Больница ложных надежд

Вечер сгущался, обволакивая комнату тенями. Помни – вот как её звали в этом странном, ныне ушедшем мире, – резко, с болезненным вздохом очнулась. Гудящая, пульсирующая боль пронзала череп, словно его сдавили стальными тисками. Ощущая нестерпимое давление и тошнотворное головокружение, она в поспешной, панической попытке освободиться, сорвала с головы громоздкие очки виртуальной реальности. Она отшвырнула их в приступе необъяснимой, животной ярости. Пластиковый корпус ударился о край письменного стола с хрустким, оглушительным треском, разлетевшись на мелкие, блестящие осколки по светлому деревянному полу. Громкий звук, такой реальный и окончательный, заставил её вздрогнуть. Помни тяжело, прерывисто дышала, как после долгого бега, прижимая ладони к вискам. Её сердце колотилось в груди, как пойманная птица. Она не верила происходящему, не смела поверить, что эта комната – не очередная, более изощрённая ловушка Кейна. Паника медленно отступала, сменяясь острой, режущей тревогой. Как только сознание немного прояснилось, она лихорадочно начала ощупывать своё тело. Тонкие, настоящие пальцы, кожа, пульсирующая кровь – не резиновая перчатка, не марионеточная ткань. Она повернула запястье: ни швов, ни молний, ни пиксельных искажений. Это было её собственное тело, то, которое она помнила смутно, словно из очень старого, выцветшего сна. Она осторожно огляделась. Квартира была идеально, пугающе чистой и нетронутой. Свет от уличного фонаря проникал сквозь занавески, высвечивая привычные, обыденные предметы: стопка книг, чашка на тумбочке, свернутый плед. Всё выглядело так, будто она лишь пару минут назад сняла очки после игровой сессии, будто целый год сюрреалистического кошмара не имел места быть. Помни встала, ощущая странную неуклюжесть и непривычную тяжесть своего человеческого тела. Она прошла в гостиную, чувствуя под ногами твёрдость паркета, а не податливую, вечно меняющуюся текстуру цифрового цирка. Её взгляд упал на настенный календарь с изображением горного пейзажа. Он был открыт на странице октября и застыл на дате 17-е число. Девушка начала искать свой мобильный телефон. Он лежал под грудой журналов. Когда экран засветился, ослепляя глаза, не привыкшие к такому яркому, чёткому свету, дата в правом верхнем углу повергла её в шок: Суббота, 18-е число. Она пробыла там… всего лишь сутки? Её губы дрогнули, а затем из горла вырвался хриплый, надрывный крик, больше похожий на рычание: — Что?! Какого чёрта?! Я там ГОД, ГОД, чёрт возьми, провела! Год в этом липком, сюрреалистическом аду! Какие сутки?! Она рухнула на диван, обхватив голову руками. Был поздний вечер субботы, на часах 23:45. Завтра — воскресенье, никуда не нужно. Это означало, что у неё есть целый, нетронутый день, чтобы попытаться переварить и уложить в сознании всё, что произошло, чтобы убедиться, что она не сошла с ума. Но сейчас, в этот момент, истощенная психически и физически, она чувствовала только голод – настоящий, физический, а не цифровой – и нестерпимое желание забыться во сне. Она нашла на кухне вчерашнюю сдобную булочку с корицей и заварила крепкий, ароматный чёрный чай. Вкус настоящей еды и теплая сладость напитка показались ей блаженством после вечной, безвкусной цифровой пищи. Удовлетворив первый голод, она, не разбирая постели, рухнула на кровать. Сон был глубоким и тяжёлым, но не кошмарным. Ей снились яркие, детализированные воспоминания из Большого Цифрового Цирка. Ни монстров, ни экзистенциального ужаса, ни панического поиска выхода. Просто фрагменты быта: сюрреалистические пейзажи, глупые игры Кейна, общие обеды, бесконечные разговоры с Рэгги, грусть Гэнгл... Просто воспоминания. Вот только главную роль в каждом из них, незримо или явно, отыгрывал Джекс — фиолетовый кролик-мудак, циничный и высокомерный. Тот самый, который так странно и сильно притягивал к себе, пробуждая в ней что-то новое и путаное, но при этом так старательно, с показным равнодушием, пытался её оттолкнуть. Утром она проснулась от луча солнца, пробившегося сквозь занавески. Она долго лежала, глядя в потолок, впитывая непривычную тишину, прерываемую лишь далёким шумом проезжающих машин. Просто думала. Завтракать не хотелось. Вся эта настоящая, человеческая еда – хлеб, масло, сыр – уже так надоела ей за тот несуществующий, долгий год в цирке, где она, по сути, не могла наслаждаться