Подарок для Короля Проклятий

С этого дня в мрачных чертогах Сукуны началась тихая война. Война без криков, без драк, без открытых угроз — именно такой, как он требовал. Чисаки плела свои сети с умением опытной гейши, а ты училась плести свои — тоньше, прочнее, незаметнее. Утро начиналось одинаково. Ты просыпалась в своих покоях, чувствуя тепло его руки, если он оставался с тобой на ночь, или холодок одиночества, если уходил к ней. Но теперь ты научилась встречать каждый день с высоко поднятой головой. За завтраком, который подавали в общую гостиную, Чисаки неизменно появлялась первой. Она выбирала место ближе к двери, откуда Сукуна обычно входил, и встречала его томным взглядом, поправляя вырез кимоно так, чтобы он казался случайным. — Доброе утро, господин, — мурлыкала она, протягивая ему чашку чая. — Я сама заварила, по особому рецепту. Из трав, что снимают усталость после долгой ночи. Она многозначительно стреляла глазами в твою сторону, намекая, что ночь была с ней. Но ты не позволяла себе реагировать. Ты входила чуть позже, не спеша, с достоинством, одной рукой поддерживая округлившийся живот, и твоя походка говорила сама за себя. Ты не бежала к нему, не старалась занять место. Ты просто садилась напротив, поднимала на него свои чистые, ясные глаза и улыбалась — той самой улыбкой, которую он однажды назвал «светом в этой тьме». — Господин, — тихо произносила ты, когда он садился во главе стола. — Малыш сегодня ночью толкался. Кажется, хочет скорее увидеть папу. —Твоя рука ложилась на живот, и это движение было таким естественным, таким материнским, что его взгляд невольно смягчался. Сукуна смотрел на тебя, и ты видела, как его четыре глаза теплеют. Он поднялся, подошел, и положил свою огромную ладонь тебе на живот и замер на мгновение, чувствуя толчки новой жизни. Чисаки в такие моменты кусала губы, сжимала палочки так, что они грозили треснуть, но молчала. Она знала: перебивать нельзя. — Сильный будет, — говорил он, и в его голосе звучала гордость. — Мой наследник. — А ты смотрела на Чисаки поверх его руки и чуть заметно улыбалась. Это была не победа — это было напоминание. Напоминание о том, кто из вас носит его кровь. Дни текли, и ты училась новому искусству — искусству быть нужной, не навязываясь. Когда Сукуна работал, разбирая донесения или принимая посыльных, ты не мешала. Ты просто сидела в углу с вышиванием, которое полюбила благодаря Харуэ, и твое спокойное присутствие действовало на него удивительно. Иногда он поднимал голову от свитков и просто смотрел на тебя — долго, изучающе. А ты поднимала глаза и встречала его взгляд, не отводя, не краснея, как раньше. — Перестала бояться, — ответил он просто. — Раньше ты дрожала, как осиновый лист. Теперь… — он сделал паузу, и его нижний рот изогнулся в той самой усмешке. — Теперь ты борешься. Ты опустила глаза, чувствуя, как щеки заливает румянец, но не от стыда — от гордости.— Я борюсь за то, что принадлежит мне, господин, — тихо ответила ты. — Вы сами сказали: я ваша первая. И я не позволю никому занять мое место. Он рассмеялся — низко, вибрирующе, и в этом смехе не было насмешки. Было что-то новое, что-то, от чего сердце забилось чаще.— Хорошая девочка, — пророкотал он, поднимаясь и подходя к тебе. Его рука легла на твой затылок, пальцы перебирали волосы. — Правильная. Так и держись. Но Чисаки не сдавалась. Она была опытной бойцом в этой войне, и ее оружием была страсть. Вечерами, когда вы собирались втроем, она пускала в ход все свои умения. Ее кимоно становились все откровеннее, движения — плавнее, интонации — томнее. Она садилась у его ног, массировала его ступни, касалась губ, проводила языком по его пальцам, глядя на тебя с вызовом.