Подарок для Короля Проклятий

Слова врача повисли в воздухе тяжелым, незыблемым камнем. Ты смотрела на его бесстрастное лицо, на помощницу, уже собирающую инструменты, и чувствовала, как внутри разворачивается холодная, липкая пустота. Беременна. Старик ушел так же молча, как и появился, оставив на столике пузырек с какими-то укрепляющими пилюлями и сухой наказ: избегать волнений, больше отдыхать. Словно это могло хоть как-то подготовить тебя к тому, что предстояло сделать. Ты сидела неподвижно, глядя в стену. Мысли метались, как испуганные птицы. Ребенок.... Его ребенок... Внутри тебя растет новая жизнь, наполовину принадлежащая самому страшному существу этой эпохи. Что он скажет? Что сделает? Страх сковал горло ледяным обручем. Ты представила его реакцию — гнев, равнодушие, возможно, даже приказ избавиться от «проблемы». Ему нужна была наложница, развлечение, собственность. Но ребенок... Ребенок — это ответственность, уязвимость, наследник или помеха. Он мог не захотеть этого. Мог посчитать, что дитя сделает тебя слабее, отвлечет от служения ему. Мог разозлиться, что ты посмела забеременеть без его на то воли. В этом мире, где он был абсолютным правителем, даже такие вещи, казалось, должны были происходить только по его приказу. Но выбора не было. Скрывать это — бессмысленно и опасно. Он все равно узнает. Его чутье, его проклятая энергия, его осведомители — правда выплывет наружу. И тогда его гнев за сокрытие может быть страшнее любой другой реакции. Ты поднялась на ватные ноги. В зеркале, подаренном им, отражалась бледная девушка с застывшим от ужаса лицом и желтеющим синяком под глазом. Девушка, которая сейчас должна была совершить самый страшный шаг в своей жизни. Сукуна был в главном зале. Он разбирал последствия вчерашнего нападения, отдавал распоряжения, его голос, низкий и спокойный, доносился даже сквозь закрытые двери. Ты стояла перед ними, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а ладони становятся влажными от пота. Каждая секунда промедления длилась вечность. Наконец, собрав остатки воли, ты отодвинула дверь и вошла. В зале было несколько человек — старшие слуги, какие-то надсмотрщики. Они стояли на почтительном расстоянии от его трона, низко склонив головы. Сукуна восседал в центре, его четыре руки были сложены на груди. При твоем появлении все взгляды, включая его четырехглазый, устремились на тебя. В комнате воцарилась мертвая тишина. Ты опустилась в глубокий, почтительный поклон, касаясь лбом пола. Говорить, глядя на него, было невозможно.– Господин... мне нужно сказать вам нечто важное, – твой голос прозвучал глухо, но, к счастью, не сорвался. Сукуна молчал несколько томительных секунд. Затем последовал короткий, отрывистый жест рукой в сторону слуг. — Оставьте. — слуги исчезли мгновенно, будто их и не было. Двери закрылись, и вы остались одни. Ты по-прежнему не поднимала головы. – Говори, – его голос был ровным, но от этого ровного тона кровь стыла в жилах. Ты сделала глубокий вдох. Слова застревали в горле, но нужно было их вытолкнуть.– Сегодня... меня осмотрел лекарь. По вашему приказу. И он сказал... – пауза, последняя попытка справиться с дрожью. – Он сказал, что я... беременна. —Тишина, последовавшая за этим, была абсолютной, вакуумной. Ты не слышала даже своего дыхания. Только гул крови в ушах. Ты ждала. Ждала взрыва, удара, приказа убираться. Сердце замерло в ожидании приговора. Но вместо этого раздался звук шагов. Тяжелых, медленных шагов по деревянному полу. Он подходил ближе. Ты не смела поднять головы, только видела его огромные ступни, остановившиеся прямо перед тобой. Его пальцы коснулись твоего подбородка, не грубо, но настойчиво, заставляя поднять голову. Ты встретилась с его четырьмя глазами. Они не горели гневом. В них было что-то другое... Не радость, нет... Скорее, глубокая, тяжелая задумчивость, смешанная с... удовлетворением? Он изучал твое лицо, твой страх, твои слезы, готовые вот-вот пролиться. И тогда его нижний рот изогнулся. Это не была широкая ухмылка. Это была кривая, довольная, почти звериная усмешка. Усмешка собственника, чья инвестиция принесла неожиданно ценные плоды. – Беременна, – повторил он, смакуя слово, будто пробовал его на вкус. Его рука отпустила твой подбородок и медленно, почти церемониально, опустилась тебе на живот. Ты замерла, чувствуя сквозь ткань кимоно жар его огромной ладони. Он не гладил. Он просто положил руку, утверждая свою власть над тем, что росло внутри тебя. – Мой наследник. — Это были не вопрос, не сомнение. Это была констатация факта. Он не сомневался, что дитя будет его. И в его тоне не было ни капли недовольства .