Подарок для Короля Проклятий

Новый день был серым и хмурым, словно сама природа отражала настроение, повисшее над крепостью. Ты проснулась позже обычного — тело ломило после вчерашнего, ноги ныли от ледяной воды, а в груди саднило от вчерашнего выговора. Но хуже всего было другое: тяжесть на душе, смешанная с тревогой. Чисаки что-то задумала. Книги о ядах, ночной поход в сад… Что она искала? И главное — нашла ли? Малыш толкнулся, напоминая о себе, и ты машинально погладила живот, шепча: «Тише, тише. Я здесь». Служанка, вошедшая с подносом, была бледнее обычного и избегала смотреть в глаза.— Госпожа, как вы себя чувствуете? Лекарь велел передать, что сегодня придёт осмотреть вас и госпожу Чисаки. — Хорошо, — кивнула ты, принимаясь за завтрак. Бульон, паровая рыба, рис — всё, как обычно, но аппетита не было. — Что слышно о госпоже Чисаки? Служанка замялась.— Говорят, ночь прошла спокойно. Нога болит, но перелома нет, только сильный ушиб. Лекарь наложил повязку, велел лежать несколько дней. — А книги? Ну те, что были у неё— спросила ты, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. Девушка вздрогнула.— Господин велел забрать все свитки из её покоев. Те, что о травах… их унесли куда-то. Госпожа Чисаки очень злилась, но спорить не посмела. Ты выдохнула. Значит, Сукуна и вправду проверял. Это и успокаивало, и пугало. Если он найдёт в тех книгах что-то опасное… Чисаки не поздоровится. Но вместе с тем ты не могла отделаться от мысли: зачем ей были эти знания? Чтобы защититься? Или… чтобы навредить? После завтрака ты надела чистое кимоно, привела себя в порядок и вышла в коридор. Ноги сами понесли к покоям Чисаки. Не потому, что хотелось снова ссориться — просто нужно было понять. Увидеть её лицо, услышать голос. Иногда в глазах человека можно прочесть больше, чем в любых книгах. Её покои были заперты, но у двери дежурил слуга. Увидев тебя, он замялся.— Госпожа, мне велели никого не пускать… — Я не буду тревожить её, — тихо сказала ты. — Просто спрошу, как она. Из-за двери донёсся резкий голос— Пусти! Пусть войдёт, раз пришла! Посмотрим, на что она ещё способна. —Слуга отступил, и ты вошла. Чисаки лежала на кровати, её забинтованная нога покоилась на подушке. Лицо было бледным, под глазами залегли тени, но в глазах горела всё та же злоба. При виде тебя она скривилась.— Пришла полюбоваться? Убедиться, что я никуда не денусь? Ты села на табурет у её кровати, осторожно, не сводя с неё глаз.— Я пришла спросить, как ты себя чувствуешь. — Прекрасно! — огрызнулась она. — Нога болит, книги забрали, а теперь ещё и под замком сижу. Всё благодаря тебе! — Ты сама полезла ночью в сад, — спокойно ответила ты. — И сама упала. — А ты сама выскочила из темноты! — её голос сорвался на крик. — Шпионила за мной, следила… Чего ты добиваешься? Чтобы он вышвырнул меня? Думаешь, тогда он полюбит тебя? Ты промолчала. Слова застряли в горле. Полюбит? Разве Король Проклятий способен на любовь в том смысле, который вкладывают в это слово люди? Он ценил, защищал, владел. Но любил ли? Ты не знала. И боялась даже думать об этом.— Я не хочу, чтобы тебя вышвырнули, — сказала ты. — Я хочу понять, что ты задумала. Чисаки усмехнулась, но в усмешке не было веселья.— А может, я просто хочу быть полезной? Знать то, что пригодится в этом доме? Вдруг господину понадобятся травы, которых нет у лекарей? Или, — она прищурилась, — вдруг кто-то из его врагов попытается отравить его? Я бы могла распознать яд. Ты смотрела на неё, и что-то в её словах казалось неправильным. Слишком гладко, слишком продуманно.— Ты говоришь так, будто готовишься к войне, — тихо заметила ты. — А разве мы не на войне? — парировала она. — Весь мир против него. И против тех, кто рядом с ним. Ты думаешь, твой живот защитит тебя от всего? Наивная. Она отвернулась к стене, давая понять, что разговор окончен. Ты поднялась, чувствуя, как тяжело вставать с большим животом.