Подарок для Короля Проклятий

После рождения Харуки дни в крепости потекли иначе. Они стали медленнее, ну, или просто ты научилась замечать в них то, чего раньше не видела. Утро начиналось с первого крика сына, он был требовательный, громкий, и не терпящий возражений. Ты кормила его, держа на руках, и смотрела, как за окном розовеет небо, как первые лучи солнца золотят ветки деревьев в саду. В такие минуты мир казался почти нормальным. Почти... Харуки рос не по дням, а по часам. Через две недели он уже уверенно держал голову, а его алые глаза с интересом разглядывали всё вокруг — бумажные стены, факелы, даже твоё лицо, когда ты наклонялась над ним. Проклятая энергия в нём пульсировала, иногда выплёскиваясь наружу, и тогда воздух в комнате становился тяжелее. Ты уже привыкла. Ты даже научилась успокаивать его — просто брала на руки, прижимала к груди и шептала что-то тихое, ласковое. И странное дело — энергия утихала. Ты почти не выходила из покоев. Лекарь велел беречь себя, и ты слушалась, ну, не потому, что боялась наказания, а потому, что теперь у тебя было ради кого жить. Харуки требовал тебя каждую минуту, и ты отдавала ему всё время: еда, сон, прогулки по саду. Этот маленький человечек с розовыми волосами и алыми глазами стал твоим смыслом жизни. Сукуна приходил каждый день, иногда по несколько раз. Он не играл с сыном, не брал его на руки, но он просто сидел рядом и смотрел. — Он улыбнулся, — сказал ты однажды, когда Харуки, лёжа на твоих коленях, вдруг расплылся в беззубой улыбке. — Ерунда, — хмыкнул Сукуна. — Он просто зевает. — Это улыбка, — настаивала ты. — Он мне улыбнулся. — Тебе, — повторил он, и в голосе послышалась странная нотка, не ревность, больше похоже на удивление. — Почему не мне? — Потому что ты не берёшь его на руки, — ответила ты, глядя на него в упор. — Он тебя не чувствует. Сукуна замолчал. Ты уже хотела пожать плечами и отвести взгляд, но он вдруг поднялся, подошёл, и не спрашивая разрешения, взял Харуки с твоих колен. Тот удивлённо крякнул, но не заплакал. Он уставился на отца своими алыми глазами и вдруг снова улыбнулся.— Зевает, — повторил Сукуна, но его руки, державшие сына, дрожали едва заметно. Ты промолчала, но улыбнулась А на следующий день случилось то, чего ты ждала и боялась одновременно. Утром, когда ты кормила Харуки, в дверь постучали — Ураумэ. Его бесстрастное лицо было, как всегда, непроницаемо, но в руках он держал свиток.— Господин велел передать, — произнёс он своим ровным голосом, — что сегодня госпожа Чисаки покинет эти владения. Ей выделена повозка и сопровождающие до ближайшего города. Навсегда. Ты замерла. Чисаки... Та, кто отравлял тебе жизнь, кто подставила, кто хотела избавиться от тебя и твоего ребёнка. Та, кто терлась о Сукуну, пока ты была беременна. Та, кто теперь стала не нужна.— Он… — начала ты, но Ураумэ перебил. — Господин сказал, что надобность в ней отпала. Вы родили здорового наследника. Он не желает больше видеть её в своих владениях. —Ты кивнула, не зная, что сказать. В груди смешалось облегчение и странная, щемящая жалость. Чисаки была твоим врагом, но она тоже была женщиной. Она тоже хотела любви, внимания, защиты. Просто выбрала для этого не те способы. — Могу я… — ты запнулась. — Могу я попрощаться с ней? — Господин не запрещал. Но предупредил: не задерживайтесь. Ты оставила Харуки на попечение старшей служанки, накинула кимоно и вышла в коридор. Ноги сами понесли к восточному крылу, где жила Чисаки. У её дверей стояли двое слуг с сундуками и они уже упаковывали её вещи. Чисаки сидела на циновке, бледная, с красными глазами. Она не плакала, а лишь застыла в какой-то пустоте, смотря в одну точку. Увидев тебя, она не вскочила, не зашипела, как обычно, только посмотрела.