— Господин, — шептала она, прижимаясь к его колену. — Позвольте мне показать, как я умею благодарить. Вы так добры ко мне… — И ты видела, как его взгляд темнеет. Он не был бесчувственным, и ее искусство действовало на него. Но теперь ты знала, что делать. Ты не вставала, не уходила, не плакала. Ты ждала. А когда Чисаки, добившись своего, уводила его в свои покои, ты спокойно поднималась и шла к Харуэ — шить, разговаривать, ждать. И он всегда возвращался. Не сразу, не в ту же ночь, но возвращался. Иногда под утро, иногда на следующий вечер. Он приходил в твои покои, ложился рядом, клал руку на твой живот и засыпал, уткнувшись лицом в твои волосы. И ты знала: она дает ему то, что нужно его телу. А ты даешь то, что нужно его душе. Если у Короля Проклятий вообще есть душа. Однажды Чисаки не выдержала. Это случилось в саду камней, где вы случайно встретились вдвоем. Она преградила тебе дорогу, и в ее глазах пылала такая ненависть, что на мгновение ты вздрогнула.— Думаешь, ты победила? — прошипела она. — Думаешь, этот живот дает тебе право на него? Он просто ждет, когда ты родишь, и выбросит тебя, как использованную тряпку. А я останусь. Я умею давать ему то, что нужно. А ты… ты просто инкубатор. Ты остановилась, встретила ее взгляд и улыбнулась — той самой спокойной, уверенной улыбкой, которой научилась за эти месяцы.— Ты права, Чисаки, — тихо ответила ты. — Ты умеешь давать ему то, что нужно его телу. А я… — ты положила руку на живот. — Я даю ему то, что нужно его сердцу. И он сам сделает выбор. Но знаешь, что самое смешное?— Она замерла, слушая тебя.— Ему не нужно выбирать, — закончила ты. — у него хватит места для нас обеих. Вопрос только в том, кого он будет искать, когда устанет от страсти. К кому придет, когда захочет тишины. — Ты обошла ее, не дожидаясь ответа. Но краем глаза заметила, как дрогнуло ее лицо. Как впервые за все время в ее глазах мелькнула неуверенность. Война продолжалась. Тихая, без единого выстрела, без единого удара. Но с каждым днем ты чувствовала, как почва уходит из-под ног Чисаки. Она старалась все отчаяннее, становилась все навязчивее, и это начинало раздражать даже его. Однажды вечером, когда она в очередной раз повисла на нем, мурлыча и прижимаясь, Сукуна вдруг отстранил ее — не грубо, но твердо.— Хватит, — сказал он ровно. — Иди к себе. Она замерла, не веря своим ушам.— Но, господин… — Я сказал, иди. — повторил он. В его голосе не было гнева, но была сталь, которой невозможно перечить. Чисаки поднялась, бросила на тебя полный ненависти взгляд и вышла, почти бегом. Сукуна повернулся к тебе. Ты сидела в углу с вышиванием, стараясь не показывать, как колотится сердце. Он подошел, опустился рядом, и его рука привычно легла на твой живот.— Устал от нее, — сказал он просто, будто объясняя. — Слишком много хочет. Слишком громко. Ты подняла на него глаза.— А я, господин? Я не слишком тихая? Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то… спокойное.— Ты — как вода, — ответил он неожиданно. — Тихая, но глубокая, что можно утонуть. А она — как фейерверк. Ярко, но быстро. —Он наклонился и коснулся губами твоего виска.— Я выбираю воду. В ту ночь он остался с тобой. И ты чувствовала, как засыпаешь в кольце его рук, с его ладонью на животе, и внутри разливается тепло, сильнее любого огня. Война еще не закончилась — Чисаки не из тех, кто сдается. Но сегодня ты выиграла битву. И впервые за долгое время ты знала: главное сражение ты тоже выиграешь. Потому что ты — его первая. Его жемчужина. И он сам это признал. _______________________ Прошел месяц с тех пор, как ты начала осознанную войну за свое место рядом с ним. Месяц тихих побед и молчаливых поражений, месяц, в котором ты училась быть не просто наложницей, а кем-то большим. Чисаки не сдавалась, но ты чувствовала, как почва уходит из-под ее ног. Сукуна все чаще оставался с тобой, все дольше задерживал взгляд на твоем округлившемся животе, все теплее звучал его голос, когда он обращался к тебе.