— Поправляйся, Чисаки, — сказала ты и вышла. А в коридоре ты остановилась, прислонившись к стене. Её слова засели в голове, как заноза. Она права: мир жесток, и враги Сукуны не дремлют. Но её интерес к ядам… Слишком удобно, слишком вовремя. Ты не знала, чему верить. Но одно знала точно: теперь будешь смотреть в оба. Остаток дня прошёл в тягучем ожидании. Лекарь осмотрел тебя, подтвердил, что с ребёнком всё в порядке, прописал укрепляющий отвар. Ты попыталась заняться вышивкой, но мысли разбегались. К вечеру позвали к ужину. В общей гостиной было непривычно тихо — Чисаки не было, и её отсутствие чувствовалось острее, чем её присутствие. Сукуна вошёл, когда ты уже сидела за столом. Он окинул тебя взглядом, коротко кивнул и сел напротив. Ужин проходил в молчании. Ты ковыряла еду, не решаясь заговорить первой.— Ешь, — бросил он, заметив твои колебания. — Тебе нужны силы. Ты послушно отправила в рот кусочек рыбы. Вкус почти не чувствовался.— Господин, — начала ты осторожно, — книги, что были у Чисаки… вы нашли в них что-то? Он поднял на тебя четыре глаза, и в них мелькнуло что-то — то ли раздражение, то ли задумчивость.— Старые записи о травах. Некоторые действительно ядовиты, но они нужны для лекарств. Яд, это тоже лекарство. Но ничего такого, чего не было бы в библиотеке лекаря. Она просто… увлекается — А может, она хотела приготовить яд? — вырвалось у тебя прежде, чем ты успела подумать. Сукуна усмехнулся, и в усмешке послышалось холодное презрение.— Чтобы отравить меня? Глупо. Я чувствую яд за версту. И даже если бы она попыталась… — он замолчал, и его нижний рот растянулся в улыбке, от которой кровь стыла в жилах. — Это была бы забавная смерть. Для неё. Ты вздрогнула, представив, что он может сделать с тем, кто осмелится его отравить. Даже думать об этом не хотелось.— Но она могла навредить кому-то ещё, — тихо сказала ты. — Например, мне. Или ребёнку. Сукуна на мгновение замер. Его взгляд стал тяжелее, и ты почувствовала, как воздух вокруг сгущается.— Если она посмеет, — прорычал он, и в этом рычании было обещание такой расправы, что у тебя перехватило дыхание, — она пожалеет, что родилась. Но пока что я не вижу угрозы. Просто глупая баба с дурной головой. —Он отодвинул тарелку и поднялся.— Не переживай. За ней присмотрят. А ты… отдыхай. —Он вышел, оставив тебя одну с недоеденным ужином и тяжелыми мыслями. Ты знала, что он прав: Чисаки вряд ли решилась бы на открытое отравление. Но в том и коварство ядов — они действуют медленно, незаметно. И та, кто умеет ждать, может нанести удар, когда его не ждут. Вернувшись в свои покои, ты долго сидела у окна, глядя на тёмный сад. Луна скрылась за облаками, и мир погрузился в непроглядную тьму. Малыш снова толкнулся, и ты положила руку на живот, чувствуя его тепло.— Я защищу тебя, — прошептала ты в тишину. — Что бы ни случилось. Утром пришло известие: Сукуна отправил гонцов к тем самым торговцам, что привозили косметику. Их нашли, допросили — и они сознались, что белила были поддельными, с примесью свинца. Их казнили, как и обещал Сукуна. А Чисаки, узнав об этом, заперлась в своих покоях и не выходила оттуда целый день. Ты же провела этот день с Харуэ, вышивая пелёнку для малыша. Старуха, услышав о ночных событиях, только покачала головой.— Осторожнее, дитя, — сказала она. — Не все раны видны глазу. И не все яды пахнут. —Ты кивнула, вдевая в иглу алую нить.— Знаю, Харуэ-сан. Знаю.—Но в глубине души ты надеялась, что всё это — лишь плод воображения, и что Чисаки, получив своё наказание, одумается. Потому что если нет… если её интерес к ядам не был случайным… тогда война, которую вы вели за внимание Сукуны, могла обернуться настоящей битвой. _____________________________ Ты сидела на веранде своих покоев, поджав ноги и положив руки на округлившийся живот. Вечер был тихим, воздух наполнился прохладой, и где-то вдалеке кричали ночные птицы. Ты любила эти мгновения, когда можно было остаться наедине с собой и с тем, кто рос внутри тебя. Малыш шевельнулся, и ты почувствовала, как по телу разливается тепло, не сравнимая ни с чем радость. Твои губы сами собой сложились в улыбку.