Подарок для Короля Проклятий

Ты проснулась утром, чувствуя привычную тяжесть в теле, живот уже опустился, и дышать стало чуть легче, но каждый шаг давался с трудом. Сукуна, как всегда, ушёл по делам, бросив на прощание короткое: «Отдыхай. Скоро родишь». Ты тогда только усмехнулась про себя, «скоро» в его понимании могло означать и день, и неделю, и месяц. Но «скоро» наступило уже к вечеру. Ты сидела в своих покоях, перебирая маленькие пелёнки, которые сшила с Харуэ, когда первая схватка скрутила тебя так внезапно, что игла выпала из рук, а дыхание перехватило. Ты замерла, прижимая ладони к животу, чувствуя, как каменеют мышцы, как низ живота тянет незнакомой, пугающей болью. «Не сейчас, — подумала ты. — Ещё рано». Но тело знало лучше. Вторая схватка накатила через пятнадцать минут, третья через десять, и ты поняла: пришло время. Ты не стала звать Сукуну. Знала, что его сейчас нет во владениях, он уехал на границы провинций разбираться с каким-то мятежом. Ты позвала служанок, и те, побледнев, забегали, засуетились, вызывая повитух, лекарей, готовя воду, разжигая огонь в жаровнях, чтобы в комнате было тепло. Роды были долгими. Ночь сменилась предрассветными сумерками, а ты всё ещё лежала на полу, на мягких циновках и чистых простынях, которые меняли уже трижды. Твоё тело было мокрым от пота, волосы слиплись, дыхание сбивалось, и каждый новый сжим выжимал из тебя крик, который ты не могла сдержать, как ни старалась. Лекарь, старая опытная женщина с добрыми, но уставшими глазами, командовала — Дыши, госпожа! Глубже! Ещё! —Ты сжимала чьи-то руки, наверное служанки, и молилась. Не богам, конечно не им, в них ты не верила. Просто молилась, чтобы ребёнок родился живым и здоровым. Чтобы он крикнул. Чтобы его сердце забилось. Последняя потуга была самой сильной. Ты закричала и вдруг стало легко. Пустота внутри, которая тут же наполнилась облегчением, смешанным с изнеможением. — Мальчик! — голос лекарши звучал торжествующе. — Крепкий мальчик, госпожа! Ты не видела его, силы оставили тебя, глаза закрылись сами собой. Но ты слышала. Слышала первый крик — громкий, требовательный, полный жизни. Он кричал так, будто требовал от мира ответа, будто сразу давал понять, кто здесь хозяин. И в этом крике было что-то такое, от чего у тебя по спине побежали мурашки, не от страха, от узнавания. Его сын. Его наследник.— Положите рядом, — прошептала ты, открывая глаза.—помощница, уже обмывшая и запеленавшая младенца, опустилась рядом на колени и осторожно положила свёрток тебе на грудь. Ты опустила взгляд и замерла. Он был крошечным. Красным, сморщенным, с крошечными кулачками, которые тут же сжались, ухватившись за край пелёнки. Но не это заставило твоё сердце замереть. А его волосики. Светлые, с едва уловимым розоватым оттенком, такими же, как у отца. Их было совсем не много, пушок. И глаза..... Он открыл их, они были большие, ясные, и в них горел тот самый тёмно-алый огонь, который ты видела в четырёх глазах Сукуны. Только здесь было два глаза. Человеческих глаза. Но самое странное — разрез. Вокруг глаз, чуть ниже, словно тонкая, едва заметная линия, повторяющая форму век, создавала тот самый рисунок, который ты видела на лице Сукуны. Не четыре глаза, а только намёк, тень того, кем был его отец, знак, печать. — Он… — начала лекарша и замолчала, не зная, что сказать. — Он человек, — твёрдо ответила ты, прижимая малыша к груди. — Человек. Но ты знала — это не совсем так. Ты чувствовала это. Проклятая энергия исходила от него волнами, неконтролируемая, огромная, пугающая. Она вибрировала в воздухе, заставляя факелы пригибаться. — Госпожа, — прошептала она. — В нём… его сила. — Знаю, — ответила ты, глядя на сына. — Знаю. Малыш, будто услышав твой голос, перестал кричать. Он повернул голову, и уставился на тебя своими алыми глазами. — Здравствуй, — прошептала ты, касаясь губами его крошечного лба. — Я так ждала тебя.