– Думал, что придется ждать дольше, – проговорил он, убирая руку и выпрямляясь во весь свой исполинский рост. – Но ты и тут превзошла ожидания. Хорошая девочка. — Он отошел к трону, но не сел, а остановился рядом, задумчиво глядя на тебя. Его следующие слова были холодны, деловиты, но в них прорезалась новая, ранее не звучавшая нота.– Отныне твой режим меняется. Никаких лишних прогулок. Никаких нагрузок. Будешь есть то, что скажет Ураумэ. Лекарь будет осматривать тебя ежедневно. И... – он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло нечто, отдаленно напоминающее предупреждение, – ...никаких глупостей. Ты носишь моего наследника. Это делает тебя вдвое ценнее. И вдвое более охраняемой. — Он не стал нежным. Он не бросился обнимать тебя и клясться в вечной любви. Но в его словах и в том, как его рука на мгновение задержалась на твоем животе, читалось главное: ты перестала быть просто ценной вещью. Ты стала сосудом для его будущего, носителем его крови. И это меняло все. Он подошел ближе и, наклонившись, коснулся своими губами твоего лба — жест, который у любого другого можно было бы счесть за поцелуй. У него это было клеймением.– я доволен, – прошептал он, и в этом шепоте не было угрозы. Была лишь тяжелая, собственническая правда. – Очень доволен. А теперь иди. Отдыхай. Завтра мы возвращаемся. В основной дом. Там безопаснее. —Он отстранился и коротко кивнул в сторону двери. Аудиенция была окончена. Ты медленно поднялась, все еще дрожа, но уже не от того же страха. Это было другое — ошеломление от того, что худшие ожидания не оправдались. Он не отверг тебя... Он принял это... И его принятие значило, что теперь твоя жизнь изменится еще сильнее. Тебя будут беречь. Не как хрупкий цветок, а как драгоценный сосуд. Но беречь. И это, в его мире, было самым большим, что он мог дать. _________________________________ Рано утром, едва первые лучи солнца коснулись горных вершин, процессия уже была готова к обратному пути. Сукуна не терял времени даром — вчерашнее известие словно подстегнуло его, заставив действовать быстрее и решительнее. Ты снова сидела в том же паланкине, но теперь внутри было мягче — слуги по его приказу добавили дополнительные подушки, чтобы смягчить тряску. Мелочь, но ты заметила. Дорога обратно прошла в полудреме. Организм, измотанный вчерашними событиями, новостью и последовавшим за ней потрясением, требовал отдыха. Ты просыпалась лишь на короткие мгновения, когда колеса наезжали на особо крупные камни, и снова проваливалась в сон. Сукуна, как и в первый раз, ехал впереди, но теперь иногда оборачивался, и ты ловила на себе его четырехглазый взгляд — не тяжелый, а контролирующий, проверяющий. К закату показались знакомые мрачные стены его основной крепости. Процессия въехала во внутренний двор, и тебе помогли выйти. Ураумэ уже ждал, бесстрастный, как всегда, но в этот раз в его руках был не обычный поднос, а какой-то список, который он изучал с необычной для него тщательностью.– Отведи ее в покои и проследи за ужином, – бросил Сукуна, спешиваясь и передавая поводья подбежавшему слуге. – Рацион теперь другой. Ты знаешь. —Ураумэ коротко поклонился и жестом пригласил тебя следовать за ним. Ты пошла, чувствуя, как ноги подкашиваются от усталости, но в груди теплилось странное, непривычное спокойствие. Ты вернулась. Домой? Можно ли назвать это место домом? В твоих покоях ничего не изменилось. То же большое зеркало, те же шелка на кровати, тот же вид на сад камней. Но стоило тебе опуститься на подушки, как в комнату бесшумно вошли служанки с подносами. И вот тут начались перемены. Обед, поданный тебе, выглядел иначе, чем обычно. Исчезли жирные куски мяса, тяжелые соусы. Вместо них на низком столике красовались: прозрачный бульон с тонкими ломтиками кореньев, паровая рыба, щедро