ничем. Это было иррационально, но голод отсутствовал. — Интересно, а где сейчас Джекс? — прошептала она в тишину. Её голос звучал настоящим, грудным, а не звонким, мультяшным писком. — Мы ведь выходили из комнаты вместе, почти одновременно, а по итогу оказались раздельно... А мы ещё встретимся?.. Из позы «звезды» — раскинувшись на всю кровать, она медленно перекочевала в позу «эмбриона», свернувшись на боку. — Как там остальные? Рэгги, Гэнгл, Зубл, Королёр... Может, они тоже вышли? — мысли мелькали быстрее, чем она могла их осмыслить. — Интересно, а цирк окончательно сломался? Или Кейн уже нашел, либо найдёт, новых... игрушек? Эти, и многие другие, мучительные, невыносимые вопросы не оставляли её в покое. Они терзали, мучили и снова мучили, создавая в её душе странную, болезненную зависимость от этого кошмара. Она словно ощущала фантомную связь с теми, кто остался там, запертыми в коде. К полудню, в процессе этого мучительного самокопания, вернулись и более прозаичные воспоминания. Она вспомнила, что её настоящее имя — Кристина, вспомнила свой домашний адрес, название своей работы и даже марку кофе, который любила пить по утрам. Оказалось, что завтра, в понедельник, ей нужно было на работу — она работала бухгалтером в небольшой сети супермаркетов. Ей показалось немного странным, даже пугающим то, что при перемещении обратно в реальный мир она, по сути, забыла то же самое, что и при перемещении в цирк: своё имя, окружение, профессию. Словно переключатель реальности стирал личные данные. «Ну да ладно, это уже не важно», — подумала Кристина, пытаясь отмахнуться от этого жуткого совпадения. Только поздним вечером она заставила себя встать, чтобы приготовить и съесть что-то более существенное. Было невероятно странно ощущать себя живым человеком – настоящую, осязаемую боль от пореза пальца, нарастающее чувство голода, усталость мышц. Теперь она не была цифровой марионеткой Кейна, вечно парящей и неуязвимой. Она была Кристиной. Настоящим, живым, свободным человеком. Это осознание безумно, до слёз, радовало её. На утро следующего дня Кристина, тщательно одевшись и нанеся лёгкий макияж, с невероятным, давно забытым энтузиазмом отправилась на работу. Давно она не была настолько счастлива от того, что опять идёт на эту чёртову, скучную, но такую реальную работу. День пролетел незаметно, погрузив её в водоворот цифр, отчётов и звонков, от которого она успела радикально отвыкнуть. Она удивительным образом почти не вспоминала о цирке. Будни шли своим чередом, наступая на пятки, забивая голову не маниакальными мыслями о Джексе и их возможном спасении, а текущими проблемами — квартальным отчётом, новыми туфлями, планами на отпуск. Цирк начал забываться, словно неудачный, дурной сон, постепенно стираясь из памяти. Конечно, иногда, перед сном, она вспоминала про тот кошмар, но это была уже не та навязчивая, маниакальная одержимость, что мучила её в первые дни. С каждым днём, каждым отчётом и каждым обычным обедом её связь с той реальностью ослабевала. Время шло, месяцы сменялись, всё происходило своим чередом. Цирк больше не всплывал в её жизни. И он не всплывал бы дальше, если бы Кристина не решила, как всегда, сократить дорогу через знакомый, но тёмный переулок. Летний вечер. Воздух был тёплым и влажным после дневной жары. Кристина шла по узкому переулку, освещённому лишь тусклым светом далёкого фонаря. Она была полностью поглощена своими мыслями, взвешивая, что лучше приготовить на ужин: хрустящую, ароматную жареную картошку или лёгкий, овощной суп. Да вот, судьба, кажется, решила иначе. Погружённая в эти бытовые размышления, она не услышала шагов за спиной. Секунда — и она ощутила, как чья-то сильная рука обхватила её шею, прижимая к носу что-то влажное и едкое. Тряпка, пропитанная хлороформом, резко ударила в обоняние. Кристина задохнулась от резкого, химического запаха. Она попыталась кричать, но могла лишь издавать сдавленные, хриплые звуки. Она отчаянно, но бесполезно дёрнулась, силясь вырваться из стальной хватки, но ядрёный, дурманящий запах быстро делал своё дело. Сознание поплыло, края зрения сузились. Последнее, что она увидела, прежде чем мир погрузился в бархатную, беспросветную тьму, было блестящее отражение чего-то фиолетового в луже на асфальте. И ей показалось, что она услышала тихий, насмешливый голос, прошептавший: — С возвращением, Помни.