Подарок для Короля Проклятий

Шесть месяцев пролетело как один долгий, странный сон. Твое тело изменилось, живот заметно выпирал под шелком кимоно, но это не портило тебя — наоборот, придавало какую-то новую, мягкую красоту. Служанки носили тебя на руках, Ураумэ лично проверял каждый твой обед, а Харуэ каждый день находила новый повод усадить тебя рядом и рассказать очередную историю. Но главные изменения произошли в нем... В Сукуне. Он не стал пушистым котенком, нет. Он оставался Королем Проклятий, чьи руки по локоть в крови врагов. Но с тобой... с тобой он был по своему нежен. Почти. Его прикосновения стали осторожнее, голос — тише, когда он обращался к тебе. Он приходил некоторыми вечерами, ложился рядом, клал руку на твой живот и подолгу сидел так, чувствуя, как растет его наследник. Иногда он разговаривал с твоим животом — короткими, отрывистыми фразами, вроде: «Шевелись, мелкий. Я жду». И ты улыбалась, прикрывая рот ладонью. Близость между вами не исчезла, но стала реже и аккуратнее. Он не хотел навредить. Ты видела это в его глазах, когда он двигался внутри тебя — медленно, плавно, постоянно контролируя каждое движение. Он никогда не говорил об этом, но ты знала: его наследник значил для него больше, чем его собственные желания. Поэтому известие, которое принесла одна служанка этим утром, упало на тебя как тяжелый камень... Ты сидела в своих покоях, перебирая лоскутки ткани для будущей одежды малыша, когда дверь отодвинулась и вошла одна из служанок. Молодая, румяная, она явно не умела скрывать эмоции — ее лицо было взволнованным, почти испуганным. – Госпожа... – начала она, низко кланяясь. – Я... я должна вам кое-что сказать. Господин сегодня... сегодня прибывает новая наложница. Лоскуток выскользнул из твоих пальцев и упал на пол. Ты замерла, чувствуя, как внутри что-то неприятно сжимается.– Что? – переспросила ты, надеясь, что ослышалась. Девушка закусила губу, но продолжила, уже тише– Господин купил ее. В борделе. Для... для утех. Вы в положении, госпожа, и он... ему нужно... – она запнулась, подбирая слова. – Он выбрал хорошую, красивую. Но не красивее вас, госпожа, честно! Просто... вы же понимаете... Ты понимала. Слишком хорошо понимала. Секс ему нужен. Он — Король Проклятий, его аппетиты огромны, а ты теперь не могла давать ему столько, сколько раньше. Это было логично. Но от этого знания легче не становилось. – Когда она прибудет? – спросила ты ровным голосом, стараясь, чтобы он не дрожал. – Сегодня. К вечеру. Господин уже распорядился подготовить комнату в восточном крыле. Ты кивнула, отпуская служанку. В груди поселился холодный, неприятный ком. Ревность? Нет, не может быть. Ты не имеешь права ревновать. Ты — его собственность, его вещь, хоть и носящая его ребенка. А вещи не ревнуют. Но когда вечером ты вышла во внутренний двор, якобы подышать воздухом, и увидела карету, въезжающую в ворота, твое сердце все же пропустило удар. Она вышла из паланкина, грациозно, как кошка. Длинные, темно-коричневые волосы струились по спине, черные, как угли, глаза быстро оглядели двор. На ней было яркое, вызывающее кимоно, открывающее плечи и глубокий вырез. Ее кожа была бледной, почти неестественно — следы той самой дешевой косметики, которой пользовались в борделях, чтобы скрыть усталость. Фигура была хороша, но в ней не было твоей мягкости, твоей округлившейся нежности. Она была красива хищной, резкой красотой. И в тот момент, когда ее взгляд упал на тебя, стоящую в тени колонны, ты поняла все. Ее глаза сузились, на губах мелькнула тень улыбки — не приветливой, а оценивающей, почти презрительной. Она знала, кто ты. И она уже считала тебя соперницей. Но когда из главного зала вышел Сукуна, ее лицо изменилось мгновенно. Улыбка стала сладкой, покорной, глаза опустились долу. Она низко поклонилась, демонстрируя идеальную покорность. – Приветствую великого господина, – пропела она медовым