— Пришла позлорадствовать? — спросила она, и голос её был севшим, безжизненным. — Нет, — ответила ты, садясь напротив. — Пришла попрощаться. Чисаки усмехнулась — криво, горько, словно не веря.— Прощаться? Мы не были подругами. — Не были, — согласилась ты. — Но мы обе были наложницами одного мужчины. Она замолчала. Её пальцы трогали край кимоно.— Ты выиграла, — сказала она наконец. — У тебя есть сын. Ты ему нужна. А я… я была просто игрушкой. На время. — Ты сама выбрала быть игрушкой, — тихо ответила ты. — Ты могла быть другой. Искать своё место не через ложь и яды, а через что-то настоящее. — Настоящее? — она подняла на тебя глаза, и в них блеснули слёзы. — В этом доме нет ничего настоящего. Кроме его силы и ты это знаешь. — Есть, — сказала ты, кладя руку на сердце. — Моя любовь к сыну. Это настоящее. Она смотрела на тебя долго, будто видела впервые, а потом вздохнула и отвернулась.— Уходи. И без тебя тошно. Ты поднялась, чувствуя, что больше нечего сказать, но двери обернулась.— Чисаки. Постарайся найти своё счастье. Не здесь, в другом месте. Она не ответила. Слуги закрыли за тобой дверь. Ты пошла обратно к сыну, чувствуя странную лёгкость. Не злорадство..... Просто понимание, что одна глава закончена. Навсегда. Вечером, когда Харуки заснул, ты сидела у окна и смотрела на сад. Сукуна пришёл, как всегда, без стука. Он сел рядом, положил руку тебе на плечо.— Ты ходила к ней, — сказал он и это был не вопрос. — Да. Хотела попрощаться. — Зачем? — Чтобы она знала: я не желаю ей зла. Даже после всего. Он молчал. Его пальцы сжали твоё плечо, не больно, а просто утверждая своё присутствие.— Ты слишком добрая, — сказал он. — Это слабость. — Это сила, — возразила ты, глядя на него. — Которой у тебя нет. Он хмыкнул, но не рассердился. Просто убрал руку и встал.— Чисаки уехала, больше её не будет. Ты — моя единственная наложница. И мать моего наследника. Я не собираюсь брать других. Ты подняла на него глаза. В его четырёх взглядах не было нежности, только холодная, собственническая уверенность. Но для тебя это было больше, чем любые признания.— Спасибо, — сказала ты. — Не за что, — ответил он и вышел, оставив тебя с тихим счастьем в груди. Ты вернулась к сыну, легла рядом, обняла его. Харуки пошевелился, прижался к тебе тёплым боком и затих. За окном тихо шумел сад, а где-то далеко, за воротами крепости, скрипели колёса повозки, увозившей Чисаки прочь. Ты не желала ей зла. Только надеялась, что она найдёт свой путь. Без ядов. Без лжи. Без тебя. А у тебя был твой путь, здесь, рядом с сыном и тем, кто, возможно, никогда не скажет «люблю», но останется с тобой навсегда. С тех пор как Чисаки покинула крепость, воздух в ней стал чище. Не в прямом, конечно смысле, проклятая энергия Сукуны никуда не делась, и стены по-прежнему давили своей древней мощью. Но исчезла та липкая, ядовитая напряжённость, что висела над коридорами последние месяцы. Служанки перестали шептаться по углам, воины коситься друг на друга, и даже Харуэ, вечно спокойная, заметила перемену.