— Снова не спишь, маленький? — прошептала ты, проводя ладонью по животу. — Толкаешься, как отец. Такой же непоседливый.—В ответ последовал новый толчок — сильнее, будто малыш подтверждал твои слова. Ты тихо рассмеялась, и этот смех был таким светлым, таким чистым, что на мгновение даже мрачные стены крепости показались не такими уж давящими.Ты любила его. Этого крошечного человечка, который ещё не родился, но уже стал для тебя всем. Любила каждой клеткой своего тела, каждым вздохом. Ты не знала, мальчик это или девочка, не знала, каким он вырастет, унаследует ли силу отца или твою хрупкость. Но знала одно: ради него ты готова на всё. Даже остаться здесь, в этом логове тьмы и проклятий. Даже принять всё, что связано с Сукуной. Вспомнилось, как в первые дни после того, как лекарь объявил о беременности, ты лежала в своих покоях и плакала. От страха, от непонимания, от того, что носишь под сердцем дитя самого страшного существа этой эпохи. Как можно любить то, что родилось из насилия и страха? Как можно смотреть на это дитя и не видеть в нём отражение его отца — того, кто держит тебя в золотой клетке, кто одним движением руки может стереть в порошок целые деревни? Но со временем, в тебе начали просыпаться те самые, материнские инстинкты. Любовь к своему чаду, положению, этим чувствам внутри тебя и этой ответственности. Это был и твой ребёнок. И в тот миг всё изменилось. Страх ушёл, сменившись чем-то огромным, всепоглощающим, что не умещалось в груди. Это была любовь. Чистая, безоговорочная, не требующая ничего взамен.Ты полюбила его. Не за то, чей он сын, а вопреки. Или, может быть, именно потому, что он — твой. Часть тебя, которая будет жить, даже когда тебя не станет. — Ты не представляешь, как я тебя жду, — прошептала ты, поглаживая живот. — Как хочу увидеть твои глаза. Твои ручки. Услышать твой голос. Я буду учить тебя всему, что знаю сама. Покажу тебе сад, расскажу, как поют птицы по утрам. Научу тебя вышивать, если захочешь. Или играть на кото. А если ты унаследуешь силу отца… — ты замолчала, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Тогда я научу тебя быть человеком. Добрым, справедливым. Таким, каким он никогда не был.—Малыш толкнулся снова. Ты улыбнулась сквозь слёзы, которые всё же покатились по щекам.— Знаю, знаю. Ты будешь сильным, как он. Но я надеюсь, что в тебе будет и моя душа. Моя способность любить. Потому что без любви, малыш, даже самая большая сила — пустота. —Ты замолчала, глядя на луну, что поднялась над горизонтом, заливая сад серебристым светом. Мысли текли медленно, как река, унося с собой тревоги. Вспомнилось, как Сукуна впервые положил руку на твой живот. Ты тогда испугалась — вдруг он причинит боль, вдруг сделает что-то, что навредит ребёнку. Но он просто лежал рядом, молча, и его огромная ладонь накрывала твой округлившийся живот, как щит. Ты тогда не поняла, что чувствовала — страх, облегчение, надежду? А теперь, оглядываясь назад, понимала: он тоже ждёт этого ребёнка. По-своему. По-чудовищному, но ждёт.— Твой отец странный, — сказала ты малышу, и в голосе твоем послышалась усмешка. — Он может быть страшным. Жестоким. Но с тобой… с тобой он другой. Когда он кладет руку на мой живот, я чувствую, как он замирает. Как ждёт твоего толчка. Я думаю… я думаю, он уже любит тебя. Просто не умеет показывать это. Он — Король Проклятий, а любовь для него — слабость.—Ты помолчала, вслушиваясь в тишину.— Но для меня ты — сила. Ты даёшь мне мужество, о котором я не знала. Ради тебя я готова терпеть всё. Его характер, его наложниц, эту жизнь в клетке. Потому что ты мой. И пока ты со мной, я не одна.—Ты опустила голову, прижимаясь щекой к коленям, и замерла, чувствуя, как внутри тебя бьётся ещё одно сердце. Твоё сердце.