Букет из лилий и полыни

      Чхон Мён мог иногда слышать чужие мысли. На самом деле это было неудобно. Из-за долгого отсутствия практики он совсем забыл, как контроливровать свои силы, а в бою было не сосредоточиться, когда в голове проскальзывают не твои мысли. Со временем, конечно, он вспоминал, как контролировать себя, изредка тренировался на своих учениках, стараясь не лезть слишком глубоко в мысли парней и вовсе не прикасаясь в ученицам. Мало ли. Юноши в его додзё зачастую мало думали о чём-то странном, сосредотачиваясь на тренировках. Но это определение не относилось к одному единственному ученику. Джин Донрюн присоединился к клубу кендо ещё до прихода в эту школу Чхон Мёна, поэтому для многих был старшим. Но знали бы дети, какие мысли заполняли эту, на первый взгляд, светлую голову.       Сначала шли восторженные речи о красоте и силе, что могли смутить любого своей частично идолопоклоннической жилкой. Потом Донрюн залипал на какую-то часть тела, в мыслях пуская слюни. Ужас. Чхон Мёна каждый раз пробирало волной мурашек.       Он не понимал, кем может быть так сильно увлечён этот юноша. Чхон Мён всё пытался проследить за взглядом ученика, но как только взор его падал на тренирующихся детей, чужие мысли исчезали из головы, а сам Джин Донрюн выглядел до боли увлечённым синаем. Но со временем, конечно, стало проще ориентироваться в этих разрозненных кусочках чужой головы. Они собирались во что-то целое, пока Чхон Мён не услышал в своей голове своё же имя. Сказать, что он был шокирован, — ничего не сказать. В нём был заинтересован его ученик, какая тут может быть гордость учителя. А когда Чхон Мён полностью приписал все те восхваления себе, его сразу передёрнуло. Ну не был он таким. Не был хрупким, каким представал в глазах учника. Просто не может вернуть себе прежнюю форму. Не был таким сильным, как считал юноша. Тело иногда не слушалось его, сказались годы отсутствия движения. Не был так воодушевлён обучением кого-то, что глаза блестели от восторга. Да, ему нравилось наблюдать, когда ранее неопытные птенчики пытались взлететь самостоятельно. Но на этом всё. В остальном ленность этих школьников раздражала. Он не был так красив и безупречен на тренировках. Внешность его была посредственной. Он был демоном, как прозвали его у себя в головах другие ученики, тренирующимся без устали. Но даже этого демона можно было смутить.       Джин Донрюн стал приходить чуть раньше по выходным и на каникулах, когда утренние тренировки за неимением уроков можно было немного сдвинуть на попозже. Чхон Мён ничего не предпринимал, — и не посмел бы, этот ребёнок сам захотел себя мучить — мысли юноши не нарушали покой в голове, они оба просто занимались по утрам в тишине. Настоящей тишине. И если бы всё шло так хорошо до самого выпуска Донрюна.       Летом на втором году тот всё-таки не смог себя держать в руках, а мысли — в узде. Иногда в голове Чхон Мёна проскальзывали не его желания прикоснуться: провести рукой по тренированной спине, пропустить между пальцев длинные волосы, положить руки на плечи и притянуть к себе. И даже когда он оборачивался, чтобы взглянуть на ученика, Донрюн не прекращал думать об этом, как раньше. Наоборот, он теперь и лицо Чхон Мёна разглядывал пристально, лишь иногда отводя взгляд ради приличия. Что с ним было не так? Разве такие чувства к мастеру, тем более мужчине, это нормально? Неужели Донрюн переломился бы, вздыхая по какой-нибудь прелестной девице, а не по строгому демону кендо? Ладно, с таким личиком он бы соперничал в красоте с любой девушкой, но даже если это обязательно должен был быть мужчина, почему именно Чхон Мён? В клубе, в школе, да во всём мире рыбы больше. А юноша лишь в мыслях сох по мастеру, тогда как мог действовать с любым другим человеком. Неужели не хотел чего-то большего? Раз так, можно ли было спугнуть этого негодяя?

