Подарок для Короля Проклятий

Прошла неделя. Неделя, растянувшаяся в бесконечность. Ты сидела в своих покоях, как в золотой клетке, и дни сливались в один сплошной, серый ком. Ты почти не ела, почти не спала. Только смотрела в стену или на сад за окном, где ветер качал ветви деревьев, и думала. Думала о нём. О том, как он смотрел на тебя — холодно, пусто, будто ты была чужой. Будто все эти месяцы, все ночи, все его слова, все прикосновения к животу ничего не значили. Ты обижалась. Нет, не так. Ты была в ярости. Глубокая, горькая, обжигающая обида поднималась изнутри, смешиваясь с болью предательства. Ты носишь его ребёнка. Ты отдала ему всё — тело, душу, мысли. Ты научилась бороться за него, терпеть его холодность, принимать его жестокость. А он… он посмотрел на тебя, как на врага. Как на ту, кто способна отравить его слугу, рискнуть его наследником. Каждую ночь ты ждала, что он придёт. Хотя бы посмотреть, как ты. Хотя бы сказать, что расследование идёт. Но дверь оставалась закрытой. Только служанки приносили еду, которую ты почти не трогала, и передавали короткие приказы: «Не выходить. Ни с кем не говорить. Ждать». Ты ждала. И ненавидела его за это ожидание. На пятый день Харуэ, которую к тебе пустили по особому распоряжению, видимо, Сукуна понимал, что беременной нужна поддержка, сидела рядом и гладила твои волосы.— Не терзай себя, дитя, — говорила она своим тихим, спокойным голосом. — Он узнает. И найдёт правду. — Он не поверил мне, Харуэ, — отвечала ты, и голос твой дрожал от сдерживаемых слёз. — Он посмотрел на меня так… будто я уже виновата. Будто всё, что было между нами — пустота. — Он — Король Проклятий, — вздыхала старуха. — Он не умеет доверять. Это его природа. Но он справедлив. Если ты невиновна, он это докажет. — А если нет? — шептала ты, прижимая руку к животу. — Если он решит, что это я? Что тогда с моим ребёнком будет?—Харуэ молчала. Потому что ответа не знал никто. На седьмой день дверь твоих покоев открылась. Ты сидела у окна, укутавшись в шаль, и смотрела на сад, когда услышала шаги. Тяжёлые, уверенные, знакомые до боли. Ты не обернулась. Только сжала пальцы на подлокотнике кресла, чувствуя, как сердце забилось где-то в горле.— Уходи, — сказала ты, не глядя на него. Голос твой был тихим, но твёрдым. Он не ушёл. Он подошёл ближе, и ты почувствовала его присутствие за спиной — огромное, давящее, горячее.— Дело закрыто, — сказал он, и в его голосе не было привычной насмешки. Только усталость. — Это были служанки. Три девушки, которые помогали Чисаки с травами. Они украли яд, отравили того человека, и хотели подставить тебя Ты медленно повернула голову. Впервые за неделю ты посмотрела на него. В его глазах не было холода — скорее, какая-то неуверенность. То, чего ты никогда не видела у Короля Проклятий.— Ты мне не поверил, — сказала ты, и в голосе твоём зазвенела обида. — Ты смотрел на меня, как на преступницу. Ты держал меня взаперти неделю. Ты…—Ты замолчала, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Я расследовал, — ответил он, и в его голосе послышалось раздражение. — Я должен был быть уверен. Улики были против тебя. — Улики! — ты вскочила, забыв о тяжести живота, забыв о страхе. — Какие улики? Шкатулка, которую кто-то подбросил? Слова Чисаки, которая ненавидит меня? Ты знаешь меня! Ты знаешь, что я не способна на такое! Я ношу твоего ребёнка! Я…—Голос сорвался. Ты отвернулась, сжимая кулаки, чтобы не разреветься.— Ты не пришёл ни разу, — продолжила ты тише. — Ни разу за всю неделю. Ты оставил меня одну. С моим страхом. С мыслью, что ты можешь… что ты…—Он шагнул ближе, протянул руку, чтобы коснуться твоего плеча. Но ты отшатнулась, как от огня.