— Теперь ты здесь главная женщина, дитя, — сказала она, когда ты пришла к ней в прачечную показать Харуки. Старуха бережно взяла малыша на руки, ощупала его лицо, руки, ножки и довольно кивнула. — Крепкий. Хороший мальчик. — Он уже узнаёт меня, — с гордостью ответила ты, глядя, как Харуки тянет крошечные ручки к лицу Харуэ. — Когда я вхожу, он начинает улыбаться. — Мать, — усмехнулась старуха. — Для него ты — весь мир. Дни складывались в недели, недели в месяцы. Харуки рос быстро, как бамбук после дождя. К двум месяцам он уже уверенно держал голову, к трём начал переворачиваться на живот, к четырём сидел с поддержкой. Ты удивлялась, как быстро летит время, и в то же время каждое мгновение казалось бесконечно долгим, наполненным его смехом, его требовательным плачем, его тёплыми пальчиками, сжимающими твой палец. Сукуна, как и обещал, не брал других женщин. Ты не знала, чем он заполняет ночи, когда не приходит к тебе, — возможно, тренировками, возможно, делами, возможно, просто бродит по коридорам, как призрак. Но он приходил почти каждый вечер. Сначала к Харуки. Он садился рядом с колыбелью, которую по его приказу сделали из тёмного лакированного дерева, и смотрел на сына: подолгу, молча. Иногда его рука опускалась на розовую макушку, и ты видела, как его пальцы слегка дрожат — огромные, грубые, испещрённые черными отметинами, они нежно гладили тонкие волосики младенца. А потом он поворачивался к тебе. — Ела? — спрашивал он коротко.— Спала? Он сегодня не капризничал? Ты отвечала, и он слушал, иногда задавая уточняющие вопросы. Не было в этих разговорах ни сантиментов, ни лишних слов. Но ты знала — это его способ заботиться. По-своему, по-чудовищному, но заботиться. Однажды, когда Харуки проснулся от крика — ему снилось что-то страшное, или просто живот болел, ты не поняла, ты взяла его на руки, прижала к груди и начала укачивать, напевая тихую колыбельную. Мелодия была старой, ещё из столицы, её пела тебе мать много лет назад. Ты почти забыла слова, но напев помнила. Сукуна замер в дверях. Ты не слышала, как он вошёл, ты почувствовала только его присутствие. Он не двигался, не говорил, просто стоял и слушал, как ты поёшь сыну. Когда Харуки затих, снова уснув, ты подняла голову и встретила его взгляд. В четырёх его глазах было что-то, чего ты никогда не видела — не нежность, не страсть, а что-то более глубокое, неуловимое для твоего взгляда и понимания — Что это была за песня? — спросил он. — Колыбельная, — ответила ты. — Матери пели её детям в моей родной провинции. — Спой ещё, — сказал он, и это прозвучало не как приказ, а как просьба. Ты удивилась, но не отказалась. Ты пела, глядя на спящего Харуки, и чувствовала, как его отец садится рядом, как его рука ложится тебе на плечо, тяжёлая и горячая. Ты пела о лунном свете, о спокойной реке, о том, как мать охраняет сон дитя. И в какой-то момент тебе показалось, что ты слышишь, как его дыхание становится глубже, ровнее, будто и он, Король Проклятий, находит в этой песне покой. Харуки рос и удивлял всех. Его проклятая энергия, неконтролируемая, пульсировала вокруг него, заставляя факелы меркнуть, когда он сердился. Лекари разводили руками, говоря, что никогда не видели такого сильного ребёнка. Воины шептались, что в нём течёт кровь самого Рёмена Сукуны, и это видно невооружённым глазом. Ты же видела другое. Ты видела, как он тянет ручки к свету, как замирает, слушая пение птиц за окном, как его алые глаза загораются любопытством при виде нового цветка в саду. В нём была сила — огромная, пугающая, но была и доброта, которую он впитал с твоим молоком. И ты надеялась, что этой доброты хватит, чтобы уравновесить то, что он унаследовал от отца. Однажды, гуляя по саду с Харуки на руках, ты встретила Сукуну. Он возвращался с тренировочного поля, его одежда была мокрой от пота, в воздухе пахло проклятой энергией. Увидев тебя, он остановился.