***

      Зря Чхон Мён думал, что юноша боится и из-за этого медлит. За летние каникулы Джин Донрюн вытянулся, стал выше мастера и, кажется, обнаглел сверх меры. Он ничего не делал только потому, что не хотел осквернять додзё, паршивец. Возможно, Чхон Мёну так не везло, но теперь он достаточно часто встречал своего ученика случайно, вне школы. Однажды ночью ему внезапно захотелось сладкого, а домашние запасы кончились. И хоть зарплата учителя не позволяла жить на широкую ногу, сейчас у него было достаточно средств для чего-то такого, как небольшие закупки новых интересных сладостей. Раньше такого не было, сладкое достать было трудно, а сам Чхон Мён и не думал, что что-то может быть вкуснее горячей крови. Теперь он ходил между полками, набирая в корзину, что висела на локте, разные угощения, как знакомые, так и новые. Чапсальттоки с пастой из красных бобов, якква и печенье с шоколадной крошкой, клубничные и персиковые желе. Чхон Мён потянулся также за любимыми ходжугваджа, забросив в корзинку сразу две упаковки. Вкус знакомых сладостей немного изменился, но это не шло ни в какое сравнение с тем, как изменился сам мир за время его… отсутствия. Погрузившись в свои мысли, Чхон Мён вздрогнул, когда в голове пронеслись не его слова.       «Мастер?» — у самого начала стеллажа стоял Джин Донрюн с пластиковой коробочкой хурмы. Чхон Мён обернулся, лицо его вытянулось в удивлении. Кто вообще пойдёт ночью за хурмой? — «Сладости?» — ещё не хватало, чтобы кто-то из учеников узнал, каким сладкоежкой был их мастер. Донрюн подошёл ближе и убедился, что не ошибся.       — Добрый вечер, мастер — ученик слегка поклонился, разглядывая содержимое корзинки. То, как его привычно назвали мастером, было странным. Он всё еще не привык.       — Мы вне додзё, хватит этого, — Чхон Мён поводил руками в воздухе, как раз описывая «это». И хоть Донрюн поступил, как следовало итекету, ему это не понравилось. Немного скосив глаза, Чхон Мён начал бурчать себе под нос. — Никогда не думал, что обзаведусь учениками, — он нахмурился и почесал затылок. — Да и я не настолько старый, чтобы требовать постоянно говорить уважительно, — верно, сейчас по документам ему было всего двадцать пять.       Джин Донрюн немного подвис, про себя обдумывая слова мастера. Как же можно было обращаться к нему теперь? Но, отвечая на этот вопрос, что практически сорвался с чужих губ, Чхон Мён вскинул бровь.       — По имени, обращайся по имени. Разница в каких-то восемь лет — ничто, — глаза Донрюна округлились. Выросший в обычной корейской семье, он не мог поверить, что здесь могли жить и такие люди, как его мастер.       С той ночи поздней осенью один из учеников Чхон Мёна начал называть его по имени иногда вслух, находясь один на один, и практически всегда про себя. Но к этому всему добавились сладости, неожиданно выпадающие из шкафчика мастера во время обеденного перерыва. Иногда это была коробочка с клубничными поки. Иногда — его любимое печенье в виде склрлупы грецкого ореха. Почти каждый день его ждал какой-то подарок. Что же, отказываться было бы пустой тратой вкусностей, так что Чхон Мён даже привык к такому.       Но одна ситуация стала пощёчиной среди наполненных сладким будней. Третий год Джин Донрюна подходил к концу, листья оказалисьветра становились холоднее. Сейчас третьегодки больше были сосредоточены на грядущих экзаменах, не посещая тренировки вовсе. В додзё стало более пусто. Привыкший за год к ежедневным подаркам от ученика, — догадаться было несложно — Чхон Мён вздыхал каждый раз, открывая свой шкафчик в обед. Он точно скатился. Как какой-то мальчишка смог ввести в привычку постоянные сладости? Сейчас мастер просто стоял в тёмном углу мужской раздевалки, сверля взглядом деревянную дверцу. Тут створка двери отъехала, а в проёме появился юноша, который долгое время отсутствовал и сейчас чувствовал себя вором, который, в прочем, ничего воровать не собирался. Наоборот, он тихо подошёл к тому самому месту, куда из угла падал взгляд Чхон Мёна, достал из своей сумки упаковку с печеньем и оставил внутри. Разве что, развернувшись, юноша, а точнеее Джин Донрюн, вздрогнул под взглядом мастера, которого заметил только сейчас.       — Что бы это могло значить? — Чхон Мён приподнял бровь, скептически осматривая ученика. Тот залился краской — щёки, нос, уши и даже лоб с шеей порозовели. До ушей донёсся ускоренный ритм чужого сердца. — Чего так взволнован? Не признаваться же в чувствах ты сюда тайком пришёл? Я думал, давно привык уже таскать мне что-то вкусное, — лицо юноши окончательно покраснело.       Донрюн сделал пару шагов ближе к мастеру, становясь перед ним и практически нависая сверху: «Он точно знает о моих чувствах, но ничего не скажет больше?» Чхон Мён на таких мыслях вздохнул. Ну что за балбес? С лёгкостью оттолкнув от себя высокого юношу, он отошёл к своему шкавчику, достал из пакета печеньку и развернулся к выходу, жуя.       — Чтобы получить на что-то ответ, сначала нужно задать вопрос, Донрюн. Я ничего не слышу — ничего и не говорю, — глаза ученика теперь походили на два серебряных блюдца. Тот даже немного приоткрыл рот, собираясь что-то сказать, но его прервал звук закрывающейся створки двери. Иногда с чтением мыслей было так сложно.