— Не трогай меня. — Послушай, — начал он, и в его голосе появились нотки, которых ты раньше не слышала. Что-то похожее на… вину? Нет, не может быть— Я был зол. Кто-то посмел травить в моём доме моих людей. Я должен был наказать виновных. Я не мог… — Ты мог поверить мне! — выкрикнула ты, поворачиваясь к нему. Слёзы текли по щекам, но ты не вытирала их. — Ты мог прийти и сказать: «Я знаю, что это не ты, но я должен разобраться». Ты мог… хоть что-то сделать, чтобы я не чувствовала себя преданной! Он молчал. Смотрел на тебя, и в его глазах мелькало что-то — то ли гнев, то ли растерянность.— Я не умею… — начал он, но ты перебила. — Не умеешь? Или не хочешь? Ты — Король Проклятий, ты можешь всё. Но когда дело касается чувств, ты становишься слепым и глухим. Ты не видишь, что я люблю тебя. Что я никогда не сделала бы ничего, что навредило бы тебе или твоим людям. Ты…—Ты замолчала, чувствуя, как силы покидают тебя. Обида душила, жгла изнутри.— Я ненавижу тебя, — прошептала ты, понимая, что это неправда. Но слова уже вылетели. Он шагнул к тебе, и ты, не думая, замахнулась. Твоя ладонь врезалась в его щёку — звонко, больно. Его голова даже не дрогнула, но в глазах вспыхнуло удивление.— Как ты… — Пошёл к черту! — закричала ты, разворачиваясь и почти бегом направляясь к выходу из его покоев. Ты выскочила в коридор, тяжело дыша, прижимая руку к животу. — Вернись, немедленно— крикнул он, и в его голосе прозвучала сталь. Но ты не вернулась. Ты бежала по коридору, не разбирая дороги, пока не оказалась у дверей комнатки отдыха. Ты влетела внутрь, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, сползая на пол. Слёзы текли рекой. Ты плакала от обиды, от боли, от того, что ударила его — того, кто мог уничтожить тебя одним движением. Но он не уничтожил. Он позволил. И это было хуже. — Я не прощу, — прошептала ты в пустоту. — Хотел холод, так получай. —Ты сидела на полу, обхватив живот руками, и чувствовала, как внутри бьётся маленькое сердечко — твоё оправдание, твоя надежда, твоя боль. А за дверью было тихо. Он не пошёл за тобой. Не выломал дверь. Не приказал страже ворваться. Он оставил тебя одну. Снова. _____________________ Прошло несколько дней. Ты сбилась со счёта — то ли три, то ли четыре, то ли все пять. Время в этих стенах шло медлянно. Ты заперлась в своих покоях и выходила только в сад в те часы, когда точно знала, что его там не будет. Ты избегала его. Не потому, что не хотела видеть — а потому, что боялась. Стыд и страх сплелись в тугой узел где-то в груди, не давая дышать полной грудью. Ты ударила его. Дала пощёчину Королю Проклятий. Ты осмелилась поднять руку на того, кто одним движением мог стереть тебя в порошок, кто никогда и никому не позволял такого неуважения. Ты накричала на него, послала прочь. Если бы кто-то другой сделал это, его голова уже давно украшала бы частокол на воротах. Но ты… ты была жива. И это пугало сильнее любой казни. Каждое утро ты просыпалась с мыслью: сегодня он придёт. Сегодня он выместит гнев. Сегодня он напомнит тебе, кто ты и кто он. Но дни шли, а дверь твоих покоев оставалась закрытой. Ты слышала его шаги в коридорах — тяжёлые, мерные, — и сердце замирало, готовое выпрыгнуть из груди. Но он проходил мимо. Ни разу не остановился. Ни разу не постучал.«Он забыл обо мне», — думала ты по ночам, свернувшись калачиком на кровати, прижимая руки к животу. «Он решил, что я не стою его внимания. Или ждёт, когда я приползу сама, буду молить о прощении». Но ты не ползла. Гордость, та самая, что проснулась в тебе за эти месяцы рядом с ним, не позволяла. Ты обижалась. Ты была ранена. Ты ждала, что он сделает первый шаг — хотя и понимала, как это глупо. Король Проклятий не делает первых шагов. Король Проклятий не просит прощения. Король Проклятий не опускается на колени. Тот день ничем не отличался от предыдущих. Ты стояла у окна, за которым серое небо сливалось с тёмной зеленью сада, и рассеянно гладила живот. Пальцы выводили круги на шелке кимоно, и ты в сотый раз прокручивала в голове ту сцену — его холодный взгляд, своё отчаяние, пощёчину, звонкую и хлёсткую, от которой