—Он моргнул. И вдруг его маленькая ручка, всё ещё сжатая в кулачок, потянулась к твоему лицу. Пальчики коснулись твоей щеки, невесомо и ты заплакала. От счастья, от облегчения, от того, что всё позади, что он здесь, с тобой, живой и тёплый. Ты лежала на полу, на мягких подстилках, укрытая одеялом, и смотрела на сына. Служанки бесшумно убирали окровавленные простыни, меняли воду, выносили тазы. Кто-то подал тебе чай, кто-то поправил подушку. Но ты ничего не замечала. Только его. Только этого маленького человечка с розовыми волосами и алыми глазами, который смотрел на тебя так, будто уже знал всё. Будто уже понимал, кто он и чей. Дверь отодвинулась без стука. Ты подняла голову и увидела его. Сукуна стоял на пороге, заполняя собой весь проём. Он был в дорожной одежде, на плечах плащ, покрытый пылью. Он вернулся. И судя по всему, ему уже доложили. Его четыре глаза обвели комнату: служанок, прижавшихся к стенам, лекаршу, склонившуюся в низком поклоне, и тебя. Ты, растрёпанная, бледная, с мокрыми от слёз щеками, лежала на полу с ребёнком на груди и смотрела на него в упор. Он вошёл, медленно, тяжело, каждый шаг отдавался эхом в твоей груди. Служанки расступались, не смея поднять глаз. Лекарша попятилась, бормоча поздравления. Он не обращал на них внимания. Он смотрел только на тебя и на ребёнка. Он остановился в двух шагах, нависая, как гора. Ты не отводила взгляда, хотя сердце колотилось где-то в горле. Сукуна замер. Ты видела это — мгновение, когда Король Проклятий впервые в жизни растерялся. Он смотрел на крошечное существо с розовыми волосами и алыми глазами, в котором чувствовал свою кровь, свою силу, своё наследие. И не знал, что делать. — Сын, — сказал он, и это было не вопросом. Утверждением. — Твой сын, — ответила ты, и голос твой звучал тихо, но твёрдо. Он опустился на корточки — резко, неловко, будто забыл, как это делается. Его огромные руки, испещрённые алыми отметинами, повисли в воздухе. Ты видела, как напряглись его плечи, как сжались челюсти. Он был… напуган? Нет. Король Проклятий не боится. Но он был сбит с толку.— Ты можешь дотронуться, — прошептала ты, и сама удивилась своей смелости. Ты знала, что ему не нужно разрешение и слова лишнее, но все равно сказала. Сукуна бросил на тебя быстрый взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то, отдалённо похожее на благодарность. А потом его ладонь, огромная, грубая, легла на голову ребёнка. Малыш даже не пискнул. Он уставился на отца своими алыми глазами. Сукуна все смотрел. Его нижний рот дёрнулся, то ли усмешка, то ли что-то ещё, чему ты не знала названия.— Крепкий, — сказал он, убирая руку. — Мой. — Весь в тебя, — ответила ты, и в голосе твоем послышалась радость . Он выпрямился, отступил на шаг, и ты снова увидела Короля Проклятий — властного, холодного, несгибаемого. — Имя, — сказал он. — Ты придумала как назовём? — Ещё нет, — ответила ты. — Хочу посмотреть на него. Понять, кто он. — Он мой наследник, — отрезал Сукуна. — Этого достаточно. — Нет, — возразила ты, и он удивлённо поднял бровь. — Он не только твой наследник. Он и мой сын. И у него будет имя, которое подходит ему. А не только его положению. Он смотрел на тебя долго, тяжело. Ты не отводила взгляда, прижимая ребёнка к груди. И в какой-то момент он кивнул, коротко, отрывисто.— Хорошо, — сказал он. — Выбирай.