— Я назову тебя… — задумалась ты. — Ещё не знаю как. Но имя будет красивым. Светлым. Чтобы оно напоминало тебе, что даже в самой глубокой тьме есть место свету. Малыш затих, наверное уснул, убаюканный твоим голосом и теплом. Ты сидела ещё долго, не в силах оторваться от этого чувства — быть домом для другой жизни. И впервые за долгое время тебе казалось, что всё будет хорошо. Не сейчас, не завтра, но когда-нибудь. Когда этот маленький человечек откроет глаза и увидит мир. Твой мир. Светлый, несмотря ни на что.— Я люблю тебя, — прошептала ты в темноту. — Больше жизни. Утром ты проснулась от того, что кто-то гладил твой живот. Ты открыла глаза и увидела Сукуну. Он сидел на краю кровати, его огромная ладонь лежала на округлости, а глаза были полуприкрыты. Он выглядел… умиротворённым. Почти человеческим.— Ты разговаривала с ним ночью, — сказал он, не глядя на тебя. — Я слышал, когда проходил мимо твоих покоев—Ты замерла, не зная, что ответить. Он наклонил голову, и его взгляд встретился с твоим.— Но я не расслышал, что именно ты ему говрила — Я говорила, что люблю его, — ответила ты честно. — Что жду. Сукуна молчал долго. А потом его губы дрогнули в той странной, усмешке, которую ты видела только в самые редкие мгновения.— Хорошая мать, — сказал он. — Моему наследнику повезло.—Ты не знала, что он вложил в эти слова — гордость, признание или просто очередную констатацию факта. Но твоё сердце забилось чаще. Он не отвернулся, не ушёл. Он остался сидеть, поглаживая твой живот, и ты чувствовала, как внутри, под его ладонью, малыш снова шевелится — сильный, живой, твой. Твоя рука легла поверх его руки. Ты и твой ребёнок — вы были его. Но он, сам того не зная, становился вашим. ______________________________ Прошло несколько недель. Несколько недель, в течение которых тишина в крепости казалась обманчивой, а воздух — слишком плотным, чтобы дышать полной грудью. Ты старалась не думать о Чисаки, о её книгах, о ночном падении в реку. Она залечила ногу, вернулась к привычной жизни, но стала тише. Гораздо тише. И ты позволила себе поверить, что всё наладилось. Что она одумалась, приняла своё место, смирилась. Ты посвящала дни подготовке к рождению малыша: шила пелёнки с Харуэ, перебирала маленькие кимоно, которые служанки приносили по приказу Сукуны, читала свитки с детскими песнями. В эти минуты ты была почти счастлива. Почти. Тот день начался обычно. Ты пила чай, когда в дверь постучали. Служанка, бледная, с дрожащими руками, низко поклонилась.— Госпожа… господин требует вас в главный зал. Немедленно. Твоё сердце пропустило удар. Что-то было не так. В голосе девушки, в её глазах, в том, как она избегала смотреть на тебя, было что-то неправильное.— Что случилось? — спросила ты, поднимаясь. — Я… не смею говорить, госпожа. — поклонилась девушка. Ты не стала настаивать. Оделась быстро, чувствуя, как малыш встревоженно заворочался в животе. «Тише, тише», — прошептала ты, поглаживая округлость, но тревога уже пустила корни. Когда ты вошла в главный зал, то увидела тот самый полумрак, что был всегда и почувствовала тяжелым, давящим воздухом. Факелы горели ровно, но их свет казался тусклым, будто сама тьма сгустилась вокруг трона. Сукуна восседал на своём месте, и его четыре глаза горели холодным, ледяным огнём. Рядом с ним стоял Ураумэ, бесстрастный, как всегда, но ты чувствовала: что-то произошло. Что-то страшное. Чисаки стояла в стороне, опустив голову, её лицо было бледным, но в уголках губ застыло что-то, что ты не могла прочитать. У её ног лежал на циновке один из младших слуг — парень 20 лет, что часто прислуживал Сукуне, как военное лицо, выполнял мелкие поручения. Он был бледен, губы его посинели, дыхание было тяжелым, прерывистым. Рядом с ним суетился старый лекарь, что-то вливая ему в рот.Ты замерла на пороге. — Войди, — голос Сукуны прозвучал ровно, но от этого ровного тона кровь стыла в жилах.