голосом. – Я безмерно благодарна за честь служить вам. Сукуна окинул ее оценивающим взглядом, кивнул и бросил короткое: «Ураумэ проведет тебя в твои покои. Вечером жду». Он даже не посмотрел в твою сторону. Но ты знала — он чувствовал твое присутствие. Знал, что ты здесь и видишь все. Наложница, проходя мимо тебя в сопровождении Ураумэ, замедлила шаг ровно настолько, чтобы тихо, одними губами, бросить– Не скучай тут одна, дорогая. Я позабочусь о нашем господине. –И прежде чем ты успела что-то ответить, она уже скрылась за поворотом, оставив тебя стоять с бешено колотящимся сердцем и странным, горьким вкусом во рту. Ночь обещала быть долгой. И впервые за долгие месяцы ты не знала, придет ли он к тебе сегодня. А если придет — каким он будет? Тем же Сукуной, что гладил твой живот, или другим — тем, кто только что принял в свой дом новую игрушку? День тянулся медленно, как смола. Ты старалась заниматься привычными делами — сходила к Харуэ, посидела в саду, даже попыталась читать свиток, который принес Ураумэ. Но мысли то и дело возвращались к одному и тому же образу: длинные коричневые волосы, черные глаза, хищная улыбка. Ты знала, что она здесь. Чувствовала ее присутствие, как занозу. Пару раз ты замечала ее мельком в коридорах — она шла куда-то в сопровождении служанок, и каждый раз на ее губах появлялась та самая противная ухмылочка. Ты старалась не обращать внимания. Пусть ходит. В конце концов, это не твоя территория, и не тебе решать, кто здесь будет жить. Но когда вы столкнулись лицом к лицу в галерее, ведущей к саду камней, избежать разговора не удалось. Она шла навстречу, одна, без слуг. Ее кимоно сегодня было еще более вызывающим — ярко-красное, с глубоким вырезом, открывающим ключицы. Увидев тебя, она замедлила шаг и остановилась, преграждая дорогу. – А, это ты, – протянула она, окидывая тебя взглядом с головы до ног. – Интересно, зачем ты вообще ему нужна теперь? Ходишь тут, пузо вперед. Думаешь, это тебя украшает?– Ты молча смотрела на нее, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Но внешне оставалась спокойной.– Я всего лишь иду в сад, – ответила ты ровно. – Пропусти. Она усмехнулась, делая шаг в сторону, но не убирая издевательской улыбки.– Думаешь, ты особенная? Он просто использует тебя как инкубатор. А как только родишь, выкинет, как ненужную тряпку. Ты подняла голову, посмотрела ей прямо в глаза и, не говоря ни слова, обошла ее, даже не замедляя шага. Ты шла с высоко поднятой головой, чувствуя спиной ее взбешенный взгляд. И только когда скрылась за поворотом, позволила себе выдохнуть. _________________________ Вечер опустился на крепость неожиданно быстро. Ты бродила по коридорам, не в силах найти покоя, и наконец наткнулась на него. Сукуна стоял у большого проема, выходящего на склон, откуда открывался вид на закатное небо. Он был один, его четыре руки расслабленно лежали на подоконнике, и он смотрел куда-то вдаль, задумчивый и спокойный. Ты подошла тихо, почти неслышно, и мягко прильнула к его руке, обнимая ее и прижимаясь щекой к бицепсу. Он не отстранился, не напрягся — лишь повернул голову и посмотрел на тебя сверху вниз, и в его взгляде не было ни грубости, ни раздражения. Только легкое удивление и привычная собственническая теплота. – Тебя искала, – тихо ответила ты, чувствуя, как от его тепла по телу разливается спокойствие. – Можно спросить? –Он кивнул, позволяя.– Та женщина... – начала ты, и в груди кольнуло. – Зачем она здесь? Почему ты... взял ее? Сукуна хмыкнул, но не рассердился. Одна из его нижних рук поднялась и легла тебе на затылок, поглаживая волосы.– Ты в положении, – ответил он просто, будто это объясняло всё. – Мне нужен секс. Часто. Она из борделя, умелая, знает свое дело. И она не красивее тебя.–Последние слова он произнес с такой уверенностью, что ты невольно улыбнулась. Тепло разлилось по груди, прогоняя остатки ревности. Ты прижалась к нему крепче. – Правда, – подтвердил он, и в его голосе послышалась усмешка. – Ты моя жемчужина. Она просто... инструмент.