—Он развернулся и вышел, не оглядываясь. Его шаги затихли в коридоре. Служанки выдохнули, лекарша перекрестилась. А ты опустила взгляд на сына и улыбнулась. — Видел? — прошептала ты. — Какой он, твой отец.— Как и его отец, он будет сильным. Как и ты, он будет любить. И что бы ни случилось, ты сделаешь всё, чтобы он вырос не только наследником Короля Проклятий, но и человеком. Человеком, которого ты полюбила ещё до того, как увидела. Ты поцеловала его в макушку и закрыла глаза. Ты была измотана, разбита, но счастлива. Счастлива как никогда в жизни. Ты не помнила, как уснула, просто провалилась в темноту, убаюканная теплом маленького тела на груди и тихим шёпотом служанок, убирающих комнату. Сон был глубоким, без сновидений, таким, какой бывает только после долгого, изнурительного пути, когда каждый мускул тела кричит о покое. Проснулась ты от тихого посапывания рядом. Открыла глаза и сердце сжалось. Малыш лежал на подушк и спал, смешно надув губки. Крошечные кулачки были сжаты у подбородка. В утреннем свете, сочившемся сквозь бумажные стены, он казался нереальным — фарфоровой куклой, которую боязно трогать. Ты осторожно коснулась его щеки. Кожа была мягкой, тёплой, живой. Он шевельнулся, нахмурился во сне, и ты убрала руку, боясь разбудить. — Харуки, — прошептала ты, пробуя имя на вкус. — Весеннее дерево.— Это имя пришло на ум только сейчас. Харуки — не просто красивое слово. Оно несло в себе надежду, обновление, жизнь, которая пробивается даже сквозь самый холодный снег. Твой сын родился в преддверии весны, и ты хотела, чтобы это имя напоминало ему: даже в самой тёмной тьме есть место свету. Дверь отодвинулась, и ты подняла голову, готовая к тому, что это служанка с завтраком. Но это был он. Сукуна вошёл тихо, почти неслышно, ты поняла, что он специально сдерживал шаги, хотя обычно ему было всё равно, кого будить. Он был в свежей одежде, без дорожной пыли, и его четыре глаза сразу же устремились на свёрток рядом с тобой. — Спит? — спросил он низким голосом, и в этом вопросе не было привычной резкости. — Да, — ответила ты, поправляя одеяло. — Всю ночь проспал почти. Только пару раз просыпался поесть. Сукуна подошёл ближе и опустился на колени у изголовья так, чтобы видеть ребёнка. Ты заметила, как его руки, огромные, грубые, лежат на коленях. — Ты можешь прикоснуться, — тихо сказала ты, как и вчера. Он не ответил. Просто протянул руку и кончиками пальцев — шершавых, горячих, испещрённых черными отметинами, провёли по розовой макушке. Малыш шевельнулся, но не проснулся, только причмокнул губами и повернул голову, ища тепло. — Харуки, — сказал ты, и его взгляд метнулся к тебе. — Я решила. Его будут звать Харуки. Сукуна молчал несколько мгновений, перекатывая имя на языке, пробуя его на вкус.— Весеннее дерево, — произнёс он, и ты удивилась, он понял. Нет, он знал значение слова. — Мягкое имя, для наследника Короля Проклятий. — Он не только наследник, — возразила ты, как и вчера. — Он человек. И я хочу, чтобы его имя напоминало ему об этом. Он посмотрел на тебя долгим, тяжёлым взглядом. Ты не отвела глаз.— Харуки, — повторил он, и в его голосе послышалась странная, почти неуловимая нотка… принятия? — Хорошо. Пусть будет Харуки.—Он убрал руку, выпрямился и отошёл к окну. Ты видела его спину — широкую, мощную, напряжённую. Он стоял и смотрел на сад, где первые лучи солнца золотили ветки деревьев.— Он сильный, — сказал он вдруг, не оборачиваясь. — Я чувствую его энергию. Даже сейчас, когда он спит. — Он твой сын, — ответила ты, поглаживая малыша по голове. — Он мой наследник, — поправил он, и ты услышала в его голосе сталь. — Я буду учить его, когда подрастёт. Он должен знать, кто он и кем станет. — Он будет знать, — согласилась ты. — Но он также будет знать, что такое доброта. И любовь. Сукуна резко обернулся, и в его четырёх глазах мелькнуло что-то, похожее на насмешку.