В то утро крепость гудела непривычным оживлением. Прибыли торговцы — не обычные купцы с шелком и пряностями, а те, кто вез из далеких земель нечто особенное: косметику. Редкие белила, румяна, помады для губ, тени для век в крошечных фарфоровых баночках, ароматные масла и притирания. Служанки сбивались в кучки, ахали, перешептывались и сметали все подряд. Даже Чисаки, всегда надменная и уверенная в своей красоте, не удержалась. Ты видела из окна, как она выбирала себе баночки, как довольно улыбалась, прижимая покупки к груди. Ты тоже решила попробовать. Не потому, что хотела быть красивее — ты знала, что Сукуна любит твое чистое лицо без прикрас. Просто… это было женское, почти забытое желание побаловать себя. Ты взяла немного: баночку мягких белил, совсем чуть-чуть румян, прозрачное масло для волос, пахнущее сакурой. Служанка, что помогала тебе выбирать, радостно щебетала о том, как это преобразит тебя. Первые дни все было хорошо. Ты наносила белила тонким слоем, подводила глаза — совсем легко, почти незаметно, как учила когда-то мать. Сукуна, заметив однажды вечером, лишь хмыкнул и сказал: «К чему это? Ты и без этого красива». Но запрещать не стал. Чисаки же пользовалась косметикой с утра до вечера, густо покрывая лицо, меняя оттенки, экспериментируя. Она словно пыталась затмить тебя хотя бы в этом. А потом началось. Сначала ты подумала, что это обычная усталость беременности. Тошнота, легкое головокружение, слабость. Но это было иначе — не так, как в первые месяцы. Как будто внутри что-то не так, какая-то тяжесть, чужеродность. Ты пила травяные отвары, которые прописал лекарь, но легче не становилось. А вечером, когда ты уже собиралась лечь, прибежала заплаканная служанка.— Госпожа! Госпожа Чисаки… ей очень плохо! Лекари не выходят из ее покоев уже несколько часов! Говорят, она при смерти! Ты замерла. При смерти? Чисаки? Та, что еще вчера расхаживала по коридорам, сверкая подведенными глазами и алыми губами?Мысли заметались. И вдруг — озарение. Косметика. Та самая косметика, которую все так активно покупали. Ты вспомнила, как в детстве мать говорила: «Белила, дитя, надо выбирать с умом. Бывают такие, что красоту дают на день, а жизнь отнимают навсегда». Ядовитые белила. Свинцовые белила, от которых бледнеют не только лица, но и души.Чисаки пользовалась косметикой постоянно, густо, не жалея. Ты — лишь слегка, изредка. Поэтому тебе плохо, но не настолько. А ей… ей, возможно, действительно грозит смерть.Страх ледяной волной прошелся по спине. Ты поднялась, насколько позволял живот, и вышла в коридор. Ураумэ, как всегда бесстрастный и вездесущий, уже стоял неподалеку, отдавая распорядания слугам. Ты подошла к нему, чувствуя, как дрожат колени. — Ураумэ-сан, — голос твой был тих, но тверд. — Мне нужно, чтобы вы передали господину кое-что. Это срочно. —Он повернулся, его бледное лицо не выражало эмоций, но ты знала — он слушает внимательно.— Косметика, что привезли торговцы, — продолжила ты, — она ядовита. Мне тоже плохо, но Чисаки… она пользовалась ей постоянно. Я уверена, дело в белилах. В них может быть свинец или что-то подобное. Нужно изъять всю косметику у служанок, пока не случилось беды. Ураумэ молчал несколько секунд, а затем коротко кивнул.— Будет исполнено, госпожа. Я передам господину. —Он ушел, а ты вернулась в свои покои, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу новой волной. Теперь ты знала причину, и от этого знание не становилось легче. Ты села на край кровати, прижимая руку к животу, и шептала малышу: «Тише, тише, мы справимся». Ночь прошла в тревоге. Ты плохо спала, просыпаясь от каждого шороха, прислушиваясь к себе, к движениям ребенка. Он толкался, но не сильно. Утром пришла служанка с новостями.— Господин отдал приказ, — сообщила она шепотом, — всю косметику изъяли. Ту, что купили служанки, тоже. Торговцев ищут, но они уже уехали. Послали погоню. А госпоже Чисаки… лекари сказали, что если бы она пользовалась еще день-два, не выжила бы. Сейчас ей лучше, но она очень слаба. — Ты выдохнула. Чисаки выживет. Как бы ты к ней ни относилась, смерти ей не желала.И тогда пришло решение. Ты должна ее навестить. — Приготовь мне чистое кимоно, — сказала ты служанке. — И помоги дойти до покоев госпожи Чисаки. —Та округлила глаза, но спорить не посмела. Покои Чисаки встретили тебя запахом лекарственных трав и полумраком. Она лежала на кровати, бледная, почти серая лицом, с темными кругами под глазами. Красота ее, хищная и яркая, исчезла, оставив лишь изможденную, больную женщину. Увидев тебя, она дернулась, и в ее глазах вспыхнула привычная злоба.