Ты довольно вздохнула, утыкаясь носом в его руку. Но тут он мягко, но настойчиво отстранился.– А теперь иди спать, – сказал он. – Тебе нужно отдыхать. Я приду позже. Сердце пропустило удар. Ты подняла голову, заглядывая в его четыре глаза с надеждой и легким испугом.– Ты... идешь к ней? – спросила ты, и голос предательски дрогнул. Ты надула губки, чувствуя, как внутри поднимается знакомая волна недовольства. Глупая, детская обида, которую ты не имела права показывать, но не могла сдержать.– А потом? – спросила ты, глядя на него снизу вверх. – Потом ты уделишь мне внимание? Он посмотрел на тебя долгим, изучающим взглядом, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на снисходительное веселье. Его рука снова коснулась твоего лица, погладила по щеке.– Уделю, – пообещал он, и его нижний рот изогнулся в полуулыбке. – После нее. –Он развернулся и ушел, оставив тебя стоять у окна с закатным небом за спиной и странной смесью чувств в груди. Ты знала, что не имеешь права ревновать. Знала, что он сказал правду и не обманул тебя ни в чем. Но легче от этого не становилось. Ты медленно побрела в свои покои, прижимая руку к животу, где тихо шевелилась новая жизнь. Сегодня ты будешь спать одна. А где-то в восточном крыле он будет с ней — проверять, на что она способна. И ты ничего не могла с этим поделать.Но одно ты знала точно: она не красивее тебя. Он сам это сказал. И это знание, как маленький огонек, согревало тебя в холодной пустоте твоей огромной комнаты. _______________________________ Четыре дня пролетели как в тумане. Ты узнала, как зовут ту особу - Чисаки Наоки. Ты старалась игнорировать ее существование, но Чисаки словно ставила целью жизни сделать твое пребывание в этих стенах невыносимым. Она появлялась в самых неожиданных местах — у сада, в коридорах, даже у прачечной, где ты проводила время с Харуэ. И каждый раз находила способ уколоть.— О, смотрите, наша мамочка вышла на прогулку, — пропевала она, проходя мимо. — Не устала еще таскать этот живот? Харуэ-сан, а вы не боитесь, что ваши старые руки уколют госпожу? Она же теперь ценный груз. Ты молчала. Сжимала зубы и проходила мимо, чувствуя, как внутри закипает глухая злоба. Но трогать ее не имела права. Она была такой же наложницей, пусть и ниже статусом, но тронуть ее — значит создать проблемы Сукуне. А он ясно дал понять: эти разборки ему не нужны. Но всему приходит конец. Это случилось на пятый день. Ты шла к Харуэ, чтобы немного посидеть за шитьем — это занятие успокаивало, позволяло отвлечься от мыслей о том, чем он занимается по ночам с этой... этой женщиной. Еще издали ты услышала визгливый голос, разносящийся по коридору. — Ты, старая карга! Я сказала, это кимоно нужно зашить сегодня! Сегодня, а не завтра! Ты вообще понимаешь, кто я? Я наложница самого Сукуны-сама! – Ты ускорила шаг, насколько позволял живот, и замерла в дверях прачечной. Картина была отвратительной. Чисаки стояла над Харуэ, которая сидела на своем обычном месте, низко опустив голову, и трясущимися руками держала разорванный кусок алого шелка. На ее щеке алело пятно — то ли от пощечины, то ли от того, что женщина просто побледнела от страха.— Ты слышишь меня, старая? — Чисаки замахнулась, явно собираясь ударить старуху. Внутри тебя что-то оборвалось. Ты забыла о статусе, о страхе, о последствиях. Ты просто шагнула вперед и, схватив Чисаки за плечо, развернула ее к себе. А затем влепила звонкую, хлесткую пощечину. Звук эхом разнесся по небольшой комнате. Чисаки замерла, прижав ладонь к пылающей щеке, и в ее черных глазах вспыхнула ярость, тут же сменившаяся шоком. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле. — Еще раз тронешь Харуэ, — тихо, но отчетливо произнесла ты, глядя ей прямо в глаза, — и я сделаю так, что ты пожалеешь, что вообще родилась на свет. Убирайся. Чисаки смотрела на тебя, и в ее взгляде смешались бешенство, страх и полное непонимание, как эта беременная, тихая наложница посмела ударить ее. Но она знала: трогать тебя нельзя. Сукуна сдерет с нее шкуру заживо, если она хоть пальцем прикоснется к его будущему наследнику. — Ты... ты еще пожалеешь! — выплюнула она, пятясь к двери. — Я расскажу господину! Он узнает, какая ты на самом деле! –И выскочила в коридор, оставив после себя запах злости и духов. Ты повернулась к Харуэ. Старуха подняла на тебя свои незрячие глаза, и по ее щеке текла слеза. Ты опустилась рядом на колени, осторожно, поддерживая живот и взяла ее трясущиеся руки в свои.— Харуэ-сан... — тихо позвала ты. — Простите меня. Из-за меня она к вам полезла. — Глупая, — прошептала старуха, и в ее голосе дрожали слезы. — Ты зачем ввязалась? Она же теперь нажалуется. Тебе же хуже будет. — Пусть, — твердо сказала ты. — Я не позволю ей обижать вас. Харуэ покачала головой, но в ее дрожащих губах проступило что-то похожее на улыбку.— Ты хорошая девочка, — прошептала она. — Слишком добрая для этого места. Ты просидела с ней, пока старуха не успокоилась, а затем помогла ей собрать разбросанные ткани и ушла к себе. Сердце колотилось где-то в горле. Ты знала, что разговора с Сукуной не избежать. _____________________________ Вечер наступил слишком быстро. Ты сидела в своих покоях, гладя живот и пытаясь унять дрожь в руках. Шаги в коридоре — тяжелые, уверенные, его шаги — заставили сердце пропустить удар. Дверь отодвинулась. Сукуна вошел, заполнив собой пространство, как всегда. Но на его лице не было привычной угрозы. Он выглядел... задумчивым. За ним, почти скрываясь в тени коридора, мелькнула фигура Чисаки с торжествующей ухмылкой. Дверь закрылась, оставляя вас наедине. Он подошел ближе, остановился напротив, глядя на тебя сверху вниз. Четыре глаза изучали твое лицо, твои руки, все еще слегка дрожащие, твой большой живот. Тишина затягивалась.– Мне доложили, – наконец произнес он, и его голос звучал ровно, без гнева. – Что ты ударила Чисаки. Ты подняла голову, встречая его взгляд. Страх был, но под ним клокотала обида и злость за Харуэ. – Да, – ответила ты твердо. – Ударила. – Он ждал продолжения, и ты продолжила– Она кричала на Харуэ. Хотела ударить ее за то, что та не успела зашить ей кимоно мгновенно. Харуэ старая и слепая, она делает все, что может. А эта... эта тварь... – ты запнулась, но взяла себя в руки. – Я заступилась. И дала ей пощечину. Больше ничего. Сукуна слушал молча, не перебивая. Когда ты закончила, он скрестил две руки на груди, а две другие задумчиво постукивали пальцами по подлокотнику кресла. Его взгляд стал чуть мягче, и вдруг — ты не поверила своим глазам — его нижний рот дернулся в усмешке.– Значит, пощечину, – повторил он, и в его голосе послышались нотки удивления и... одобрения? – Не знал, что ты способна на такое. –Ты замерла, не понимая, шутит он или нет. Но он продолжил, и его тон стал серьезнее – Чисаки наговорила мне с три короба. Что ты напала на нее без причины, что оскорбляла, что чуть не ударила в живот. Но я знаю, кто из вас двоих говорит правду, а кто врет. – Он сделал шаг ближе и положил руку тебе на голову, поглаживая волосы. – Ты не умеешь врать. А она умеет слишком хорошо. – Ты выдохнула, чувствуя, как напряжение отпускает плечи. – Но эти ваши войны мне не нужны, – добавил он, и в его голосе появилась сталь. – Вы обе мои наложницы. И вы обе будете жить под одной крышей. Я не запрещаю тебе защищать старуху, но в следующий раз просто позови меня или Ураумэ. Не рискуй ребенком. –Он опустил руку на твой живот, и его огромная ладонь накрыла округлость, защищая и утверждая свое право.