—Ты сделала шаг, второй, третий. Ноги стали ватными, но ты заставила себя идти, держа спину прямо.— Ты знаешь этого человека? — спросил он, указывая на слугу. — Да, господин, — ответила ты, чувствуя, как пересохло в горле. — Он один из военных, что выполнял ваши задание, по типу сбора дани, с близ лежащих деревень. — Его отравили, — сказал Сукуна, и в его голосе появилась сталь. — сегодня утром, после завтрака, забился в конвульсиях, прям на посту—Он помолчал, и в этой паузе ты услышала, как этот парень тяжело дышит, как лекарь шепчет молитвы.— Яд не сильный, — продолжил Сукуна. — Но если взять много, то этого будет достаточно, чтобы убить, илм покалечить человека — Яд был в бутонах цветка, — сказал Ураумэ, и его голос прозвучал как приговор. — эти цветки принесли служанки. Их всех уже допросили. Они сказали, что получили приказ принести их из кладовой Чисаки…—Он замолчал, бросив взгляд на Чисаки. — От кого? — спросил Сукуна, и в его голосе зазвенела угроза. — От госпожи, — тихо сказал Ураумэ. — От госпожи, что носит ваше дитя. Ты замерла. Мир вокруг перестал существовать. Остался только этот голос, это обвинение, этот ледяной взгляд Сукуны, обращённый на тебя.— Что? — выдохнула ты, не веря своим ушам. — Я… нет. Я не… — В её покоях нашли вот это, — перебил Ураумэ, и слуга выступил вперёд, держа на вытянутых руках маленькую шкатулку. Внутри, на тёмном шелке, лежали засушенные цветки. Ты сразу поняла. Не потому, что видела раньше, а потому, что эти цветы были… красивыми. Ярко-алым, с длинными лепестками, похожими на языки пламени, такие растения, всегда означали опасность. И на вид он не предвещал ничего хорошего — Это аканит, — сказал лекарь, поднимая голову. — В малых дозах — лекарство от лихорадки. В больших — яд. — Я не знаю, что это, — сказала ты, и голос твой дрогнул. — Я никогда не видела эти цветы. Его подбросили! Сукуна смотрел на тебя, и в его взгляде не было привычной теплоты, не было снисхождения. Только холод. Ледяная, бездонная пустота, в которой ты могла утонуть.— Чисаки, — позвал он. Она шагнула вперёд, всё так же опустив голову, но ты видела, как дрожат её плечи. Или играет?— Господин, — начала она, и голос её звучал тихо, с дрожью, — я… я не хотела говорить. Но теперь, когда случилось такое…— Она подняла глаза, и в них стояли слёзы. Искренние, настоящие слёзы. Ты не могла поверить, что они фальшивы — слишком правдоподобно они блестели в свете факелов.— Я несколько недель изучаю травы, — продолжила она, — чтобы быть полезной. Лекарь разрешил мне брать некоторые книги, показывал, как готовить настойки. Я делала лекарства. Для себя, для слуг, для… для неё. — Она кивнула в твою сторону. — Я думала, мы подружимся. Я давала ей некоторые сборы, чтобы укрепить здоровье. Но недавно я заметила, что из моей кладовой пропало несколько цветков аконита. Я не придала значения — думала, ошиблась. А сегодня…— Она замолчала, вытирая слёзы.— Сегодня я нашла вот это, — она показала на руку Урауме, где лежали те самыйе цветы. — В её покоях. Я… я зашла, чтобы оставить укрепляющий отвар, и увидела шкатулку. Шкатулка была открыта и я увидела.. Увидела эти лепестки. Я сразу поняла, что это моё. Я не знала, что она собирается сделать, поэтому не придала значение, не стала забирать. Я не думала, что она… что она отравит кого-то! — Ложь! — выкрикнула ты, чувствуя, как мир рушится. — Я никогда не брала твои травы! Я не знаю ни о каких ядах! Это ты! Ты всё подстроила! — Тишина, — рявкнул Сукуна, и его голос прокатился по залу, как гром.—Ты замолчала, прижимая руку к животу. Ты пыталась унять дрожь, но не могла.Сукуна поднялся с трона. Его фигура, огромная, тёмная, нависла над вами обеими. Он подошёл сначала к Чисаки, взял её за подбородок, заставив смотреть в глаза.