— Ты… — прохрипела она. — Пришла полюбоваться? Посмотреть, как я подыхаю? Радуешься, да? Ты медленно подошла и села на табурет у ее кровати, осторожно, поддерживая живот.— Я пришла не радоваться, Чисаки, — тихо ответила ты. — Я пришла сказать правду. Тебе плохо не потому, что ты чем-то отравилась случайно. Это косметика. Белила. В них яд. Я тоже пользовалась, но мало, поэтому мне не так плохо. А ты… ты пользовалась много.—Чисаки замерла, вглядываясь в твое лицо, пытаясь найти обман. Но ты смотрела прямо, не отводя взгляда.— Торговцев ищут, — продолжила ты. — Всю косметику изъяли. Лекари сказали, что еще немного — и ты бы не выжила. Она молчала долго. Ее грудь тяжело вздымалась, в глазах мелькали тени — страх, злость, недоверие. А потом она прошептала— Зачем ты мне это говоришь? Мы… мы же враги. Ты покачала головой.— Мы наложницы одного мужчины, Чисаки. Мы носим разные роли, но мы обе здесь. Я не желаю тебе смерти. И знаешь… — ты помолчала. — Если бы не ты, я бы, возможно, никогда не научилась бороться за себя. Так что… поправляйся. —Ты поднялась, чувствуя, как силы покидают тебя. Разговор отнял последнюю энергию. Чисаки смотрела на тебя, и в ее взгляде впервые не было ненависти — только растерянность и что-то похожее на… благодарность? Ты не стала ждать ответа. Ты вышла, оставив ее наедине со своими мыслями. А потом ты пошла к нему. Ты знала, где его найти. В главном зале, где он обычно разбирал дела. Ноги подкашивались, перед глазами плыло, но ты шла, держась рукой за стену. Слуги шарахались, видя твою бледность, но никто не смел остановить. Он сидел на троне, когда ты вошла. Четыре его глаза мгновенно обратились к тебе, и в них мелькнуло что-то — странное? Ты не успела понять. Сделала еще шаг, и комната качнулась перед глазами.— Господин… — прошептала ты и начала оседать на пол. Он оказался рядом раньше, чем ты коснулась земли. Его руки — сильные, горячие, надежные — подхватили тебя, прижимая к груди.— Глупая, — его голос прозвучал над ухом, но в нем не было злости. Только что-то другое, что заставило сердце сжаться. — Зачем ходишь, когда тебе плохо? Он не ответил. Но его руки сжались крепче, и он понес тебя — не в твои покои, а в свои. Ты оказалась в его личной спальне, где пахло дымом, кожей и им самим. Он опустил тебя на широкую постель, укрыл одеялом и лег рядом, прижимая к себе так, что ты чувствовала биение его сердца — ровное, сильное, успокаивающее.— Лежи, — приказал он тихо. — Я здесь. —Ты прильнула к нему, чувствуя, как его рука ложится на твой живот, защищая, согревая. Тошнота отступила, страх растаял, осталось только тепло и безопасность.— Чисаки будет жить, — сказал он вдруг. — Лекари сказали, оклемается. Торговцев поймают. Я лично прослежу, чтобы они пожалели, что родились. —Ты кивнула, утыкаясь носом в его плечо.— А ты, — продолжил он, и в его голосе появилась та самая, редкая нота заботы, — больше никакой косметики. Ты красива и без этого. Поняла? — Спи, — приказал он. — Я никуда не уйду. —И ты заснула. Впервые за много дней — спокойно, глубоко, без снов. Под защитой его рук, с его ладонью на животе, чувствуя, как внутри теплится жизнь — и твоя, и его наследника. И даже мысль о Чисаки, оставшейся в своих покоях, не тревожила. Ты сделала, что должна. А теперь — ты была там, где хотела быть. Рядом с ним. Прошла неделя. Неделя, за которой ты восстанавливалась после отравления, пила горькие отвары, которые прописал лекарь, и чувствовала, как силы медленно возвращаются в тело. Малыш в животе толкался бодро и сильно — Сукуна, проверяя тебя каждый вечер, довольно говорил: «Весь в меня».Чисаки тоже пошла на поправку. Ты слышала от служанок, что она уже встает, ходит по своим покоям, даже начала есть нормальную пищу. Но в ее поведении появилось что-то странное. Что-то, что настораживало.Она начала читать.