сдобренная имбирем и зеленью, отварной рис, приправленный кунжутом, несколько видов свежих и бланшированных овощей, аккуратно нарезанных и выложенных в виде цветов. И отдельно — маленькое блюдце с моти и дольками сладких фруктов. Ты смотрела на это великолепие и чувствовала, как к горлу подкатывает не тошнота, а удивление. Он действительно изменил все. Не просто слова, а реальные действия. Каждая деталь этого ужина кричала о заботе — не о тебе, конечно, а о том, что внутри тебя. Но все же. Ты попробовала бульон. Он был невероятно нежным, теплым, успокаивающим. Рыба таяла во рту. Овощи хрустели, даря свежесть. Даже моти были именно такими, как ты любила — мягкими, с тонким слоем сладкой пасты внутри. Ничего жирного, тяжелого. Только то, что нужно. Ужин прошел в тишине, нарушаемой лишь тихим звоном палочек о фарфор. Служанки молча прислуживали, убирали пустые тарелки, снова наполняли чайник. Когда ты закончила, одна из них поклонилась и тихо произнесла:– Господин велел передать, что посетит вас позже. И чтобы вы отдыхали. Ты кивнула, чувствуя, как глаза слипаются. Усталость дня и сытость делали свое дело. Ты откинулась на подушки, даже не переодевшись в ночное кимоно, и провалилась в глубокий, почти прозрачный сон. Проснулась ты от ощущения тяжести. Чьей-то руки на своем животе. Ты открыла глаза и в полумраке увидела Сукуну. Он сидел на краю твоей кровати, его четыре глаза были устремлены на тебя, а огромная ладонь покоилась на том месте, где теперь зарождалась новая жизнь. Ты не испугалась. Странно, но этот жест, такой собственнический, больше не вызывал страха. Только смутное, теплое чувство защищенности. Он не стал ничего говорить. Просто сидел и смотрел, время от времени слегка поглаживая живот через ткань одеяла. Это продолжалось несколько минут, показавшихся вечностью. Затем он убрал руку и поднялся.– Спи, – его голос был низким и неожиданно мягким. – Завтра у меня дела. Но я буду рядом. —С этими словами он вышел, оставив тебя в темноте с бешено колотящимся сердцем и странным, новым чувством в груди. Он не сказал ничего о любви или нежности. Но он пришел. Просто чтобы убедиться, что ты здесь, что ты в порядке, что его наследник в безопасности. И в этом молчаливом присутствии было больше заботы, чем во всех словах мира. Ты снова закрыла глаза, прижимая руку к животу, к тому месту, где только что лежала его ладонь. Жизнь менялась. И в этих переменах, среди мрака и жестокости, начинал пробиваться тонкий, хрупкий росток чего-то нового. Чего-то, что могло бы стать... семьей? Нет, думать об этом было слишком рано и слишком страшно. Но отрицать, что мир сдвинулся с мертвой точки, было нельзя. Новый день начался спокойно, разливаясь ровным, серым светом за бумажными стенами. Никаких криков, никаких нападений, никаких потрясений. Только привычный, устоявшийся ритм жизни в его владениях, но с едва заметными, но важными изменениями. Завтрак подали снова легкий, но питательный. Ураумэ, появлявшийся теперь чаще обычного, молча наблюдал, как ты ешь, и делал пометки в своем списке. Прогулка по саду была короткой — ты сама чувствовала, что долго стоять на ногах пока не стоит. Ты нашла Харуэ в прачечной, и старуха, узнав новость, лишь понимающе кивнула и сказала: «Ну, теперь ты под его защитой вдвойне. Это хорошо. И плохо. Но для тебя — хорошо». Она снова учила тебя вышивать, и ты, отвлекаясь от мыслей, выводила кривоватые стежки на новом лоскутке. День тянулся медленно, как тягучий мед. Обед, снова легкий и полезный. Короткий сон после обеда. И наконец — вечернее омовение. Ты сидела в теплой купальне, позволяя служанкам омывать себя, и в теле разливалось приятное, расслабленное тепло. Но вместе с теплом пришло и оно — странное, навязчивое ощущение. Где-то глубоко внутри, внизу живота, появился зуд. Не физический, а тянущий, требующий. Он рос с каждым мгновением, напоминая о том, что тело, носящее в себе его семя, желает своего хозяина. Ты покраснела, даже когда просто подумала об этом. Попросить его? Невозможно. Это значило признаться в своей слабости, в своем желании, в том, что ты нуждаешься в нем не только как в защитнике. Щеки горели огнем, когда ты, уже в легком ночном кимоно, вернулась в свои покои и села на