– А она... – он усмехнулся снова, но теперь в усмешке сквозило что-то хищное. – Получит свое сегодня. Не за пощечину, а за ложь. Я не люблю, когда мне врут. –Ты смотрела на него снизу вверх, чувствуя, как внутри разливается тепло. Он не наказал тебя. Он даже не рассердился. Он... кажется, был почти доволен тем, что ты способна постоять за себя и за тех, кто слабее. – А ты, – продолжил он, и его палец лег тебе под подбородок, приподнимая лицо. – Ты молодец. Хорошая девочка. Но больше так не делай. Береги себя. И моего наследника. –Он наклонился и коснулся своими губами твоего лба — жест, который стал почти привычным, почти нежным.– Отдыхай. Сегодня я останусь с тобой. – И добавил, чуть тише – Чисаки подождет. Ты прильнула к нему, чувствуя, как слезы облегчения наворачиваются на глаза. Ты боялась этого разговора, боялась его гнева, а он... он оказался на твоей стороне. И пусть это было лишь потому, что ты носишь его ребенка, и потому, что он ценит правду выше лести — но сейчас это было самым главным. Следующий день начался с привычной рутины, но воздух в крепости казался гуще, пропитанный невысказанными обидами. Ты вышла в сад, надеясь на тишину, и нос к носу столкнулась с Чисаки. Она стояла у пруда, опираясь на перила мостика, и при твоем появлении медленно повернула голову. Ее взгляд был полон такой лютой, затаенной злобы, что на мгновение тебе стало почти физически холодно. Но она не сказала ни слова. Только сжала губы в тонкую линию и отвернулась, всем видом показывая, что ты для нее — пустое место. Ну и ладно, – подумала ты, проходя мимо. – Поделом ей. – Ты знала, что ее наказали. Не сильно, но достаточно, чтобы она поняла: врать Сукуне нельзя. И это знание грело душу. Однако вместе с ним пришло и другое, более горькое понимание: она стала только злее. Тихая ярость в ее гладах не сулила ничего хорошего. Но жизнь продолжалась. И Сукуна, как и обещал, делил свое внимание между вами поровну. Это было... странно. Непривычно. И от этого больно. Он дарил тебе подарки — теплые шали для прохладных вечеров, новые свитки с нотами, сладости, которые ты любила. Но точно такие же подарки появлялись и у Чисаки. Ты видела их мельком — яркие шелка, изящные заколки для волос, коробочки с редкими лакомствами. Он был справедлив. И эта справедливость жалила сильнее любой несправедливости. Но самое трудное начиналось, когда вы собирались втроем. Это случалось нечасто, но достаточно, чтобы превратиться в пытку. Обычно вечером, когда Сукуна приглашал вас обеих разделить с ним трапезу или просто посидеть рядом, пока он занимается делами. И каждый раз Чисаки превращала это в спектакль... Она садилась ближе к нему, чем ты. Касалась его руки, когда говорила. Смеялась его шуткам чуть громче, чуть дольше, чем стоило. А когда он расслаблялся, откидываясь на подушки, она буквально прижималась к нему, кладя голову ему на плечо или грудь, и бросала на тебя торжествующие взгляды из-под полуопущенных ресниц. — Господин, — мурлыкала она, проводя пальцем по его предплечью. — Вы сегодня такой уставший. Позвольте мне помочь вам расслабиться. Я так хорошо умею снимать напряжение... – И смотрела на тебя. Всегда смотрела, проверяя, задело ли. Задевало. Еще как задевало. Ты сидела, стараясь сохранять невозмутимое лицо, и сжимала руки под столом, чтобы не выдать дрожи. Ты знала, что она делает это нарочно. Знала, что пытается вывести тебя из себя, заставить устроить сцену при Сукуне. Но ничего не могла поделать с тем, как сжималось сердце, когда она прижималась к нему, а он не отстранял ее. Он не поощрял ее откровенно, но и не запрещал. Просто позволял, сохраняя на лице обычное, непроницаемое выражение. Иногда его взгляд падал на тебя, и ты ловила в нем вопрос: «Что ты чувствуешь? Что сделаешь?». Но ты молчала, опуская глаза. Однажды вечером, когда Чисаки особенно старалась, буквально повиснув на нем и шепча что-то на ухо, ты не выдержала. Извинилась, сославшись на усталость, и вышла, чувствуя, как глаза щиплет от предательских слез. Ты шла по коридору, прижимая руку к животу, где малыш встревоженно толкался, чувствуя твое состояние. И думала: «Почему? Почему он позволяет ей это? Разве я недостаточно хороша? Разве ему мало меня?». В прачечной горел свет. Ты зашла, надеясь найти утешение у Харуэ, и застала старуху за привычным шитьем. Она подняла голову, услышав шаги, и ее незрячие глаза обратились к тебе. — Что случилось, дитя? — тихо спросила она. — У тебя шаги тяжелые. Плакала? Ты опустилась рядом с ней, позволив себе наконец дать волю слезам.