Не просто свитки с поэзией или старыми легендами — такие читали многие в этом доме, чтобы скоротать время. Книги, которые ей приносили, были совсем иными. Ты случайно заметила однажды, проходя мимо ее покоев: дверь была приоткрыта, и ты увидела Чисаки, сидящую с книгой в руках. Книга была старой, потрепанной, с непонятными рисунками на страницах. Что-то в этих рисунках показалось тебе знакомым… Растения? Да, точно, какие-то травы, коренья. А еще — странные символы, похожие на алхимические знаки.Ты не придала значения тогда. Мало ли что читает наложница от скуки. Но через несколько дней заметила снова, и снова. Чисаки буквально не расставалась с книгами. Она читала в саду, в коридорах, даже за едой — служанки шептались, что она просит приносить ей все новые и новые свитки, особенно те, что касались… ядов. Ядов... Слово застряло в голове холодной занозой. Зачем наложнице Короля Проклятий книги о ядах? О травах, что убивают медленно и незаметно? О растениях, чей сок может остановить сердце или помутить разум?Ты старалась не думать о плохом. Может, это просто праздное любопытство. Может, она хочет знать, чтобы защитить себя. В конце концов, мир Сукуны жесток, и знания о ядах могли быть способом выжить. Но что-то подсказывало тебе: будь осторожна. Очень осторожна. Та ночь выдалась душной. Ты не могла уснуть — малыш толкался, не давая покоя, мысли кружились в голове, как осенние листья. Ты вышла на веранду своих покоев, накинув легкое кимоно, села пить чай, глядя на лунный свет, заливающий сад камней.И вдруг увидела ее. Тень.. Темная, крадущаяся, скользящая между кустами и камнями. Чисаки... ?Ее фигура была узнаваема даже в полумраке — длинные волосы, плавные движения. Она шла куда-то вглубь сада, туда, где за мостиком начиналась дикая часть владений, с прудами и ручьями, питаемыми горными источниками.Что она там забыла посреди ночи?Ты замерла, наблюдая. Чисаки оглядывалась, словно боялась, что ее увидят. Она явно что-то искала — нагибалась, всматривалась в землю, трогала листья растений. Твое сердце забилось чаще. Книги о ядах. Ночные прогулки. Поиски каких-то трав.Решение пришло мгновенно. Ты оделась быстро, накинув темное кимоно, чтобы сливаться с тенями, и выскользнула из покоев. Ноги ступали бесшумно — ты научилась этому за месяцы жизни в его доме. Ты шла на расстоянии, прячась за деревьями и камнями, не выпуская Чисаки из виду.Она двигалась к мостику. Небольшому, изящному, перекинутому через узкую, но быструю речку, что текла через сад. Луна отражалась в воде, серебрила камни. Чисаки поднялась на мостик и остановилась, вглядываясь в воду — или в то, что росло у кромки? Ты не видела отсюда. И тогда ты решилась.— Чисаки! — твой голос прозвучал в ночной тишине неожиданно громко. — Что ты здесь делаешь? Она вздрогнула всем телом. Резко обернулась, и в лунном свете ты увидела ее лицо — перекошенное от страха, с расширенными глазами. Она сделала шаг назад, споткнулась о перила мостика, взмахнула руками…И упала.Всплеск воды, крик, оборвавшийся бульканьем. Ты рванула вперед, забыв об осторожности, забыв о своем животе, забыв обо всем. Подбежала к краю мостика и увидела Чисаки в воде — она барахталась, пыталась встать, но река хоть и неглубокая, была быстрой, а дно скользким. — Держись! — крикнула ты и, не думая, начала спускаться к воде.Ты вбежала в реку, холод обжег ноги, но ты не обратила внимания. Схватила Чисаки за руку, потянула на себя. Та стонала, цеплялась, но отталкивала другой рукой, шипя сквозь зубы— Отстань! Не трогай меня! Из-за тебя… ай! Нога! —Ты вытащила ее на берег, мокрую, дрожащую, злую. Она сидела на траве, прижимая к себе левую ногу, и лицо ее искажала гримаса боли. —Кажется, сломала… — прошипела она, глядя на тебя с ненавистью. — Ты! Ты специально! Хотела избавиться от меня! Спорить было бесполезно. Нужна была помощь. Ты оглянулась и увидела в отдалении факелы — стража, обходящая владения. Ты замахала руками, крикнула— Сюда! Быстрее! Стражники подбежали, увидели вас двоих — мокрых, в грязи, с искаженными лицами. Быстро оценили ситуацию, подхватили Чисаки на руки и понесли в сторону лазарета. Один из них задержался, глядя на тебя— Госпожа, с вами все в порядке? Ребенок? — Все хорошо, — ответила ты, прижимая руку к животу. Малыш толкался, но не сильно— Идите, ей нужна помощь. —Стражник кивнул и побежал догонять остальных. А ты осталась стоять у реки, мокрая, дрожащая, и смотрела на темную воду. Что она искала? Травы? Какие? Зачем?