у самой заныла ладонь. Дверь отодвинулась без стука. Ты вздрогнула всем телом, но не обернулась. Ты узнала его шаги — тяжёлые, почти неслышные на деревянном полу, но отдающиеся эхом в твоей груди. Сердце забилось где-то в горле, ладони вспотели, а ноги стали ватными. Ты не могла двинуться. Только стояла, глядя в окно, на своё бледное отражение в стекле, и ждала. Он не сказал ни слова. Ты слышала, как он приближается, как воздух в комнате становится тяжелее, пропитываясь его энергией, его присутствием, его запахом — дыма, железа и чего-то древнего, первобытного. Каждый его шаг отдавался в твоей спине, и ты сжимала подоконник так, что побелели костяшки. «Сейчас, — думала ты. — Сейчас он схватит меня за плечо, развернёт, и я увижу в его глазах гнев. Или презрение. Или ту ледяную пустоту, что страшнее любого крика». Но он остановился за твоей спиной. Ты чувствовала его жар — огромный, живой, обжигающий даже сквозь ткань кимоно. Он стоял так близко, что ты ощущала его дыхание на своих волосах. И не двигался. Ты не выдержала первой. Страх пересилил гордость. Ты медленно, очень медленно, словно каждое движение могло стать последним, повернулась к нему лицом. Он был здесь. Рёмен Сукуна, Король Проклятий, существо, перед которым трепетали целые провинции. Он стоял перед тобой, и его четыре глаза смотрели не на твоё лицо — на твой живот. В них не было гнева. Не было холода. Не было той пугающей пустоты, которую ты видела в зале, когда он обвинял тебя. Там было что-то другое. Что-то, что ты не могла прочитать, от чего сердце сжалось, а потом забилось с новой силой. Ты попятилась. Инстинктивно, не думая, просто подчиняясь древнему животному страху, который кричал: «Беги, прячься, защищай себя и ребёнка». Твои ноги ударились о стену — ты и не заметила, как оказалась у дальней стены комнаты, прижавшись спиной к холодным доскам, вжав голову в плечи, прикрывая живот руками.— Не надо, — прошептала ты, и голос твой сорвался. — Пожалуйста… я не хотела… я…—Ты не могла закончить. Слова застревали в горле, слёзы подступали к глазам, и ты смотрела на него, как заворожённая, ожидая удара — физического или словесного, не важно. Ты ждала наказания. Потому что заслужила. Потому что никто не смеет поднимать руку на Короля. Он сделал шаг к тебе. Ты вжалась в стену сильнее, готовая провалиться сквозь неё, исчезнуть, раствориться в воздухе. Но он не остановился. Он подошёл вплотную, и ты зажмурилась, не в силах смотреть в его четыре глаза, ожидая… Он опустился на колени. Ты не поверила своим ушам. Открыла глаза, думая, что это сон, что рассудок помутился от страха. Но он был здесь. Рёмен Сукуна, чья фигура всегда возвышалась над тобой, чья тень накрывала тебя целиком, сейчас стоял на коленях. На коленях перед тобой. Ты смотрела на него сверху вниз — впервые за всё время — и не могла вымолвить ни слова. Его руки поднялись. Медленно, почти нерешительно — ты никогда не видела его нерешительным. Огромные, горячие ладони легли на твой живот поверх шелка кимоно. Он прижался к нему лицом. Ты чувствовала его дыхание через ткань — тёплое, ровное, вибрирующее. Его лоб уткнулся в твою округлость, и он замер. Ты стояла, прижавшись спиной к стене, а он — на коленях у твоих ног, обнимая твой живот, уткнувшись в него лицом, как ребёнок, ищущий защиты. Только он не искал защиты. Он… что? Ты не знала. Не понимала. Но твоё сердце, которое ещё мгновение назад колотилось от страха, вдруг начало таять. Обида, гнев, боль — всё это отступило куда-то в тень, уступая место чему-то огромному, тёплому, всепоглощающему. Он не говорил ни слова. Не просил прощения. Не объяснял, почему так поступил, почему сомневался, почему не пришёл раньше. Он просто стоял на коленях и держался за тебя, как за единственное, что имело значение. И этого было достаточно. Твои руки дрожали, когда ты подняла их. Пальцы коснулись его головы — розовые волосы, жёсткие, пахнущие дымом. Он не вздернулся. Ты провела по ним, невесомо, боясь спугнуть этот миг. Его руки на твоём животе сжались чуть сильнее. — Ты… — начала ты, но голос предательски дрогнул.