— Покажи, — сказал он, протягивая руки. Ты замерла, он никогда не просил подержать сына просто так, без причины. Но ты передала Харуки отцу, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Сукуна взял малыша так, будто делал это каждый день, аккуратно, но уверенно. Харуки уставился на отца, моргнул и вдруг потянулся к его лицу маленькой ручкой. Его пальчики коснулись тёмных отметин на щеке Сукуны, и Король Проклятий замер. Он не дышал. — Он не боится, — сказал он, и в его голосе прозвучало удивление. — Все боятся. А он нет. — Он знает, кто ты, — ответила ты. — Ты его отец. Чего ему бояться? Сукуна поднял на тебя взгляд. И в этом взгляде было столько всего... Благодарность? Неуверенность? Тоска? Ты так и не поняла — Иди, — сказал он, возвращая Харуки. — Ветер сильный. Он может простыть. Ты кивнула и пошла в дом, чувствуя его взгляд на своей спине. Харуки что-то лепетал, хватая тебя за волосы, и ты улыбалась сквозь слёзы. Ты была счастлива! Несмотря ни на что! Потому что у тебя был сын. Потому что ты была нужна. Потому что даже Король Проклятий, пусть и по-своему, но любил вас. _______________________ Ты стояла на веранде своих покоев, прижимая Харуки к груди, и смотрела, как сад купается в лучах заходящего солнца. Весна вступила в свои права, ветки деревьев покрылись нежной зеленью, в воздухе пахло влажной землёй и первыми цветами. Где-то вдалеке пела птица, и этот звук был таким мирным, таким обычным, что на мгновение ты забыла, где находишься. Харуки, пригретый твоим теплом, дремал, иногда причмокивая во сне. Его розовые волосы отливали золотом в лучах заката, а длинные ресницы отбрасывали тени на пухлые щёки. Ты смотрела на него и не могла насмотреться. Твоё чудо.... Твоя жизнь.... Твоё всё.... Шаги за спиной ты узнала сразу, тяжёлые, уверенные, но почему-то сегодня более тихие, будто он специально старался не нарушать тишину. Сукуна подошёл и встал рядом, положив одну из своих нижних рук тебе на поясницу. Жест был почти невесомым для него, но ты чувствовала тяжесть и тепло этой ладони.— Спит? — спросил он негромко. — Уснул только что, — ответила ты, не оборачиваясь. — Целый день не мог успокоиться, всё требовал внимания. — Весь в меня, — усмехнулся Сукуна, и ты улыбнулась краешком губ. Вы стояли так несколько минут, молча, глядя на сад, где тени становились длиннее, а воздух — прохладнее. Харуки пошевелился, вздохнул во сне и снова затих. Ты чувствовала, как его маленькое сердечко бьётся в такт твоему.— Ты сегодня не уйдёшь? — спросила ты тихо. — Останешься с нами? Сукуна не ответил сразу. Его пальцы на твоей пояснице чуть сжались.— Останусь, — сказал он наконец-то. Это было больше, чем ты ожидала. Ты повернула голову и посмотрела на него — на его четыре глаза, в которых отражался закат, на его мощный профиль, на черные отметины, которые больше не пугали, а казались почти родными. Он не изменился.... Он оставался Королём Проклятий, жестоким и безжалостным ко всем, кроме вас. Но сейчас, в этом тихом вечернем свете, он был просто мужчиной, стоящим рядом с женщиной, которая родила ему сына. — Пойдём в комнату, — сказала ты. — Здесь уже прохладно. Вдруг простынет. Он кивнул и пропустил тебя вперёд, задержав ладонь на твоей спине, пока ты переступала порог. Харуки, почувствовав движение, снова заворочался, но ты начала тихонько напевать колыбельную, и он успокоился. Ты положила его в колыбельку из тёмного дерева. Харуки вытянулся во сне, его маленькие кулачки разжались, и ты накрыла его тонким одеялом, которое сшила сама вместе с Харуэ.— Спи сладко, мой хороший, — прошептала ты, целуя его в розовую макушку. Сукуна стоял рядом, скрестив руки на груди, и смотрел на сына. В его взгляде не было нежности — ты уже не ждала её. Но была твёрдая, спокойная уверенность и защита. Эта маленькая колыбелька, этот крошечный человечек с алыми глазами были под его охраной. И ничто в этом мире не могло им навредить.