Ответов не было. Но очень скоро тебе предстояло отвечать на другие вопросы. Едва ты успела переодеться в сухое кимоно и выпить теплого чая, как в дверь постучали. Ураумэ. Его бесстрастное лицо в свете масляной лампы казалось еще более бледным, чем обычно.— Господин требует вас к себе. Немедленно. —Ты вздохнула. Знала, что этого не миновать. Поднялась, чувствуя, как ноют ноги после ледяной воды, и пошла за ним. В главном зале горели факелы, отбрасывая пляшущие тени на стены. Сукуна сидел на троне, и его четыре глаза сверкали холодным гневом. Рядом, на низкой скамье, прижимая к груди руки сидела Чисаки. Мокрая, бледная, злая, она смотрела на тебя испепеляющим взглядом.— Подойди, — голос Сукуна прозвучал ровно, но от этого ровного тона по спине пробежали мурашки. Ты подошла, остановившись на почтительном расстоянии, и низко поклонилась, поддерживая живот.— Господин. — Объясни мне, — начал он, и в его голосе зазвенела сталь, — почему посреди ночи две мои наложницы мокнут в реке, одна ломает ногу, а вторая таскается за ней, как тень? Я жду. Ты подняла голову, встречая его взгляд. Страх был, но под ним — твердая уверенность, что ты поступила правильно.— Я не спала, господин, пила чай на веранде. И увидела, как госпожа Чисаки идет в сад. Одна, ночью, крадучись. Мне показалось это странным. Я пошла за ней, чтобы понять, что происходит. Когда я окликнула ее на мостике, она испугалась, отшатнулась и упала в воду. Я помогла ей выбраться и позвала стражу. Чисаки дернулась, ее лицо покрылось красными пятнами.— Я… я тоже не спала, господин. Решила прогуляться. Воздухом подышать. А эта… эта сумасшедшая выскочила из темноты и напугала меня до смерти! Я не специально упала! Это она виновата! Хватит. — Сукуна поднял руку, и оба замолчали. Он смотрел на вас, и в его четырех глазах читалась тяжелая усталость от этих бабьих разборок. Но вместе с усталостью было и что-то еще — раздражение, граничащее с гневом.— Обе хороши, — прорычал он. — Ты, — он указал на Чисаки, — шляешься ночью по саду, вместо того чтобы спать. Если тебе скучно — найди себе нормальное занятие. Вышивай, пой, танцуй. А не шастай, где не надо. — Она опустила голову, сжимая зубы.— А ты, — его взгляд обратился к тебе, и ты внутренне сжалась, — беременная женщина, полезла в реку. За ней. Ты понимаешь, что рисковала? Что могло случиться с ребенком? С тобой? — Не думала, — передразнил он, и в его голосе послышалось рычание. — Ты должна думать. Всегда. Особенно сейчас. Я не для того приказал лекарям выхаживать тебя, чтобы ты топилась в реке посреди ночи. —Он замолчал, сверля тебя взглядом. Ты стояла, опустив глаза, чувствуя, как щиплет в носу от обиды и усталости.— Обе получите выговор, — объявил он наконец. — Чисаки — за ночные прогулки. Ты — за безрассудство. Чтобы больше я не слышал о таких ночных приключениях. Поняли? — Чисаки, — он повернулся к ней, — будешь сидеть в своих покоях, пока нога не заживет. Лекарь будет приходить каждый день. И без глупостей. —Она побледнела еще сильнее, но кивнула.— А ты, — его взгляд снова на тебе, — марш в постель. Утром приду проверю. —Он махнул рукой, отпуская. Чисаки подняли подоспевшие слуги и увели. А ты осталась стоять, чувствуя, как силы покидают тебя.Сукуна поднялся с трона, подошел ближе. Его огромная рука легла тебе на затылок, чуть сжала. — Цела? — спросил он коротко. — Ну и хорошо. Иди спать. Я приду позже. — прорычал он недовольно отвернувшись Ты кивнула и, пошатываясь, побрела в свои покои. В голове крутились мысли о Чисаки, о книгах о ядах, о том, что она искала в саду. И о том, что Сукуна, несмотря на выговор, снова был рядом. Пусть ругал, пусть злился — но его рука на затылке была теплой, а голос, когда он говорил «глупая», звучал почти… нежно