—Он поднял голову. Его четыре глаза смотрели на тебя снизу вверх — непривычно, странно, почти неловко. В них не было слёз, конечно — Король Проклятий не плачет. Но было что-то, что заставило твоё сердце сжаться. Усталость? Сожаление? Ты не умела читать его мысли, но в этот момент тебе показалось, что ты поняла главное: ему тоже было больно. Всю эту неделю. Может быть, даже больше, чем тебе.— Дурак, — прошептала ты, и слёзы наконец потекли по щекам — не от страха, не от обиды, а от облегчения. — Ты… дурак. Он не ответил. Просто снова уткнулся лицом в твой живот, и ты чувствовала, как его дыхание становится глубже, ровнее. Твои пальцы перебирали его волосы, гладили затылок, спускались на мощные плечи. Ты стояла и плакала, а он... Он оставался на коленях, и в этом было столько смирения, столько… любви? Ты не знала, можно ли называть это любовью. Но что-то очень на неё похожее. Неизвестно, сколько вы так простояли. Может, минуту. Может, час. Время потеряло значение. Только его дыхание, твои слёзы и тепло, что разливалось между вами, соединяя вас крепче любых уз. Наконец он поднял голову. Его взгляд встретился с твоим, и ты увидела в нём то, чего никогда не видела раньше — уязвимость. Такую хрупкую, такую нехарактерную для него, что у тебя перехватило дыхание. — Ты ударила меня, — сказал он, и в его голосе не было угрозы. Только констатация факта. — Никто никогда… — Я знаю, — перебила ты, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Прости. Он покачал головой, и его рот изогнулся в той самой усмешке — грустной, почти нежной.— Не надо. Я… заслужил. Ты снова не поверила своим ушам. Король Проклятий признал, что заслужил пощёчину? Мир перевернулся. Но ты не стала спрашивать, не стала уточнять. Ты просто опустилась на колени перед ним — тяжело, неуклюже из-за живота, — и обняла его. Обхватила его шею руками, прижалась к его груди, чувствуя, как его руки смыкаются вокруг тебя, как он прижимает тебя к себе, как его подбородок утыкается в твою макушку.— Я так боялась, — прошептала ты в его плечо. — Я думала, ты… что ты больше не придёшь. Что ты… — Глупая, — его голос пророкотал над ухом, и в этом слове было столько тепла, сколько не было никогда. — Куда я денусь? Ты носишь моего наследника. — Только из-за наследника? — спросила ты, отстраняясь и глядя ему в глаза. Он помолчал. Его огромная ладонь легла на твою щёку, пальцы вытерли остатки слёз.— Не только, — сказал он тихо, и это было больше, чем любые признания. Ты улыбнулась сквозь слёзы. Простила. Всё простила — и его холод, и его сомнения, и эту неделю одиночества, и свой страх. Просто потому, что он пришёл. Просто потому, что он стоял на коленях. Просто потому, что он был здесь — с тобой. Он помог тебе подняться, поддерживая за талию, и повёл к кровати. Ты села на край, а он опустился рядом, всё ещё держа руку на твоём животе. — Я заглажу, — сказал он вдруг, и в его голосе послышалась странная, почти детская решимость. — Ты получишь всё, что захочешь. Подарки. Шёлк. Украшения. Сладости. Самые редкие, какие только найду. Хочешь — привезу конфет из Китая. Хочешь — закажу у лучшего ювелира ожерелье. Ты рассмеялась — первый раз за эту неделю. Смех вышел хриплым, но искренним.— Ты думаешь, меня можно купить подарками? Он посмотрел на тебя, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность.— А чем ещё? — Не знаю, — ответила ты, пожимая плечами. — Может… просто будь рядом. Не исчезай. Не смотри на меня, как на чужую. Верить мне. Он молчал долго. Потом кивнул — один раз, коротко, решительно.