— Я приказал усилить стражу у твоих покоев, — сказал он, не отрывая взгляда от Харуки. — И во всём крыле. Никто не посмеет приблизиться. — Ты боишься за нас? — спросила ты, и в голосе твоём прозвучало удивление. — Я не боюсь, — отрезал он. — Я предотвращаю попытку разных неприятных ситуаций.—Ты улыбнулась. Пусть так, хорошо. Пусть называет это как хочет, главное, что вы в безопасности. Вечер опустился на крепость, и тьма за окном стала густой, непроглядной. Служанки зажгли масляные лампы, и мягкий свет разлился по комнате, делая её уютной почти по-домашнему. Ты села на циновку у колыбели, и Сукуна опустился рядом — тяжело, но осторожно, будто не желая разбудить сына.— Ты выносила хорошего ребенка, — сказал он, и это было уже не в первый раз. Он слишком часто это говорил... Почти комплимент! — Хорошо, что он здоров. И силен. — Ты уже говорил это, — ответила ты, прислоняясь к его плечу. — Я повторю, если захочу, — Так вы сидели — молча, прижавшись друг к другу, глядя на спящего Харуки. Временами ты ловила себя на мысли, что это похоже на сон. Что не может быть правдой. Ты — наложница Короля Проклятий, мать его наследника, и ты счастлива. Странное, невозможное счастье, которое ты нашла в самом тёмном месте, какое только можно было представить.— Харуки, — произнёс Сукуна в тишине, и это имя прозвучало как обещание. — Он будет величайшим. — Он уже величайший, — сказала ты. — Для меня. Он повернул голову и посмотрел на тебя. В его глазах, в этих четырёх алых безднах, ты увидела нечто такое, от чего замерло сердце. Не любовь — он не умел любить. Не страсть — она ушла, сменившись чем-то более глубоким. Это было признание!Той правды, которую он никогда не произносил вслух.— Ты подарила мне наследника, — сказал он. — Я этого не забуду. — Я не просила о награде, — ответила ты. — Знаю, — кивнул он и снова отвернулся к сыну. — Он хороший, — сказал ты, и в твоём голосе дрожали слёзы. — Самый хороший. — Мой, — тихо произнёс Сукуна. — Мой сын. — Он не сказал «наш». Но ты знала, что он думал иначе. За окном зажигались звёзды — первые, самые яркие, пробивающиеся сквозь тонкую пелену облаков. Харуки спал, и его дыхание было ровным и тихим. Ты сидела рядом с отцом твоего ребёнка и чувствовала, что этот момент навсегда останется с тобой. Не потому, что случилось что-то грандиозное. А потому, что ничего не случилось. Тихий вечер, семья, тихое счастье.— Сукуна, — позвала ты.— Спасибо. За то, что ты выбрал нас. Он молчал долго. Так долго, что ты уже решила — не ответит. Но ответил— Выбора не было. Ты сама вцепилась в меня.—Ты улыбнулась, вспомнив тот первый день, когда он стоял на коленях у твоих ног, уткнувшись лицом в живот. Нет, выбор был. Просто он никогда в нём не признается.— Закругляйся, — сказал он вдруг. — Завтра рано вставать. Я уезжаю на несколько дней. Ты кивнула, хотя внутри всё сжалось. Он уезжал, но всегда возвращался. Теперь ты верила в это.— Вернёшься? — спросила ты, зная ответ. — Всегда возвращаюсь, — ответил он, поднимаясь и направляясь к двери. — Спи. Он вышел, и ты осталась одна с Харуки. Лампа мерцала, отбрасывая тени на стены. Ты взяла сына на руки, прижалась щекой к его мягкой макушке и закрыла глаза.— Твой отец — дурак, — прошептала ты. — Но он нас любит, по-своему. —Харуки шмыгнул носом во сне и ты улыбнулась. За окном звёзды выстраивались в привычные созвездия. Ночь обещала быть тихой. А завтра начнётся новый день — с кормлениями, прогулками, тяжёлыми шагами в коридоре, когда Сукуна вернётся.