— Ты уверена? — спросил он, и в его голосе не было эмоций. — Не ошибаешься? — Я… я видела своими глазами, господин. И когда узнала об отравлении военного, то сразу рассказала это Урауме, — прошептала она, и слёзы снова потекли по её щекам. — Я не хотела верить, но… я просто не стала разбираться в этом и ушла. А она... Она применила его Он отпустил её и повернулся к тебе. Ты смотрела на него, чувствуя, как сердце разрывается от боли. Не от несправедливости — от того холода, что застыл в его глазах.— Ты? — спросил он, и в этом одном слове было всё. — Нет, — ответила ты, глядя прямо в его четыре глаза. — Я не брала её цветы. Я не травила никого. Я не отдавала приказ слугам обокрасть ее место. Клянусь жизнью моего ребёнка. Он молчал долго. Очень долго. Каждая секунда тянулась вечностью.— Шкатулка была в твоих покоях, — сказал он наконец. — цветы — из её запасов. Служанки говорят, что эти цветы, из ее припасов, они принесли по твоему приказу. — Это не я! — выкрикнула ты, чувствуя, как отчаяние заливает грудь. — Кто-то подставил меня! Чисаки! Она… она ненавидит меня! Она хочет избавиться от меня и моего ребёнка! Чисаки всхлипнула, закрывая лицо руками.— Как ты можешь? — прошептала она. — Я хотела помочь тебе, а ты… — Хватит! — Сукуна поднял руку, и оба замолчали. Он отошёл к трону, сел, и его четыре глаза обвели вас обеих. В них не было гнева — только холод. Тот самый холод, от которого у тебя перехватило дыхание.— Кто-то из вас лжёт, — сказал он ровно. — Кто-то посмел травить моего слугу. В моём доме.—Он сделал паузу, и в этой паузе ты услышала дыхание парня — оно стало тише, слабее. — Я выясню правду, — продолжил Сукуна, и в его голосе зазвенела сталь. — Любой ценой. У меня есть способы заставить говорить даже мёртвых. Если виновата ты, — он посмотрел на Чисаки, и та побледнела, — ты пожалеешь, что родилась. Если виновата ты, — его взгляд обратился к тебе, и ты почувствовала, как земля уходит из-под ног, — даже мой наследник тебя не спасёт. Ты покачнулась, прижимая руку к животу. Малыш толкнулся, и эта боль была единственным, что удерживало тебя на ногах.— Я не виновата, — прошептала ты, но твой голос утонул в тишине. — Вы обе пойдёте в свои покои, — объявил Сукуна. — Никуда не выходить. Не видеться. Не говорить. До тех пор, пока я не разберусь. Если кто-то из вас попытается сбежать или уничтожить улики…—Он не закончил. Не нужно было. Ты повернулась и пошла. Ноги несли тебя сами, ты не чувствовала пола под собой, не видела коридоров. Только стук сердца, только толчки малыша, только холод в груди, который был страшнее любой казни. Ты вошла в свои покои, и дверь за тобой закрылась. Тяжело, глухо, как крышка гроба. Стоя посреди комнаты, ты смотрела на знакомые вещи — на зеркало, подаренное им, на вышивку, что делала с Харуэ, на маленькие пелёнки, которые приготовила для ребёнка. Всё это было здесь. А он… он смотрел на тебя так, будто ты была чужой. Будто ты была врагом. Слёзы хлынули потоком. Ты опустилась на колени, прижимая руки к животу, и зарыдала. Не от страха. От того, как он посмотрел на тебя. От того, что в его глазах не было ничего. Только холод. Тот самый холод, который он обещал тем, кто его предаст.— Я не делала этого, — шептала ты, качая головой. — Я не делала.— Ты лежала на полу, свернувшись клубком, и смотрела на дверь. Она была закрыта. Снаружи — стража. Внутри — пустота. Он не пришёл. Не пришёл проверить, как ты, не пришёл сказать, что верит. Он оставил тебя одну. С этим холодом. С этим страхом. С этим пониманием, что его холод для тебя страшнее любой казни. Потому что ты привыкла к его теплу. Потому что ты полюбила его. Потому что без него ты — ничто.Ты просто лежала на холодном полу и ждала. Ждала, когда он вернётся. Когда всё прояснится. Когда он посмотрит на тебя иначе. Но в глубине души ты знала: даже если правда откроется, даже если Чисаки понесёт наказание — этот холод останется с тобой навсегда. Потому что он усомнился. Потому что он посмотрел на тебя, как на врага. Потому что для него ты была всего лишь… подозреваемой. А ты любила его. И это было страшнее любого яда.