— Понял. Ты прильнула к нему, чувствуя, как его руки обнимают тебя, как его тепло согревает твою замёрзшую душу. Внутри, под сердцем, толкнулся малыш — сильно, требовательно. Все же, срок довольно большой. — Он тебя чувствует, — прошептала ты. — Каждый раз, когда ты рядом, он толкается. Сукуна опустил голову на твой живот, прислушиваясь. Его дыхание стало ровнее, и ты почувствовала, как напряжение уходит из его тела.— Сильный будет, — сказал он. — Как я. — И красивый, — добавила ты. — Как я. Он хмыкнул, и ты поняла — мир восстановлен. Не полностью, не до конца, но трещина, что образовалась между вами, начала затягиваться. Не шрамами — новой, более прочной связью.— Ты простила меня? — спросил он, не поднимая головы. Ты провела пальцами по его волосам, и улыбнулась.— Да, — ответила ты. — Простила. —Потому что любила. Потому что без него твоя жизнь была пустой. Потому что он — твой тюремщик, твой защитник, твоя буря и твой покой. И другого такого не было и не будет. А подарки и сладости… что ж, от них ты тоже не откажешься. В конце концов, кто сказал, что прощение должно быть бескорыстным? _________________________________ Прошло ещё несколько дней, и жизнь в его владениях начала понемногу возвращаться в привычное русло. Но это русло теперь было иным — глубже, спокойнее, с едва уловимым, но устойчивым течением, которое ты чувствовала всем своим существом. Ты больше не избегала его. Наоборот, ты искала встреч — не навязчиво, не требовательно, а так, как ищут солнце после долгой зимы. Когда он проходил по коридору, ты выходила из своих покоев и шла рядом. Когда он сидел в главном зале, разбирая донесения, ты устраивалась в углу с вышиванием и тихо проводила время, зная, что он иногда поднимает на тебя взгляд — и в этом взгляде больше нет холода. Он сдержал слово. Подарки хлынули рекой — не потому, что ты ждала их, а потому, что он, кажется, не знал другого способа показать, как ему жаль. Шёлка из далёкого Китая, нежные, как лепестки сакуры; лаковые шкатулки, инкрустированные перламутром и золотом; украшения с камнями, которые переливались в свете факелов всеми цветами радуги. Но самым ценным оказалась маленькая деревянная коробочка, которую он принёс лично, открыл и поставил перед тобой. Внутри лежали засахаренные фрукты — редкое лакомство, которое, как он сказал, «выписал специально из южных провинций, где сахар делают из тростника».— Сладкое полезно для беременных, — буркнул он, отводя глаза, и ты улыбнулась, чувствуя, как тает последний лёд в груди. Чисаки… Чисаки затаилась. После казни служанок она стала тише воды, ниже травы. Она больше не появлялась в общей гостиной, не пыталась привлечь внимание Сукуны, не бросала на тебя ядовитых взглядов. Она словно превратилась в тень, которая скользила по коридорам только тогда, когда была уверена, что никого не встретит. Ты видела её пару раз издалека — бледную, с потухшими глазами, сжимающую в руках чётки. Ты не знала, что она задумала. Может быть, ничего. Может быть, она действительно испугалась. Но ты не доверяла ей. Никогда больше. Сукуна, к твоему удивлению, тоже держал её на расстоянии. Он не наказал её — улик против неё не было, а подозрения оставались подозрениями. Но он больше не приглашал её разделить с ним вечер, не дарил подарков, не смотрел в её сторону. Ты не знала, было ли это его молчаливым признанием твоей правоты или просто усталостью от её игр. Но тебе было всё равно. Главное, что теперь он был с тобой. Вечера стали другими. Он приходил к тебе не только для того, чтобы лечь спать, но и просто так — сесть рядом, положить руку на живот, послушать, как ты рассказываешь о том, что вышила сегодня, или о том, как малыш толкался. Иногда он молчал часами, и это молчание было таким же тёплым, как его ладонь на твоей округлости. — Он сегодня сильнее толкается, — сказал он однажды, чувствуя, как ребёнок бьётся под его рукой. — Скоро родится. — Ты боишься? — спросила ты, и сама удивилась своей смелости. Он поднял на тебя взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление.— Я не боюсь ничего. — А если он будет похож на меня? — не унималась ты. — Маленький, слабый, без проклятой энергии? Сукуна усмехнулся, и его нижний рот изогнулся в знакомой кривой улыбке.— Ты не слабая, — сказал он, и это было так неожиданно, что ты замерла. — Ты выдержала меня. Это дорогого стоит. Ты покраснела, опустила глаза, и он, заметив твоё смущение, вдруг наклонился и коснулся губами твоего лба — легко, почти невесомо, но от этого прикосновения по телу разлилось тепло, сильнее любого огня.— Всё будет хорошо, — прошептал он, и ты поверила. Потому что он не врал. Он никогда не врал. Он просто молчал о том, что считал неважным. С каждым днём ты чувствовала, как возвращается то, что было потеряно — доверие. Не полное, не безоговорочное — ты больше не была наивной девочкой, которая верила каждому слову. Но достаточное, чтобы не вздрагивать от его шагов в коридоре. Достаточное, чтобы спать спокойно, когда он лежал рядом. Достаточное, чтобы снова улыбаться, глядя на него. Харуэ, заметив перемену, одобрительно кивала, когда ты приходила к ней в прачечную.— Мудрость, дитя, — говорила она, перебирая иглы. — Мудрость приходит с болью. Ты стала сильнее. И он это видит. — Я просто устала бояться, — отвечала ты, вдевая нитку в иглу. — И устала обижаться. — Это и есть мудрость, — улыбалась старуха. Ты снова начала выходить в сад — большой, красивый, с прудами и мостиками, где когда-то упала Чисаки. Теперь ты не боялась темноты. Ты гуляла днём, когда солнце заливало дорожки светом, и думала о будущем. О том, как родится малыш, как ты будешь пеленать его, кормить, качать на руках. О том, как научишь его первым словам — «мама», «папа», «небо», «вода». О том, покажешь ему этот сад, когда он подрастёт, и будешь рассказывать, как ждала его здесь, стоя на веранде и глядя на луну. Сукуна… Сукуна оставался собой. Он не стал мягче с другими — он всё так же карал непокорных, принимал послов, правил своими землями железной рукой. Но с тобой… с тобой он позволял себе то, чего не позволял никому. Ты видела это в его глазах, когда он смотрел на твой живот. Слышала в его голосе, когда он спрашивал, как ты себя чувствуешь. Чувствовала в его прикосновениях, когда он ложился рядом и обнимал тебя, уткнувшись лицом в твои волосы. Однажды, когда вы сидели в его покоях, он вдруг сказал— Я никогда не извинялся. Ни перед кем.—Ты подняла на него глаза, не понимая, к чему он ведёт.— Я не умею, — продолжил он, и в его голосе послышалась странная, почти детская неуверенность. — Но я… сожалею. О том, что не поверил тебе тогда.—Ты молчала, боясь спугнуть это редкое, почти невозможное признание.— Ты была права, — добавил он, отводя взгляд. — Я должен был прийти. Должен был сказать, что верю. Но я… — он замолчал, и ты увидела, как напряглись его челюсти. — Я не умею. Ты взяла его руку — огромную, горячую, испещрённую черными отметинами — и прижала к своей щеке.— Ты пришёл, — сказала ты. — Ты встал на колени. Для меня это важнее любых слов.—Он посмотрел на тебя, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на облегчение.— Дурак, — повторила ты, улыбаясь. — Но мой дурак.—Он хмыкнул, притянул тебя к себе и уткнулся носом в твою макушку. Ты чувствовала, как бьётся его сердце — ровно, сильно, уверенно. И твоё билось в такт. Всё стало на свои места. Не идеально — ты больше не ждала от него слов любви, не надеялась, что он станет другим. Ты приняла его таким, какой он есть — жестоким, сильным, неласковым, но твоим. А он принял тебя — слабую, но упрямую, боящуюся, но смелую, любящую вопреки всему. Внутри, под сердцем, шевелился малыш — их общий, их надежда, их будущее. И ты знала: что бы ни случилось, вы справитесь. Вместе. Потому что теперь вы были не просто господин и наложница. Вы были семьёй. Странной, пугающей, неправильной — но семьёй. Милый конец? Но это конец одной части,а не всей истории. Это всего лишь затишье перед бурей