край кровати, теребя край одежды и стараясь унять предательскую дрожь в теле. Дверь отодвинулась без стука. Конечно, это был он. Сукуна вошел, заполнив собой весь проем, и его четыре глаза сразу же остановились на тебе. Ты замерла, чувствуя, как румянец заливает щеки, уши, шею. Ты не могла поднять на него взгляд, только теребила кимоно, мнясь и перебирая пальцами складки. В комнате повисла тяжелая, полная ожидания тишина. Он сделал несколько шагов и остановился прямо перед тобой. Его взгляд сканировал твое лицо, твою неловкость, твой румянец. Он видел всё. Всегда. Ты закусила губу, борясь со смущением. Слова застревали в горле. Наконец, выдавила еле слышно– Я... просто... внутри... зудит. — Ты готова была провалиться сквозь землю от стыда. Но он не рассмеялся, не усмехнулся, как делал обычно. Он просто кивнул, словно получил подтверждение своим догадкам. В этом кивке была деловитость, но и... согласие. Не говоря ни слова, он скинул с себя верхнюю одежду, оставшись в простых штанах, и опустился на кровать, откинувшись на спину и заняв собой почти всю ее ширину. Одна из его рук потянулась к тебе, и он, не приказывая, а просто направляя, притянул тебя к себе, укладывая сверху. Ты оказалась лежащей на его могучей груди, спиной к нему, твоя голова покоилась на его плече. Его тело под тобой было твердым, горячим, живым. Ты чувствовала, как его грудь поднимается и опускается при каждом вздохе. Его руки обхватили тебя, одна легла на живот, другая придержала за талию. Его нижние руки ловко, почти неощутимо, освободили вас обоих от лишней одежды. А затем ты почувствовала его внутри. Он вошел медленно, плавно, заполняя тот самый зуд, ту самую пустоту, что мучила тебя весь вечер. Ты выдохнула, расслабляясь в его руках, чувствуя, как напряжение уходит, сменяясь глубоким, тягучим удовлетворением. Он начал двигаться. Медленные, глубокие толчки, которые отдавались во всем твоем теле. Твои руки нашли его огромные ладони, пальцы переплелись с его пальцами, и ты вцепилась в них, как в якорь. Толчки были ритмичными, убаюкивающими, наполняющими. Ты чувствовала себя в полной безопасности, укрытая его телом, его руками, его присутствием. Время потеряло смысл. Толчки становились то глубже, то замедлялись, но не прекращались. Это была не страсть, не буря, а медленный, глубокий океан, в котором вы оба растворились. Ты чувствовала, как глаза слипаются, как тело наполняется истомой. Он не ускорялся, не стремился к финалу. Он просто был в тебе, и этого было достаточно. Ты заснула первой, убаюканная его ритмом и теплом. Последним, что ты почувствовала, была его рука, сильнее прижимающая тебя к себе, и его голос, прозвучавший где-то над ухом– Спи. Я здесь. Он не вышел из тебя. Он остался внутри, соединенный с тобой и с тем, что росло в твоем животе. Вы спали вместе, в этой странной, интимной позе, где он был и тюремщиком, и защитником, и любовником, и отцом твоего будущего ребенка. И в этом сне, впервые за долгое время, ты чувствовала себя не просто в безопасности, а по-настоящему нужной. Нужной ему. И это чувство было самым сильным наркотиком из всех, что ты когда-либо пробовала. Ты спала глубоко, без сновидений. Тело, измотанное переменами последних дней, наконец-то позволило себе полное, абсолютное расслабление. Ты даже не чувствовала тяжести его рук, обвивающих тебя, ни того, что всю ночь вы провели в неразрывной связи. Сукуна очнулся первым, как всегда. Его внутренние часы, отточенные веками, не знали сбоев. В комнате стоял серый предрассветный полумрак, и первое, что он ощутил — это тепло твоего тела, прижатого к его груди, в которой он всё еще находился. Он не вышел за ночь. И сейчас, в утренней тишине, это ощущение — быть внутри, чувствовать твое ровное дыхание и мерное биение двух сердец, его и того, крошечного, что зародилось в тебе — вызвало в нем незнакомую, глубокую вибрацию. Он не стал будить тебя. Вместо этого его бедра начали медленное, плавное движение. Толчки были почти невесомыми, ленивыми, скорее напоминающими о своем присутствии, чем требующими чего-то. Он двигался внутри тебя, не выходя, просто слегка покачивая бедрами, создавая глубокий, ритмичный массаж. Его руки, лежавшие на твоем животе и груди, оставались