подносом (теплый бульон, мягкий рис, травяной чай), ты даже не вздрогнула. Ты просто смотрела на нее своими одним здоровым глазом. Девушка не поднимала взгляда, ее руки слегка дрожали. Она боялась. Боялась места, боялась его, боялась, возможно, и тебя — той, кто выжила там, где другие погибли. Ты приняла пищу молча. Каждый глоток бульона словно возвращал тебя к реальности. Боль в боку была тупой, но терпимой. Лицо пульсировало под слоем мази. Сукуна не вернулся к тебе той ночью. Но это уже не пугало, как пугало бы раньше. Теперь это значило лишь, что он уверен в восстановлении порядка. И что он знает — ты никуда не денешься. Ты будешь ждать. Потому что больше ждать нечего. Потому что он — и тюрьма, и крепость. И источник этой новой, темной, всепоглощающей уверенности, которая начала прорастать в твоей избитой душе сквозь боль и страх. Следующий день начался странно и размыто. Ты проснулась не от света или звуков, а от тяжелой, непонятной волны тошноты, подкатившей к горлу еще до того, как ты полностью открыла глаза. Голова кружилась, в висках пульсировала тупая боль, не похожая на вчерашнюю — это было что-то глубинное, изнутри. Тело ломило, словно после долгой болезни, а не просто от полученных побоев. Даже встав с постели, ты чувствовала слабость в ногах и легкое головокружение. Позавтракать ты не смогла — вид обычной каши вызвал новый приступ дурноты, и ты лишь с трудом проглотила несколько глотков воды. Весь день прошел в каком-то полубреду. Ты пыталась заниматься привычными делами — вышла в сад, но запах влажной земли и цветов показался слишком резким, вызвав отвращение. Вернулась к Харуэ, котораяна удивление тоже была в этих новых владениях, похоже, что ее тоже привезли сюда с самого начала, как слугу-помощника, но даже простые вышивки в ее руках казались тебе невыносимо монотонными, а игла — слишком яркой и колкой. Старуха, почувствовав твою дрожь и заметив бледность, только покачала головой и пробормотала что-то себе под нос о «молодости» и «последствиях», но внятно ничего не сказала. Сукуна видел тебя мельком днем. Он проходил по двору, отдавая короткие распоряжения о восстановлении ворот. Его взгляд скользнул по твоему лицу — синяк под глазом уже желтел, но общая вялость и бледность, видимо, бросились ему в глаза. Он хмыкнул, но ничего не сказал, занятый делами. К вечеру стало только хуже. Слабость нарастала, к тошноте добавилось странное, тянущее ощущение внизу живота — не боль, а непривычная тяжесть. Когда ты в очередной раз побледнела и схватилась за косяк двери, чтобы не упасть, мимо проходил Ураумэ. Его бесстрастный взгляд задержался на тебе на секунду дольше обычного. Он не спросил, в порядке ли ты. Он просто развернулся и ушел. Час спустя в твои покои без стука вошли два человека: пожилой, сурового вида мужчина с ящиком в руках и молодая женщина-помощница. Это были не обычные слуги. Это были лекари — люди, умудрившиеся сохранить жизнь и ремесло на службе у Короля Проклятий. Их вызвал Ураумэ. По приказу Сукуны. Осмотр был быстрым, молчаливым и бесцеремонным. Старый врач измерил твой пульс, заглянул в глаза и язык, задал несколько коротких, резких вопросов о последних неделях, о цикле, о самочувствии. Его помощница молча готовила какие-то травы. В комнате царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь шелестом бумаги и звяканьем инструментов в ящике. Наконец, старик отступил на шаг, сложил руки и уставился на тебя своим пронзительным, не видящим по-настоящему страха взглядом. Его голос, сухой и безжизненный, прорезал тишину, как лезвие: «Вы беременны».