— Харуэ-сан... я не знаю, сколько еще выдержу. Она делает это специально. Вешается на него, прижимается, а он... он позволяет. Старуха вздохнула, откладывая шитье, и накрыла твою руку своей морщинистой ладонью.— Глупая, — сказала она с неожиданной мягкостью. — Ты не видишь главного. Он позволяет ей это, потому что она — всего лишь развлечение. Игрушка. А ты... ты носишь его ребенка. Ты — его жемчужина. Он может позволить ей висеть на себе сколько угодно, но ночь он проводит с тобой. Подарки вам одинаковые, но разве он смотрит на нее так, как на тебя? – Ты замерла, вспоминая. Действительно, когда Чисаки вешалась на него, его взгляд часто находил тебя. И в этом взгляде было не равнодушие, а... наблюдение. Ожидание. — Он проверяет тебя, — продолжила Харуэ. — Хочет увидеть, насколько сильно ты хочешь его. Ревнуешь ли ты. Борешься ли за него. Он — Король Проклятий, дитя. Ему нужна та, кто будет сражаться за свое место рядом с ним. Не та, что опустит голову и уйдет в тень. Ее слова упали на благодатную почву. Ты вытерла слезы, чувствуя, как внутри загорается новый, решительный огонь. — Что мне делать? — спросила ты. — А что ты хочешь делать? — усмехнулась Харуэ. — Хочешь ли ты, чтобы эта выскочка и дальше терлась о твоего мужчину? Ты покачала головой, и впервые за долгое время в твоей груди поднялась не ревность, а злость. Злость на нее, на себя, на ситуацию. И решимость. — Нет, — твердо сказала ты. — Не хочу. — Тогда иди и покажи ему, что ты готова бороться. Не скандалами и слезами, а собой. Своей силой. Ты носишь его наследника, ты — его первая. Не позволяй ей забыть об этом. –Ты поднялась, Харуэ права. Пора перестать быть жертвой обстоятельств. Вечером, когда Сукуна снова пригласил вас обеих, ты вошла в зал с высоко поднятой головой. Чисаки уже была там, конечно, и снова заняла место рядом с ним, почти прижимаясь к его боку. Но ты не села напротив, как обычно. Ты подошла к нему с другой стороны и, не спрашивая разрешения, опустилась рядом, положив голову ему на плечо — точно так же, как делала она. Сукуна замер на мгновение. Его четыре глаза обратились к тебе, и в них мелькнуло удивление, сменившееся довольной искрой.Чисаки дернулась, явно собираясь что-то сказать, но ты опередила ее. Ты повернулась к Сукуне и, глядя прямо в его верхние глаза, улыбнулась той самой улыбкой, которую он любил — тихой, но с хитринкой. — Господин, — промурлыкала ты, копируя ее интонации, но вкладывая в них свою, настоящую теплоту. — Мне сегодня так не хватало вашего тепла. Малыш толкается, просит папу. – Твоя рука легла ему на грудь, поверх его мощной ладони. И ты почувствовала, как его пальцы слегка сжались в ответ. Чисаки побагровела. Ее план обернулся против нее же. Она открыла рот, но Сукуна вдруг заговорил, обращаясь к ней – Чисаки, принеси мне вина. Из западного крыла, то, что в темном кувшине. –Это была явная отсылка. Посылал он ее, а не тебя. И она поняла это. Сжав зубы, она поднялась и вышла, бросив на тебя испепеляющий взгляд. Как только дверь за ней закрылась, Сукуна повернулся к тебе. Его нижний рот растянулся в довольной, почти хищной ухмылке. Одна из его рук обвила твою талию, притягивая ближе.– А ты учишься, – сказал он, и в его голосе звучало неподдельное удовольствие. – Молодец. Так и надо. –Ты прильнула к нему, чувствуя, как напряжение последних дней уходит, сменяясь покоем и уверенностью. Ты не одна. Ты — его первая. И сегодня ты это доказала.