неподвижными, только пальцы слегка поглаживали кожу сквозь тонкую ткань. Прошло несколько минут. Ты начала выплывать из сна постепенно, как из теплого моря. Первым ощущением было не пробуждение, а ритм. Глубокий, медленный, убаюкивающий ритм где-то внутри тебя. Ты еще не открыла глаз, но тело уже отозвалось, расслабляясь еще сильнее и в то же время наливаясь знакомым, тягучим теплом. Сознание вернулось окончательно, когда ты поняла, что это не сон. Он был в тебе и двигался. Медленно, размеренно, словно это была самая естественная вещь в мире — проснуться вот так. Ты открыла глаза. Серый свет сочился сквозь бумажные стены. Твоя голова все еще лежала на его плече, и, чуть повернув ее, ты увидела его профиль — верхние глаза были полуприкрыты, нижний рот расслаблен. Он не смотрел на тебя, но ты знала, что он чувствует каждое твое движение, каждый вздох. Щеки вспыхнули румянцем. Ты впервые просыпалась вот так — уже внутри процесса, уже соединенная с ним. Это было смущающе, интимно до невозможности, но... правильно. Тело не сопротивлялось, оно принимало этот ритм, подстраивалось под него. Ты даже невольно выдохнула чуть громче, когда очередной толчок оказался чуть глубже. Он наконец повернул голову и встретился с тобой взглядом. В его четырех глазах не было утренней хандры или раздражения. Была лишь та же спокойная, собственническая удовлетворенность. Он продолжал двигаться, не меняя темпа, не ускоряясь. – Проснулась, – констатировал он, и его голос, низкий и хриплый со сна, прозвучал как вибрация прямо у твоего виска. — Ты не могла ответить. Слова застревали где-то в горле, перекрываемые ощущениями. Ты только кивнула, вцепившись руками в его предплечья, что лежали на тебе. Твои пальцы сжимались и разжимались в такт его толчкам. Он не ускорился. Он продолжал этот медленный, утренний ритм, словно давая тебе окончательно проснуться, привыкнуть к мысли, что день начинается именно так. Это было не требование, не похоть. Это было утверждение. Утверждение того, что ты принадлежишь ему даже в этом — в пробуждении, в первом вздохе нового дня. Ты чувствовала, как внутри нарастает знакомое, тягучее напряжение, смешанное с утренней негой. Это было не то острое, сжигающее чувство прошлых ночей, а что-то глубокое, разливающееся теплом по всему телу, как медленный огонь. Он чувствовал это. Его руки чуть крепче прижали тебя к себе, и ритм на мгновение стал чуть глубже, чуть настойчивее, доводя тебя до той грани, за которой начиналось освобождение. И когда волна накрыла тебя — мягкая, долгая, теплая, — ты уткнулась лицом в его плечо, заглушая тихий, протяжный стон. Он не остановился. Он продолжал двигаться еще несколько мгновений, продлевая твое состояние, а затем замер сам, глубоко внутри, позволяя себе последовать за тобой в этом медленном, утреннем финале. Несколько минут вы лежали неподвижно, только тяжелое дыхание нарушало тишину. Он все еще был в тебе, и это ощущение наполненности, соединенности стало новым, утренним ритуалом. Наконец, он чуть повернул голову и прикоснулся своими губами к твоему виску. Не поцелуй, а просто касание.– Хорошее утро, – проронил он, и в его голосе послышалась та самая, редкая нота удовлетворения. Ты только вздохнула в ответ, чувствуя, как силы медленно возвращаются в расслабленное, разомлевшее тело. За окном начинался новый день. И этот день, несмотря ни на что, начинался с него. С его ритма, сего тепла, с его присутствия внутри тебя. И ты, к своему удивлению и тайному стыду, не хотела, чтобы это заканчивалось. Он не вышел и после. Он еще несколько минут лежал неподвижно, позволяя тебе привыкнуть к реальности, а затем, наконец, медленно, нехотя, покинул тебя. Но его руки тут же притянули тебя обратно, прижимая к груди.–Отдыхай, – коротко приказал он. – Сегодня у меня дела. Но вечером я приду. —С этими словами он поднялся, и ты почувствовала пустоту и холод на том месте, где только что было его тело. Но тепло его рук и то странное, новое чувство утренней близости остались с тобой, согревая лучше любого одеяла. Ты свернулась калачиком на его подушке, вдыхая запах дыма и его самого, и провалилась в легкую, счастливую дремоту, зная, что этот день, каким бы он ни был, начался правильно.