— Доброта? Любовь? В этом мире, это слабость. — В твоём мире, может быть, — не сдавалась ты. — Но в его мире будет и то, и другое. Потому что я его мать. Он смотрел на тебя, и ты не знала, что он думает. Но в какой-то момент его нижний рот изогнулся в усмешке — не злой, скорее… удивлённой.— Ты изменилась, — сказал он. — Раньше ты дрожала передо мной. А теперь споришь. — Теперь у меня есть ради кого спорить, — ответила ты, кивнув на Харуки. Он замолчал. Подошёл снова, опустился на колени и долго смотрел на сына. А потом его рука легла поверх твоей — огромная, горячая, тяжёлая и сжала твои пальцы.— Ты хорошо справилась, — сказал он, и это было высшей похвалой. — Крепкий мальчик, здоровый. — По другому и не могло быть, — улыбнулась ты. Это было правдой. Ведь всю беременность, ты соблюдала диету и множество других правил — Тебе нужен отдых, — продолжил он, и в его голосе появились командные нотки. — Лекарь сказал, первые дни ты должна лежать, не вставать. Есть то, что скажут. Я прикажу, чтобы за тобой следили. — Я и не планировала бегать, — ответила ты, чувствуя, как силы покидают тело. — Сил даже встать нету. Он кивнул, поднялся и направился к двери. Но на пороге остановился и обернулся.— Харуки, — сказал он, будто пробуя имя ещё раз. — Я запомню.—Он вышел, оставив тебя наедине с сыном. Ты смотрела на дверь, которая закрылась за ним, и думала о том, как странно устроен мир. Ещё время назад ты боялась этого человека до дрожи в коленях. А теперь….. теперь вы были связаны чем-то большим, чем страх и власть. Вы были связаны этой маленькой жизнью, которая спала сейчас на подушке. — Харуки, — прошептала ты, наклоняясь и целуя его в лоб. — Ты моё чудо. Моё весеннее чудо.—Ты заплакала. Снова... И снова улыбнулась сквозь слёзы. Впервые за долгое время ты чувствовала себя не наложницей, не вещью, не пешкой в чужой игре. Ты чувствовала себя матерью. ______________ Первые дни после рождения Харуки пролетели как один долгий, тягучий сон, в котором реальность мешалась с полузабытьем. Ты почти не вставала с постели — лекарь велел беречь силы, и даже служанки, обычно молчаливые и бесстрастные, теперь шикали друг на друга, если кто-то слишком громко ставил поднос. Харуки оказался беспокойным. Он требовал есть каждые два часа, просыпался с громким криком, заставляя тебя вздрагивать, и засыпал только у тебя на руках. Ты почти не спала, но странное дело — усталости не было. Только тихое, глубокое счастье, которое разливалось по телу каждый раз, когда ты смотрела на его розовую макушку или ловила его алый взгляд. Сукуна приходил каждый день. Не подолгу, не в одни и те же часы, иногда утром, иногда под вечер, иногда уже затемно, когда ты кормила сына при свете масляной лампы. Он не говорил нежностей, не спрашивал, как ты себя чувствуешь. Он просто входил, садился на расстоянии вытянутой руки и смотрел. Четыре глаза следили за каждым твоим движением, за каждым вздохом малыша. Иногда он задавал короткие вопросы: — Ест хорошо? — Да, господин. — Спит? — Просыпается часто, но быстро засыпает. — Кричит? — Только когда голоден. Он кивал и замолкал. Ты чувствовала на себе его взгляд, но больше не боялась. Что-то изменилось в этих отношениях — не с твоей стороны, с его. Он словно проверял, всё ли в порядке, убеждался, что его наследник в безопасности, и уходил, оставляя после себя запах дыма и железа. Однажды, когда Харуки проснулся и заплакал, ты взяла его на руки, чтобы покормить. Сукуна был рядом, он сидел у окна, делая вид, что читает свиток. Ты не стала прятаться. Просто расстегнула кимоно, приложила сына к груди, и он тут же замолчал, жадно припав к соску. Тишину нарушало только его чмоканье и твоё ровное дыхание. Сукуна поднял голову. Ты увидела, как его взгляд скользнул по твоей груди, потом малышу и задержался на твоём лице. В глазах мелькнуло что-то, то ли любопытство, то ли одобрение. — Природа, — сказал он, и в его голосе прозвучала странная нотка уважения. — Никогда не думал, что это может выглядеть так.… спокойно. — Это не спокойствие, — ответила ты, поглаживая Харуки по спинке. — Это бунт. Каждое кормление — маленький бунт с его стороны.—Он хмыкнул и снова уткнулся в свиток. На четвёртый день Харуэ настояла на том, чтобы проведать вас. Её привели служанки, и старуха, несмотря на слепоту, сразу же направилась к тебе, протягивая руки.— Дай-ка, дитя, — сказала она, и ты осторожно вложила в её морщинистые ладони тёплый свёрток. Харуэ прижала малыша к груди, провела пальцами по его лицу, по бровям, носу, губам и улыбнулась.— Сильный, — сказала она. — Упрямый наверное будет. И красивый. Весь в мать. — она не видела, но уже определила, что он будет красив.. Наверное, потому что он был человеком? — А характером в отца, — вздохнула ты. — Уже сейчас видно. — Это хорошо, — кивнула Харуэ. — С таким характером выживают. А ты, мать, не забывай о себе. Высыпайся, когда он спит. И ешь за двоих. — Я стараюсь, — ответила ты, принимая Харуки обратно.—Старуха посидела ещё немного, рассказала, что в прачечной всё спокойно, что Чисаки не появлялась и кажется, совсем забилась в свои покои, а потом ушла, оставив после себя запах старого дерева и уюта. На пятый день случилось то, чего ты ждала и боялась одновременно. Сукуна пришёл вечером, когда Харуки только что заснул после кормления. Ты лежала рядом, прикрыв его одеялом, и сама уже клевала носом. Его шаги заставили тебя открыть глаза.— Не вставай, — сказал он, заметив, что ты хочешь подняться. Он подошёл и опустился на колени с другой стороны, где лежал Харуки. Четыре глаза уставились на спящего младенца. Его огромные руки, способные дробить кости, протянулись к малышу. Одна из нижних рук осторожно подхватила Харуки под голову, другая под спинку. Он поднял его так легко, будто тот весил не больше пушинки, и прижал к своей груди. Ты замерла, глядя на эту картину. Король Проклятий, существо, перед которым трепетали целые провинции, держал на руках крошечного младенца с розовыми волосами. И в этом было что-то невероятное, почти божественное. Харуки шевельнулся и нахмурился во сне, но не проснулся. Сукуна смотрел на сына. Ты не видела его лица, а только профиль, но ты чувствовала, как напряжение уходит из его плеч, как его дыхание становится глубже, ровнее.— Крошечный, — сказал он, и в его голосе послышалось то, чего ты никогда не слышала. Изумление. — Как он может быть таким крошечным и таким сильным одновременно? — Он ещё вырастет, — прошептала ты, боясь спугнуть момент. — Вырастет, — повторил он, и в этом слове прозвучала сталь. — И станет величайшим. Я сделаю его величайшим.—Он ещё несколько мгновений держал Харуки, а потом осторожно, положил его обратно, поправил пелёнки и отодвинулся.— Ты хорошо справляешься. Я прикажу, чтобы тебе принесли рыбу и мясо. Ты должна быть сильной. Ему нужна сильная мать. — Я буду сильной, — ответила ты, глядя на него снизу вверх. — Ради него. Дверь закрылась. Ты перевела взгляд на сына — он спал, улыбаясь во сне, и его крошечные пальцы сжимали край пелёнки. Ты взяла его за ручку, поднесла к губам и поцеловала.— Ты слышал? — прошептала ты. — Он сказал, что сделает тебя величайшим. Но знаешь что? Ты уже величайший. Для меня.